the anesthesia made me do it

Сообщение приходит в 10:38 в четверг. Джейн: Срочная операция на зуб мудрости завтра утром. Родители блять в Белизе. Ты можешь в это поверить? Илья, потный после тренировки, пялится в телефон, стоя в раздевалке. Сокомандники вокруг него щебечут о чьей-то новой стрижке, пока он уже занимается подсчетами. До Монреаля два часа пути. У него игра в понедельник, но завтра пятница, и у них выходной. Лили: Я приеду. Три точки появляются, исчезают и появляются снова. Джейн: Ты не должен Лили: Чш Джейн: Илья Лили: Я уже собираю вещи Это ложь. Он все еще в экипировке, и Зейн Будрам в другой части комнаты награждает его взглядом, который говорит, что он знает, что что-то намечается. — Что? — Илья приподнимает бровь. — У тебя это лицо. — Какое лицо? — Какое всегда, когда ты получаешь сообщения от Джейн. — Зейн ухмыляется, всезнающе и бесяче. — Чего она хочет? — Ничего. Займись своей жизнью. — Ага, — Зейн смеется и отворачивается к своему шкафчику. Илья быстро принимает душ и еще быстрее закидывает вещи в сумку, когда оказывается в квартире. Он в пути уже к полудню, барабанит пальцами по рулю, пока перед ним мелькает мрачный зимний день Квебека. Шейн отправляет ему сообщение с адресом клиники, — какое-то модное место в центре Монреаля, операция в котором, скорее всего, стоит бешеных денег, — а затем адрес своего жилого комплекса, который Илья уже помнит наизусть, но ничего не говорит. Лили: Во сколько операция? Джейн: 8 утра. Я не должен ничего есть после полуночи, как ебаный гремлин. Илья фыркает. Шейн становится немного странным, когда нервничает, чаще матерится, еще чаще отпускает глупые шутки. Это одна из его любимых версий Шейна. Лили: Я приеду в 2:30 Джейн: Подержать мою руку? Лили: Если хочешь. Снова три точки. Джейн: Да. Я хочу. В груди Ильи происходит что-то глупое и теплое.

—

Он добирается до Монреаля в 2:36 и идет прямо к дому Шейна — приятному жилому комплексу в Плато, с кирпичным фасадом и растениями в лобби. Консьерж его узнает — может из-за хоккея, а может из-за того, как часто он тут бывает, — и машет рукой, не сказав ни слова. Шейн открывает дверь в спортивных штанах и старой футболке Вояджерс, его волосы влажные после душа. Он выглядит устало, челюсть с правой стороны уже немного отекла. — Хэй, — говорит он. — Хэй, — Илья бросает сумку и притягивает Шейна в объятие, вдыхая запах его шампуня. Тот моментально расслабляется и прижимается лицом к плечу Ильи. — Спасибо, что приехал, — бормочет он куда-то в ключицу. — Конечно я приезжаю, — Илья отстраняется, чтобы посмотреть на него. — Насколько все плохо? — Пиздец как отвратительно, — Шейн осторожно трогает свою челюсть. — Вырос в бок. Дантист сказал, что если я буду ждать еще, то он заденет нерв или типа того. — Страшно. — Да. Такой Шейн, обеспокоенный и мягкий, выглядит моложе. Илья хочет укутать его во что-то и защитить от всего, и от коренных зубов тоже. — Ты обедаешь? — спрашивает Илья. — Я не должен ничего есть после полуночи, помнишь? — И? Сейчас только три. Пойдем, я сделаю тебе что-то. Кухня Шейна организована в одержимой манере, каждая баночка подписана, в холодильнике — контейнеры с расфасованными ингредиентами для отдельных блюд. Илья находит яйца, сыр и овощи и без дальнейших вопросов начинает готовить. Шейн сидит на тумбочке, оперевшись подбородком на руку, и наблюдает за ним. — Ты не обязан это делать, — тихо говорит Шейн. — Я хочу, — Илья оглядывается через плечо. — Прекрати быть страдальцем. Дай мне позаботиться о тебе. У Шейна очаровательно краснеют уши. — Хорошо. Они едят яичницу с тостами, сидя за стойкой и соприкасаясь коленями. Шейн рассказывает ему о пропущенной тренировке, о том как тренер Терио всыпал ему за то, что он поздно ему позвонил, но сказал взять отгул до конца недели. Илья рассказывает о новой девушке новичка из их комнаты, которая, очевидно, очень озабочена его диетой. — Она звучит жестко, — говорит Шейн. — Она милая. Просто… много мнения по поводу углеводов. Шейн смеется, и этот звук наполняет кухню, от чего у Ильи что-то тянет в груди. После ужина они бок о бок чистят зубы в ванной — Шейн безумно аккуратен и морщится каждый раз, когда зубная щетка приближается к проблемной зоне. Они рано ложатся в кровать, потому что Шейну нужно встать в шесть утра, и Илья устраивается у него за спиной, перекидывая одну руку через талию. — Я рад, что ты здесь, — шепчет Шейн в пустоту. Илья целует заднюю часть его шеи. — Я тоже.

