Птачкова Богемия

В августе одна тысяча четыреста четвёртого года живот Йитки совсем раздуло — сын будто бы пытался выбраться раньше времени, всё время пинал её пятками, давил на мочевой пузырь, заставляя бегать по-маленькому каждые несколько мгновений. Лицо её поиссохло, румяные ляжки поистончились, а кожа на руках, будто бы болталась — малыш съел маму всю, без остатка. Зато Птачков сын рос огромным, и сначала в комнату заходил Хайнрих в животе, а затем и его мама, которая всюду за ним следовала. — Когда ж он уже вылезет из меня, Марушка? — спросила Йитка служанку. — Нет у меня больше сил, спина болит, всё болит, ко мне будто привязали здание и велели так ходить.   — Уже скоро, моя пани, — ответила Марушка. — Вы только посмотрите на него, — погладила она огромный живот пани. — Такой большой и сильный растёт. — Он убивает меня, — пожаловалась Йитка. — Малыш всё съедает, что я ем, мне ничего не остаётся. — Значит, родится здоровый, — сказала служанка. Йитке постоянно было плохо — стоять было тяжело из-за огромного живота, лежать сил уже тоже не было, и постоянно хотелось опорожнить мочевой пузырь. «Пресвятая Богородица, помоги мне», — молилась она. Шёл конец августа и, с помощью Марушки, Йитка иногда выходила гулять. Погода стояла отменная — в воздухе витал пьянящий аромат трав и цветов, хотелось сесть на Изольду, пришпорить её бока и поскакать вглубь леса, обнимая лето. Нельзя было, ведь с животом, размером с маленькое здание, далеко не ускачешь. Скоро уже рожать — почти девять месяцев назад пан Птачек припёрся в её покои и рычал над ней всю ночь, как полудурок. Йитка только надеялась, что сын будет больше похож на неё, чем на мужа. Что ж, судя по беременности, этому не суждено было сбыться; малыш так же ненавидел Йитку, как и его отец. Под вечер случилось явление Христа народу — тридцатого августа одна тысяча четыреста четвёртого года вернулся домой пан Птачек. «Интересно, а если бы не роды, он бы вообще вернулся в этом году?» — подумала пани. Вернулся ещё более дурной, чем уезжал — всё время обсуждал со слугой воинов Сигизмунда и их испражнения, и кто как обделался в шоссы. Йитку вскоре от этих разговоров начало подташнивать. — Как вы тут, моя пани? — спросил её муж. Всё было хорошо, пока вы не приехали, хотела ответить Йитка. — Всё в порядке, пан Птачек, спасибо, что спросили. — Как он там? — Птачек посмотрел ей на живот. Ну, конечно, кому интересна Йитка, как человек! Мужа интересовал только он — сынок, наследничек замка Польны, такого маленького и страшного, что даже сестёр сюда стыдно пригласить. — С вашим сыном всё хорошо, мой пан, — ответила Йитка. — Он меня всю истолок. Пан замотал своей головёшкой от радости, опять завёл свои глупые речи про венгерских воинов: и как они по кустам разбегались в кровавом поносе, и как блевали кровью у него на глазах. — Выпьем за блестящую победу в Зноймо, — поднёс кубок пан Птачек. — За победу! — присоединился Индро. — Поздравляю! — отсалютовала кубком пани Йитка. Птачек наклюкался вином и принялся за ужин. Схватил со стола курью ножку, впился своими острыми зубами в неё, словно людоед в плоть человеческую — чавкал, плямкал, поглощая бедную плоть курью, будто жертву. Йитку чуть не стошнило. Как от него воняло, Господи! И мясом, и вином, и чем-то ещё, совершенно мерзким, мужским, животным. Будто он не человек, а зверь, что запрыгнул на стол через окно, почуяв трапезу. — Пани, всё хорошо? — спросил Птачек. — Вас будто бы вот-вот стошнит. — Меня вот-вот стошнит, — ответила Йитка. «От вас», — но вслух не произнесла. Йитка пожаловалось на самочувствие и удалилась в свои покои. Прилегла — болела спина, хотелось по-маленькому, живот лежал на ней огромным грузом, словно кто-то принёс груду камней и положил ей на брюхо. В пояснице тянуло, отдавало болью в живот. Йитка вздыхала, пыталась перевернуться, пыталась спать, просила принести попить. Малыш, как и её отец, желал ей смерти. Живот заболел ещё раз, гораздо сильнее. «Я сейчас умру», — подумала Йитка. Затем, вроде бы, стало полегче — живот обмяк, дав ей продышаться. Затем боль вернулась с двойной силой — живот напрягся, стал твёрдым, как камень. — ААААААААА! — закричала на весь замок Йитка. Рассветное солнце пробивалось через окно, озаряя её чрево своими лучами, и Йитка вдруг подумала — нет, не может быть. Малыш не может родиться прямо сейчас, ещё рано. Живот опять напрягся и её пронзила острая боль — Хайнрих был с ней не согласен. Боль рождалась в животе слабыми волнами, затем нарастала, становилась невыносимой, казалось, она вот-вот умрёт. — ААААААААА!!! — кричала она от боли. Поприбегали все: и Марушка, и муженёк ее, и слуга его — Индржих. «Соседей бы ещё с собой притащили», — подумала Йитка. — Как вы, пани? Воды уже отошли? — спросила Марушка. Йитка вместо ответа вскрикнула от боли — схватки усиливались. — Я позову лекаря и повитуху, — сказала Марушка и удалилась. — Мужчина должен выиграть войну, моя пани, — балаболил её муженёк. — Женщина же воюет не на поле брани, а… — ААААААААА!!! — закричала Йитка, лишь бы остановить этой