Птачкова Богемия

Индро взял на восток, отправившись в Брно, всё-таки пан был прав, и с отцом нужно было поговорить лично – хотел он того или нет. Город встретил ему мягким летним светом, что щедро заливал башню ратуши, куда Индро и направился чтобы узнать местоположение отца. Местный магистрат дал ему указания где найти пана Радцига, и вскоре кузнец стоял у небольшого каменного дома, рядом с которым разверзся фундамент огромного замка в своем зачаточном состоянии; груда строительных материалов намекала, что занятие займет ближайшую декаду лет. Индро постучался в тяжёлую дверь с замиранием сердца – с отцом он всё ещё не был готов говорить, но выхода не было, нужно было предупредить его о Розенбрегах. -Индро! – вскрикнул отец, открывший дверь, - почему ты здесь? – склонил он к сыну голову. – Заходи, сынок, заходи, - указал он рукой в залу дома. - Я ненадолго, - сказал кузнец, войдя внутрь. Внутри дома Радцига царила строгая, но достойная простота – просторная зала освещалась утренним светом, льющимся сквозь узкие стрельчатые окна с деревянными переплетами, солнечные блики играли на темных дубовых балках потолка, поддерживавших низкий, чуть закопчённый свод. Пол был выложен широкими каменными плитами, местами прикрытыми новеньким шерстяным ковром с простым геометрическим узором – спасибо хоть без гербов, невпопад подумал Индро. - Нам нужно поговорить, отец, - сказать он, присаживаясь за стол в главной зале. - Конечно, сынок, - кивнул Радциг, тепло на него посмотрев. – Как у  тебя дела? Взгляд отца был теплым и нежным – Радциг смотрел на него так же, как Ян на своего ребенка. Однако этим было не обмануть Индро – нельзя двадцать лет врать своему сыну, а потом общаться с ним как ни в чем не бывало, ложь не проходит бесследно, оставляя глубокие шрамы, как от двуручника Ольдржиха, которые не излечить добрым взглядом. -Я всё знаю, - сказал Индро, - знаю, что вы с Ганушем нападали на обозы короля, и что подговорили Йири оболгать Розенбрега. - Что? – нахмурился Радциг, - я не понимаю, о чем ты. - Я вас слышал, - объяснил кузнец, отведя взгляд. Смотреть как отпирается его отец, было мучительно. – Подслушал ваш разговор с Ганушем, когда был в Ратае. Как он сказал, что позовет свидетелем Ольдржиха, ведь тот не знает, что он его оболгал. - Боже мой, Индро... – Радциг устало рухнул на стул, не зная что сказать. - Розенберг меня пытал, - продолжил сын Кобылы, - с апреля держал в темнице, спрашивая кто их оболгал. - Ты в порядке? – нахмурился его отец. – Что он с тобой делал? - Неважно, - махнул рукой Индро, затем задумался и замолчал. А почему это он должен скрывать от Радцига, виновника всей этой кутерьмы, подробности своих пыток? Это Янека он боялся расстроить, потому что ласковый пан всегда его любил и никогда ему не врал, а отца чего беречь, что врал ему двадцать лет подряд? -А впрочем я тебе расскажу, - кивнул Индро. – Сначала он избил меня двуручником, затем бросил в темницу. - Господи! – поднес руку к переносице Радциг. - Затем бил по лицу латными перчатками, спрашивая кто его оболгал. Я не выдал ни тебя, ни Гануша. Затем Ольдржих бросил меня в яму с опарышами и заставил сутки там сидеть. Я вас не выдал... - Индро... - Не перебивай, - строго сказал ему Индро, - после этого он поднял меня на самую высокую башню замка, привязал веревкой и сбросил. Затем достал кинжал, занёс над ней и ещё раз спросил кто его оболгал. Я тебя и тогда не сдал. - Сынок, я... - Ты что? – гаркнул Индро, ощущая как волна злости поднимается в душе, - ты не хотел чтобы так получилось, да? Так зачем тогда врал мне? И про конфискации врал и про то, что ты не мой отец! – стукнул он кулаком по столу, не сдержавшись. - Гануш просил ему помочь, - объяснил Радциг, - сказал, что он помог нам с тобой, когда сгорела Скалица, и теперь я ему должен, - пан Кобыла весь сгорбился, словно слова причиняли