—

Кабинет хирурга-стоматолога оформлен в агрессивно-бежевых тонах и пахнет антисептиком. Шейн заполняет бумаги слегка трясущимися руками, Илья сидит рядом с ним в комнате ожидания, их бедра прижимаются друг к другу. — Мистер Холландер? — К ним выходит медсестра в фиолетовой хирургичке. — У нас для вас все готово. Шейн встает, и Илья встает вместе с ним. — Вы можете пойти с ним, пока мы не поставим капельницы, — говорит медсестра с улыбкой, будто догадываясь, что Шейну необходима поддержка. Операционная маленькая и холодная. Шейн усаживается на стул, и Илья встает рядом, держа его за руку, пока сестра подготавливает капельницу. — Вы почувствуете укол, — говорит она. Шейн едва вздрагивает, но его хватка становится крепче. К ним заходит хирург, — доктор Беланже, среднего возраста и с внешним видом профессионала, — и начинает объяснять процессы процедуры на английском с легким французским акцентом. — Мы выпустим его где-то через сорок пять минут, — говорит доктор Илье. — И после ему нужно будет восстановиться где-то в течение получаса, прежде чем вы сможете отвезти его домой. — Я остаюсь с ним? — спрашивает Илья. — После того, как он проснется — да. Но не во время операции. Илья смотрит на Шейна, который уже выглядит немного вяло из-за чего-то, что в него вводят через капельницу. — Ты будешь в порядке, — говорит Илья. — Ммм. Да, — слова Шейна начинают сливаться в пятно. — Ты хорошенький. Медсестра ухмыляется. Доктор Беланже выглядит позабавлено. — Очень хорошенький, — продолжает Шейн, сверля Илью взглядом так, будто только что осознал этот факт. — Тебе когда-нибудь говорили? Ты должен… ты должен знать. — Хорошо, Ромео, — по-доброму прерывает его медсестра. — Давай дадим лекарству подействовать. Илья еще раз сжимает руку Шейна и силой заставляет себя уйти в комнату ожидания с отвратительным кофе и еще более отвратительными журналами. Он пишет Зейну: Она на операции. Зейн: Она будет в порядке. Илья: Я знаю. Зейн: Такая заботливая мамочка. Илья: Отъебись. Но он улыбается в экран своего телефона, и пожилая женщина, сидящая напротив него, замечает это и улыбается в ответ. Через сорок семь минут появляется доктор Беланже. — Все сделано, — говорит он. — Прошло очень гладко. Сейчас он просыпается, если вы хотите вернуться. Илья следует за ним через дверной проем и в конец коридора к зоне для восстановления с несколькими койками, огороженными друг от друга шторками. Шейна расположили в последней, он все еще лежит на стуле, за его щеки засунута скрученная марля, что делает его похожим на бурундука. Его глаза открыты, но взгляд не сфокусирован. — А вот и он, — тепло говорит та же медсестра, на ее бейджике написано “Габриэль”. — Шейн, твой друг здесь. Взгляд Шейна переключается на Илью, и он широко распахивает глаза. — Оууу, — тянет он, звук выходит глухим из-за марли. — О, нет. — Что не так? — Илья обеспокоенно подходит ближе. — Ты такой… — Шейн неопределенно обводит рукой все его тело. — Посмотри на себя. Это проблема. Габриэль точно пытается не смеяться. — Он все еще немного не в себе, — говорит она. — Требуется некоторое время, чтобы анестезия спала. — Я не не в себе, — протестует Шейн. — Я говорю правду. Ты… — он снова указывает на Илью. — У тебя есть лицо. Нечестное лицо. — Хорошо, — Илья садится на стул рядом с ним, закусывая губу, чтобы сдержать улыбку. — Спасибо. — Не благодари меня. Это не комплимент. Это жалоба. — Шейн ерзает, пытаясь подтянуть себя выше. — Ты не можешь просто… ходить в таком виде. Это отвлекает. Я пытаюсь играть в хоккей, а ты там такой… — он машет рукой. — … такой… высокий и со скулами. — Он точно все еще под действием лекарств, — говорит Габриэль, проверяя показатели Шейна. — Это нормально. Какие-то люди становятся эмоциональнее, а