поток глупой юношеской философии, которую она уже не могла слушать. Муж взял её за руку — от него снова воняло мясом и пивом. «Я тебя сейчас убью», — подумала Йитка. — Милая пани, вам что-нибудь принести? — спросил слуга мужа Индржих. «Вина, мяса, пришпорить Изольду и уехать куда глаза глядят, ага», — подумала Йитка. — Принеси мне попить, — попросила пани. Индро принёс теплого молока; Йитка попила, впрочем, легче не стало, тело разрывало от боли. Агония становилась сильнее — мочи терпеть не было. Хайнрих расталкивал мамины внутренние органы, уверенно торопясь в этот мир. Йитка плакала от боли. — Убейте меня, — сжала она руку Индржиха. — Ну, что вы, милая, ну что вы, — Индро гладил её по голове. — Чудо Господне сейчас случится, вы станете мамой. Йитка в ответ разрыдалась. Под тазом вдруг стало мокро — постель потемнела от околоплодных вод. Острая боль прострелила её насквозь, пытаясь убить. Йитка рыдала и выла, просила её застрелить. Слуга мужа крепко сжимал её руку и вытирал ей пол со лба. — Вы молодец, пани, — сказал ей слуга. — Вы большая молодец, дышите, ровненько дышите, вот так вот. — Дышите, Йитка! — ни к селу, ни к городу повторял за ним муженёк. — Сама знаю, как дышать! — гаркнула на него Йитка, потеряв терпение. — Я же как-то дышала до встречи с вами. Боль усилилась, а Марушка с лекарем всё не возвращалась. За окном уже окончательно рассвело. Казалось, живот болит целую вечность, и конца-края этому не будет. — Ну, где же Марушка? — спросила Йитка. — Я умираю. — Сейчас, сейчас, пани, она скоро вернётся, — ответил пан Птачек. — Это никогда не закончится, — плакала Йитка, захлёбываясь рыданиями. Боль ещё раз выкрутила ей внутренности — Хайнрих намеревался прийти в этот мир сегодня же. — Моя пани, милая, потерпите, — сжал её руку Индржих. — Первые схватки длятся, в среднем, восемь часов. — Сколько? — вытаращил глаза пан Птачек. — А вы думали, это как будет? — спросила Йитка. — Хайнрих вылетит, как пушечное ядро и пожмёт вам руку? — Но не восемь же часов! — сказал пан. — Она уже еле держится, а ещё часа не прошло. — ААААААААА!!!!! — кричала Йитка. — Потом потуги, — сказал оруженосец. — Это ещё где-то два–три часа. — Пан Птачек, несите лук! — скомандовала Йитка. — Я требую, чтобы вы меня застрелили. Потом разрежете мне живот и вытащите из меня сына. — Да, что вы такое говорите, пани! — ответил муж. Пан Птачек склонился к её лбу, убрал мокрые прядки, налипшие на чело, и поцеловал её. Слезы у ней полились ещё пуще. — Пани, я вам не дам умереть и не дам вас в обиду, — высокопарно произнёс он. — Даже собственному ребёнку. Йитку разрывало от схваток и рыданий — боль была адская. Муж гладил её по голове, слуга держал за руку. Время шло, сын разрывал её на куски. Она дышала ровно, но это не слишком помогало. Боль наваливала волнами, ломая всё тело — кости, внутренние органы, саму жизнь. Позвоночник, казалось, переломится пополам. Наконец-то Марушка вернулась с лекарем и повитухой — те попросили полотенца и тёплую чистую воду, затем выгнали мужчин из комнаты. Боль не унималась, но хотя бы без речей муженька душе стало полегче. Через несколько часов схваток она уже не осознавала себя — всё тело превратилось в сплошной сгусток боли. — Жизнь даётся очень тяжело, — сказал ей лекарь. — Это отнять её легко. Йитка плакала навзрыд. С самой ночи мужчины приходили, чтоб сообщить ей какие-то свои философские думы о рождении детей человеческих. Те, кто никогда не носил ребёнка под сердцем и не смог бы. Те, кто жизнь лишь забирал и никогда не создавал новую — те приходили и говорили ей какие-то свои мудрости. — Как вы, моя пани? — спросила её Марушка. — Убей меня, — попросила её Йитка. — Скоро, милая пани, скоро, моя голубка, — сказала служанка. — Разродитесь от бремени и второго захотите. — Второго??!!! — округлила глаза Йитка. — Нет уж, пусть пан Птачек сам рожает второго, если ему так угодно. — Мужчина не способен родить ребёнка, — сказал ей лекарь с серьёзным лицом. — У него нет для этого маточки. Йитка сквозь слезы расхохоталась. — А я-то, глупая, думала, что я рожаю, потому что Птачеку в кости проиграла, — сказала Йитка. Хмыкнули Марушка и повитуха, лекарь юмора не понял. День клонился к полудню. Йитка уже измучилась вся, устала. Схватила за грудки лекаря, попросила его застрелить её. Затем схватила повитуху: — Дай мне твоего зелья, — попросила она. — Чем хочешь отплачу, золотом, серебром. — Нет такого зелья, — ответила ей бабка-повитуха. — Чтоб дети человеческие рождались без боли. Вечерело. Йитка уже была в полузабытые, казалось, боль выжгла ей разум, оставив лишь пустую оболочку. Она плохо осознавала происходящее — вот лекарь с повитухой лезут ей между ног, вот опять её пронзает острейшей болью, всё болело, всё скрутилось в тугой узел агонии, и вся она превратилась в одну сплошную боль. — ААААА!!!!! — раздался детский крик. Йитка услышала младенца — он кричал, словно сквозь толщу воды. Она вдруг отчётливо ощутила, что умирает от боли. — У вас мальчик, моя пани, — сказала Марушка. Йитка закрыла глаза и провалилась в небытие.