ему сильную боль. - Я и подумать не мог, что Розенберг будет тебя пытать. Как он вообще к тебе подобрался? - Индржих Младший узнал меня в Праге, и их семья меня повязала, - ответил кузнец. – И всё это время я вот что думаю, отец... Скажи мне, пожалуйста, если бы ты узнал, что это я запорол побег короля, что это из-за меня погибли Марек и Давид, и Вацлав бы это понял и бросил меня в темницу... Что бы ты сделал? - Это был ты? – удивленно спросил его отец. - Нет, - покачал головой Индро. – Но если бы я так облажался, ты бы отвернулся от меня, правда? Ведь правда же? - Нет, - нахмурился Радциг. - Да! – гаркнул Индро. – Отвернулся бы! Ты поэтому двадцать лет не говорил мне, что я твой сын! – орал он. – Хотел сначала понять достоин ли я этого знания. - Я не говорил тебе потому, что мне было нечего тебе дать, у меня всё сгорело, - оправдывался Радциг. - Враньё! – ещё раз ударил кулаком по столу Индро, - Скалица сгорела, когда мне было двадцать, а до этого ты почему молчал? - Я боялся, - признался Радциг, - ты бы злился, что я тебя бросил, - сказал он и отвёл взгляд в сторону. – Сынок, я не мог тогда признать бастарда, твой дедушка Индржих отрекся бы от меня, он умер, когда тебе было пятнадцать, и я... – замялся Радциг, - я не знал как сказать тебе правду и надо ли. - Отрекся в смысле лишил бы тебя наследства? – пытался добраться до правы Индро. - Ты не понимаешь... - Так объясни мне! – гаркнул Индро, - я действительно не понимаю! Это как скинуть Хайнриха на другого человека и потом двадцать лет делать вид, что мы не имеем к нему отношения. - Ребенок Птачека – твой сын? – удивился Радциг. - Нет, - покачал головой Индро, - но мне он не чужой. - Я не понимаю, - склонил к нему голову пан Кобыла. Конечно, не понимаешь! Чтоб понять сердце нужно, а у тебя его нет! – бесновался внутри себя Индро. -Ян мне как брат, - объяснил кузнец. – И сын его мне как родной. И я не могу представить -  что в этом мире может заставить меня врать им двадцать лет подряд. Я бы не смог, - выдохнул Индро, ощущая как злость утихает от картинки пана с ребенком на руках; в груди закололо глухой тоской – черт, он уже по ним скучал. – А ты как смог, отец? Почему я узнал об этом от Иштвана Тота? Радциг в ответ молчал, глядя в окно, не рискуя ответить на прямой вопрос. Затем, собравшись с силами, молвил: -Твоя мама не хотела чтобы ты знал, - тяжело выдохнул он. - Ты же говорил, что дедушка Индржих был против, - поймал его кузнец. - И это тоже, - кивнул пан Кобыла. - Но когда папа умер, мы поговорили с Анной – она сказала, что ты считаешь отцом Мартина, а он считает тебя родным сыном, и пусть так и будет. - Чушь! – гаркнул Индро, - мама не могла так сказать. - Почему ты так думаешь? – спросил Радциг. - Потому что для того чтобы воспитать дитя нужно четверо человек, - объяснил Индро. – Ты бы знал это, если бы воспитывал ребенка. Мама бы не отказалась от ещё одного родителя. - Она меня не любила, - признался пан Кобыла, - лишь позволяла мне себя любить. - Господи, - понял Индро, и зрачки его расширились от осознания. Радциг её, должно быть, изнасиловал! Или даже силу применять не пришлось – пригрозил ей, что выгонит из Скалицы, если она с ним не возляжет… Нет, не может быть! – ты её изнасиловал? – спросил Индро. - Чтоооо!!??? – возмутился Радциг. – Ты такого обо мне мнения? - Я уже не знаю, что думать, - признался Индро. - Нет, Индро, я ее не насиловал. Анна знала, что я в неё влюблен, но боялась связываться с паном. Когда умер её отец Милош, она очень горевала, а я был рядом. И в какой-то момент приняла мои чувства… - Сакра! – схватился за голову Индро. Отец подкатил к его матери в самую тяжёлую минуту, и вместо поддержки повел ее в постель, а та хотела отвлечься от похорон хоть на что-то… Прав был Эрик, назвав его ублюдком, - он действительно такой, по сути, и получался. - Я ни о чем не жалею! – с