какие-то — болтливее, — она ухмыляется. — Кажется, Шейн из болтливых. — Я не болтливый, — возмущенно говорит Шейн, что абсолютно не подтверждается, когда он сразу же продолжает говорить. — Я просто честный. Я думаю, лекарства делают тебя честным. Ты знал это? Я читал. Анестезия отключает твою… штуку с фильтром. Ту, которая не дает тебе говорить правду. — Ага, — теперь Илья открыто ухмыляется. — Так что когда я говорю, что ты самый красивый человек, которого я видел, и что иногда я смотрю на тебя и забываю, как дышать, это правда. Медицинская правда. — Медицинская правда, — повторяет Илья. — Да, — Шейн кивает и сразу морщится. — Ау. Мое лицо болит. — Я знаю, солнышко. — ласковое прозвище соскальзывает с его губ раньше, чем Илья может это предотвратить, и брови Габриель чуть приподнимаются, прежде чем она возвращает своему лицу нейтральное, профессиональное выражение. — Сол-ныш-ко, — мечтательно повторяет Шейн. — Ты назвал меня маленьким солнцем. Это… ты обычно не делаешь этого на публике. Мы на публике? — Немного. — Оу, — Шейн осматривает палату для восстановления, как будто видит ее впервые. — Где мы? — Стоматолог. — Почему? — У тебя была операция. — О, точно! — Шейн аккуратно прикасается к своему лицу. — Зуб мудрости. Я теперь мудрее. Мудрый Шейн. Это я. Габриэль едва держит себя в руках. — Хорошо, Шейн, сейчас я пройдусь по послеоперационным инструкциям с твоим другом, ладно? — Он не мой друг, — тут же говорит Шейн. У Ильи что-то обрывается внутри на секунду, прежде чем Шейн продолжает. — Он мой парень. Тайный парень. Потому что мы играем в хоккей, и все бы странно отреагировали на это. Но он… — Шейн тянется вперед и берет Илью за руку. — Он лучший. Лучший парень. Даже несмотря на то, что он играет за Оттаву, и я считаю это личным оскорблением. — Поняла, — тепло говорит Габриэль, в ее голосе не слышно ни капли осуждения. — Тогда твой парень убедится, что ты следуешь инструкциям. Она проходится по списку: только мягкая еда, никаких трубочек, прикладывать пакеты со льдом на двадцать минут с двадцатиминутными перерывами, обезболивающие каждые шесть часов, никаких интенсивных нагрузок. Илья кивает, отмечая что-то в уме для себя, и старается не думать слишком сильно о том, что Шейн только что открыл их ориентацию перед медсестрой, пусть ее, кажется, и не заботит этот факт. — Могу я забрать его домой? — Еще несколько минут. Давайте для начала убедимся, что он может встать без головокружения. — Габриэль помогает Шейну подняться на ноги, и тот, пусть и пошатываясь, но встает прямо. — В прядке, — бормочет Шейн. — Сильные ноги. Хоккейные ноги. — Очень сильные, — соглашается Илья. Они выходят в комнату ожидания, в которой Шейн отказывается от предложенной Габриэль коляски, и вместо нее почти всем весом опирается на Илью, пока они идут. — Ты хорошо пахнешь, — говорит он Илье в плечо. — Тебе кто-нибудь говорил? Тебе надо его закупорить. Парфюм Розанов. Люди бы его купили. Я бы купил. — Тебе не нужно его покупать. Ты можешь нюхать меня бесплатно. — Лучший парень, — вздыхает Шейн. Шейн шлепается на пассажирское сиденье машины, его щеки все еще раздуты из-за марли, к одной из них прижат пакет со льдом. Илья заводит двигатель и выезжает в сторону квартиры Шейна. — Я не чувствую свое лицо, — объявляет Шейн. — Это лекарства. — Это странно. Как будто моего лица там нет. Может быть у меня больше нет лица, — он тычет себя в щеку. — Не-а, есть. Просто онемевшее. — Не трогай. — Ты властный. — Кто-то же должен быть. Шейн замолкает на, приблизительно, тридцать секунд. — Ты считаешь меня смелым? Илья быстро бросает взгляд в его сторону. — Что? — Смелым. Ты считаешь меня смелым? Потому что я не чувствую себя смелым. Я чувствую, что постоянно чего-то боюсь. Что люди узнают о нас. Что я недостаточно хорош. Что однажды ты проснешься и поймешь, что заслуживаешь лучшего. Илья крепче обхватывает руками руль. — Шейн— — Знаю, знаю, я не должен этого говорить. Но анестезия сделала меня честным, помнишь. Медицинская правда. — голова Шейна мотается по окну. — Ты мог бы встречаться с кем угодно. Ты, блять, Илья Розанов. А я просто… Я просто какой-то парень из Канады, который хорошо играет в хоккей. — Ты не “просто какой-то парень”, — интонация выходит жестче, чем Илья намеревался. — Ты Шейн Холландер. Ты лучший игрок, которого я знаю. И да, ты смелый. Охуеть какой смелый. — Я не чувствую этого. — Но так и есть. Верь мне. Остановившись на красном светофоре, Илья тянется к Шейну и берет его за руку. Шейн переплетает их пальцы и не отпускает, пока они не въезжают на парковку в его доме.

—

Довести Шейна до квартиры — то еще приключение. У него больше не кружится голова, но он болтливый, ласковый и постоянно останавливается, чтобы сказать что-то Илье. — Это лифт, в котором я впервые понял, что влюблен в тебя, — говорит он, когда перед ними задвигаются двери. Илья моргает. — Что? — Ты приехал ко мне, и мы были одни где-то, типа, тридцать секунд, и ты посмотрел на меня и улыбнулся, и я подумал, оу, блять, я влюблен в него. Это проблема. Дверь лифта открывается на этаже Шейна. — Ты никогда не рассказывал мне это, — говорит Илья. — Ну, это было страшно! Ты пугающий, когда красивый. — Я не пугающий. — Пугающий. Ужасающий, — Шейн возится с ключами от двери. Илья нежно отбирает их и отпирает дверь сам. — Как очень привлекательный хищник. Горячий лев. — Горячий лев. — Да. Внутри квартиры Илья усаживает Шейна на диван, обкладывает его подушками и вручает пакет со льдом, стакан воды и прописанные хирургом лекарства. Шейн послушно проглатывает таблетку и пытается что-то сказать, несмотря на марлю. — Как долго мне ходить с этим во рту, — спрашивает он, слова выходят искаженно. — Медсестра сказала еще двадцать минут. — Фу. Мне не нравится. На вкус как кровь. — Я знаю, прости. Шейн тянется к пульту от телевизора, а потом, кажется, забывает, что он делает. Его глаза медленно переключаются на Илью, который сидит на кофейном столике перед ним. — Ты останешься? — спрашивает Шейн. — Не только сегодня. В смысле… навсегда. У Ильи в горле встает ком. — Навсегда — это долго. — Я знаю. Это ровно столько, сколько я хочу тебя. — взгляд Шейна абсолютно искренний, даже затуманенный медикаментами. — Я люблю тебя. Я уже говорил? — В лифте. — Ну, это все еще правда. Очень. Самая правдивая вещь, — он тормозит. — Мне будет так стыдно из-за этого потом. — Тебе не должно быть стыдно. — Легко тебе говорить. Это не ты признаешься в своих чувствах, звуча при этом как бурундук. Илья не может сдержать смех. — Ты очень милый бурундук. — Милый, — Шейн морщит нос и тут же вскидывается. — Ау. Не могу кривляться. Я забыл. — Никаких кривляний. — Тебе нравится. — Немного. — Засранец, — говорит Шейн, но все равно улыбается через марлю. Через двадцать минут Илья помогает ему убрать ее — осторожно, нежно, пока Шейн издает жалостливые звуки. — Вот так, — говорит Илья, когда заканчивает. — Лучше? — Нет. На вкус отвратительно. — Хочешь прополоскать соленой водой? — Медсестра запретила первые двадцать четыре часа. — Тогда обычной? Шейн кивает и позволяет Илье принести ему стакан. Он полощет рот и сплевывает в тазик, который Илья держит для него, и, да, это точно не очень привлекательно, но Илья обнаруживает, что ему все равно. Вот что вы делаете для любимого человека. Вы держите ему тазик, куда он сплевывает окрашенную кровью воду, и даже не моргаете. — Хорошо, — говорит Шейн, когда заканчивает. — Что теперь? — Теперь ты отдыхаешь. — Я не устал. — Шейн. — Не устал! Лекарство делают меня активнее или типа того. Гипер, — он начинает подниматься с дивана, как будто хочет доказать то, что сказал. Илья кладет руку ему на плечо. — Куда ты идешь? — Я не знаю. Куда-нибудь. Куда угодно. Я чувствую потребность в движении. — У тебя только что была операция. — Типа, час назад. Теперь я в порядке. — Ты не в порядке. Ты под кайфом. Шейн обдумывает это. — Может быть чуть-чуть. Но в хорошем смысле. Когда все вокруг интересное, острое и ты здесь, и я рад этому. Я очень рад. — он сияет, поворачиваясь лицом к Илье. — Ты знал, что я рад? — Я начинаю догадываться. — Отлично, — Шейн хватает Илью за руку и тянет его на диван рядом с собой. — Посиди со мной. — Я сижу. — Ближе. Илья сдвигается так, чтобы их бедра были прижаты друг к другу, и Шейн кладет голову ему на плечо. Эта поза, кажется, устраивает его, судя по довольному хмыку. — Расскажи мне что-то, — говорит Шейн. — Например? — Я не знаю. Что угодно. Мне нравится твой голос. Его приятно слушать. — Мой голос приятный? — Очень приятный. Сексуальный. Илья фыркает. — Хорошо. — Правда! Особенно когда ты говоришь по-русски. Я не знаю, что именно ты говоришь, но мне все равно, потому что звучит классно. — Что ты хочешь, чтобы я рассказал? Шейн задумывается, его лицо сосредоточенно морщится. — Расскаже мне о… о том, когда ты понял. — Понял что? — Что любишь меня. Оу. Этого Илья не ожидал. — Ты не обязан, — быстро говорит Шейн, как будто он боится, что попросил слишком много. — Я странный. Лекарства— — Нет, — прерывает его Илья. — Я хочу рассказать тебе. Шейн замолкает, ожидая. — Это было после матча в январе, — начинает Илья. — Помнишь? Когда вы забили гол в овертайме и обыграли нас. — Я помню. — Все были в ярости. Мои сокомандники, тренеры. Я тоже был в ярости, по началу. Но потом я увидел тебя на льду, как ты празднуешь со своей командой, и ты выглядел таким счастливым. По-настоящему счастливым. И я подумал: я хочу делать его таким счастливым. Я хочу быть человеком, из-за которого он так улыбается. — Илья тормозит. — Тогда я понял. Шейн пялится на него, его глаза поблескивают. — Не плачь, — встревожено говорит Илья. — Я не плачу. Это таблетки. Они делают меня нестабильным. — Нестабильным? — Эмоциональным. Не важно, — Шейн шмыгает носом и утирает глаза. — Ты правда понял именно тогда? — Да. — Даже несмотря на то, что я обыграл тебя? — Особенно потому, что ты обыграл меня. Мне нравится, насколько ты хорош. Мне нравится, что ты для меня — вызов. Я не хочу чего-то легкого. Я хочу тебя. Шейн издает что-то среднее между смешком и всхлипом. — Ладно, теперь я точно плачу. Спасибо. — Ты спросил. — Да, спросил. Виноват. — Но он улыбается, даже когда слезы начинают течь по его щекам. Он сворачивается калачиком сбоку от Ильи, не забывая про больную челюсть. — Я собираюсь поспать. — Хорошо. — Не уходи. — Я не уйду. — Пообещай. — Обещаю. Дыхание Шейна выравнивается за считанные минуты, его тело, тяжелое и теплое, прижимается к Илье. Дневное солнце просачивается через окна, подсвечивая пространство вокруг них золотом. Илья думает о родителях Шейна в Белизе, о том, что они, скорее всего, хотели бы быть сейчас здесь, но не могут. Он думает о том, как Шейн написал ему, уже паникуя, и доверился ему настолько, чтобы позволить приехать. Он думает о том, как они прячут это от всего мира, потому что так легче, безопаснее. Но здесь, в квартире Шейна, когда он сам пускает слюни ему на плечо, ничто не похоже на тайну. Это самое откровенное, что Илья когда-либо делал. Его телефон вибрирует. Зейн: Как она? Илья: Под кайфом. Очень разговорчивая. Зейн: Ха. Позаботься о своей девочке. Илья: Позабочусь. Илья откладывает телефон в сторону и дает себе отключиться, сосредотачиваясь на устойчивом сердцебиении Шейна против собственных ребер.

—

Шейн просыпается через два часа, вялый и дезориентированный. — Сколько время? — бормочет он. — Почти четыре. — Господи, — он медленно садится, прикасаясь к своей челюсти. — Теперь она болит. — По расписанию ты должен выпить еще таблетку. Илья приносит ему лекарство и воду и наблюдает, как он, поморщившись, глотает его. Лицо Шейна вздулось сильнее, с обеих сторон, и он выглядит абсолютно несчастно. — Я выгляжу ужасно? — спрашивает он. — Нет. — Лжец. — Ты выглядишь так, будто у тебя была операция. Это нормально. Шейн откидывается обратно на диван. — Я голодный, но не уверен, что могу съесть вообще что-нибудь. — Медсестра сказала, что тебе можно мороженое. И йогурт. — Мороженое было бы хорошо. Илья находит в морозилке ванильное мороженое, — естественно, от какого-то модного бренда натуральных продуктов, — и перекладывает часть в миску. Шейн ест его медленно, осторожно и корчится каждый раз, когда холод попадает на чувствительные зоны. — Это хреново. — Я знаю. — Я как младенец. — Ты можешь быть младенцем. Из твоей головы вынули зуб. — Я знаю, но… — Шейн машет ложкой. — Я ненавижу слабость. Я ненавижу, что мне нужна помощь. — Нужда в помощи — это не слабость. — А ощущается так. Илья забирает у него миску и отставляет ее на кофейный столик, обхватывая лицо Шейна ладонями — нежно, так безумно нежно. — Послушай меня, — говорит он. — Ты не слабый. Ты — человек. Людям нужны другие люди. И я тут, потому что я хочу этого. Потому что заботиться о тебе — это не бремя. Это привилегия. Шейн смотрит на него широко раскрытыми, поблескивающими глазами. — Ты не можешь вот так просто говорить такие вещи. — Почему нет? — Потому что я снова заплачу, а мое лицо и так болит, и от плача станет только хуже. — Тогда не плачь. — Поздно, — Шейн вытирает глаза. — Блять. Я не могу собрать себя в кучу. — Ты моя разобранная куча. Шейн слезливо смеется. — Это не романтично. — Нет? — Нет. Но мне все равно нравится. Они проводят остаток вечера на диване за просмотром отвратительных реалити-шоу, пока Шейн притворяется, что ему стыдно от того, что ему это нравится. Илья постоянно подскакивает, чтобы заменить пакет со льдом, чтобы принести еще воды, чтобы проверить, что Шейну не слишком больно. Где-то в восемь часов он делает суп — обычный бульон с мягкими овощами, с которыми может справиться Шейн. — У тебя хорошо получается, — говорит Шейн, наблюдая, как Илья передвигается по кухне. — Делать суп? — Заботиться о людях. Заботиться обо мне. Илья приносит ему тарелку и садится рядом. — Я на тебе практикуюсь. — Как мне повезло. Они едят в комфортной тишине, Шейн осиливает около половины своей порции, прежде чем снова начинает уплывать. Лекарства делают его сонливым, и к девяти он уже зевает в кулак. — Кровать? — предлагает Илья. — Да. В спальне Илья помогает Шейну переодеться в чистую пижаму, притворяясь, что не замечает, как тот ластится к каждому его прикосновению, как его руки задерживаются на плечах Ильи. Они чистят зубы, — Шейн делает это безумно осторожно, — и заползают под одеяла. Шейн моментально пластом ложится у Ильи под боком, зарываясь лицом в изгиб его плеча. — Спасибо, — шепчет он. — За что? — За то, что приехал. За то, что остался. За все. — Ты не должен меня благодарить. — Я хочу, — Шейн оставляет мягкий, сладкий поцелуй на ключице Ильи. — Я говорил правду. О том, что люблю тебя. — Я знаю. — Я недостаточно часто это говорю. — Ты говоришь это другими способами. — И все же, — Шейн отстраняется, чтобы посмотреть на него. — Я люблю тебя. Я люблю тебя даже тогда, когда я не под кайфом от обезболивающих. Илья обхватывает его челюсть, — не опухшую часть, — и наклоняется, чтобы поцеловать его. Это мягкое, едва ощутимое прикосновение губ, но Шейн все равно вздыхает. — Я тоже люблю тебя, — говорит Илья. — Навсегда. — Навсегда, — повторяет Шейн. Они засыпают так: переплетенные между собой, Шейн тепло дышит Илье в шею. И если Илья чуть дольше бодрствует, только чтобы понаблюдать за ним, чтобы запомнить его умиротворенное выражение лица, ну. Это только его дело.

—

Утром Шейн просыпается больше похожим на самого себя — не так витает в облаках и сильнее смущается. — О, Господи, — говорит он, наполовину уткнувшись лицом в подушку. — Я правда сказал медсестре, что ты мой парень? — Да. — И я несколько раз сказал тебе, что ты красивый? — Тоже да. — Блять, — стонет Шейн. — Что еще я говорил? Илья ухмыляется. — Ты назвал меня горячим львом. — Не назвал. — Назвал. — Господи Боже, — Шейн наконец поднимает на него взгляд, его щеки зарделись. — Прости. — Не извиняйся. Было очень мило. — Это было унизительно. — Чуть-чуть унизительно. Чуть-чуть мило, — Илья проводит рукой по волосам Шейна. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто кто-то зарядил мне по лицу. Но лучше, чем вчера. — Отлично. Шейн пододвигается ближе, стараясь не задевать челюсть. — Ты останешься еще на сегодня, да? — Если ты хочешь. — Хочу, — тон Шейна смягчается. — Я всегда хочу, чтобы ты был здесь. — Тогда я остаюсь. Они проводят весь день в квартире Шейна, вальсируя между кроватью и диваном, смотрят фильмы, спят и едят гораздо более увлекательную мягкую пищу, чем в первый день. Илье придется уехать завтра, — у него тренировка и игра в понедельник, — но сейчас он здесь, и этого достаточно. Где-то в середине дня у Шейна звонит телефон. Его мама, дозвонилась из Белиза. — Привет, мам, — говорит Шейн, его голос все еще слегка искажен анестезией. — Да, я в порядке. Илья здесь. Он… да, он приехал из Оттавы. Нет, все в порядке. Он сам захотел. Илья слышит голос матери Шейна на том конце, теплый и обеспокоенный. Уши Шейна краснеют. — Мам, я не… мы не… — он тормозит, делает глубокий вдох. — Хорошо. Да. Буду. Люблю тебя. Он сбрасывает и смотрит на Илью. — Она попросила передать тебе спасибо за то, что заботишься о ее малыше, — говорит Шейн, корчась. — Пожалуйста. — Она сказала… — Шейн мнется. — Она сказала, что в любое время с радостью ждет тебя на ужин. Если ты хочешь. Никакого давления. У Ильи что-то теплеет в груди. — Я был бы рад. — Да? — Да. Шейн улыбается, широко и по-настоящему, несмотря на отек. — Хорошо. Отлично. Позднее, когда Шейн засыпает на диване, устроившись головой у него на бедрах, Илья задумывается о будущем. О каминг-ауте, о том, какое значение он будет иметь для них обоих. О рисках, о страхе, о вероятности, что может быть, может быть, все будет хорошо. Но это потом. Сейчас его устраивает быть здесь, в этом самом моменте, с теплым Шейном рядом и причудливыми узорами на стенах от солнечных лучей. Сейчас, этого достаточно. Сейчас, это — его все.