вызовом произнес Радциг, - у нас с Анной получился замечательный, самый лучший сын. Смелый, добрый и храбрый. Я люблю тебя, Индро! У тебя её глаза и мой нос, - сказал пан Кобыла. – Она теперь живёт в тебе, сын, живёт в вечности. - Почему у мамы с Мартином не было общих детей? – спросил Индро. – Почему мой единственный брат – это сын Мартина от другой женщины? - Я не знаю, сынок, - ответил Радциг. – Мартина подкосила  война в Польше… Из веселого Живчика он стал тенью самого себя. Не знаю, что он там видел и через что прошел, но он поклялся никогда больше не брать в руки оружие и, наверное, решил в этот мир больше детей не приводить, - сказал его отец. - В общем так, папа, - посмотрел ему в глаза Индро, расправив плечи – отец в ответ ссутулился ещё больше. – Сиди в Брно и не высовывайся. Если Ольдржих узнает, что вы с Ганушем замешаны, он вырежет всех нас. Про дядю Яна знает только король, но, поскольку конфискованное он им возвращать не хочет, то вменяет Ганушу лишь нападение на собственные обозы. С Розенбергами вроде удалось замять, король выкуп за меня заплатил. - Спасибо ему, - кивнул Радциг. - Да черт с ним, - махнул рукой Индро. – Служить тебе я больше не буду, Вацлаву тоже. Я уезжаю в Берлине-Кельн поработать. - Ты уезжаешь? – рахмурился Радциг. – Покинешь свой дом? - Какой дом? – зло усмехнулся Индро, - который ты мне на ворованные деньги купил? Так я сжёг его давно. - Ты что? – брови Радцига подскочили вверх. – Ты сжёг дом Мартина? - Его там давно нет, - ответил Индро. – Он лежит с мамой в саду под липой, в растерзанной Скалице. Которую ты мог бы отстроить, кстати говоря, вместо этого замка, - указал он рукой в окно, из которого просматривался фундамент. - Да как ее отстроить? – спросил пан Кобыла, - на чужих костях фундаменты возводить? Я ведь даже не помню, на каких дорогах лежали трупы. Опять отговорки, - подумал Индро. - Скалицу отстрою я, - сказал кузнец отцу. – Уеду, заработаю денег и все отстрою, - поделился он планами. – Меня же не ищи и не пиши мне. Общаться с тобой я не хочу и не буду. - Индро, прости меня, - протянул к нему руку Радциг. Она так и осталась висеть в воздухе. – Я не хотел во все это лезть, меня вынудил Гануш, да и я замок хотел тебе построить, сделать паном. Это ж для тебя, - указал рукой пан Кобыла в окно на новый фундамент. – Как раз у тебя дети родятся, и я тебя паном сделаю. - Не хочу я быть паном, - покачал головой Индро. – Я хочу ковать тяпки в Ратае возле Птачека, потому что он мой дорогой друг. Я тебе это уже говорил, что из этого тебе непонятно? Паном я никогда не стану, потому что оно мне и даром не сдалось. - Ты не можешь жить в Ратае вечно при Яне как оруженосец, - возразил отец, - подумай о своём будущем. - Ян меня уволил, - объяснил Индро. – Я теперь ему не служу. - Он уволил тебя, а ты всё равно хочешь с ним жить! – закричал Радциг, призывая Индро к здравому смыслу. – Он тебя не ценит! - Ты не поймёшь, отец, - вздохнул Индро. - Так объясни, - попросил он. - Ян уволил меня из любви, - сказал кузнец, и взгляд его потеплел. – Чтобы я жил с ним не как прислуга, а по собственному желанию. Предлагал мне дом купить, но я отказался. - Почему? – нахмурился пан Кобыла. - Хватит уже с меня домов на панские деньги, - поморщился Индро, - вы бы так Скалицу отстраивали, как дома покупаете. Больше толку было бы миру с того. В общем, отец, я тебя прощаю, - сделал над собой усилие Индро. – Но видеть тебя я больше не хочу. - Сын… - жалобно посмотрел на него Радциг. - Нет, - выставил вперёд ладонь Индро, - я знаю, что ты скажешь. Не мы такие, жизнь такая, не мы плохие, жизнь плохая. Выбор есть всегда, ты мог не соглашаться на предложение Гануша. - Он сказал, что я ему должен за то, что приютил нас с тобой. - Нас приютил не Гануш… он вообще не имеет отношения к Ратае. Нас приютил пан Птачек, отец. Это ему мы обязаны всем. Напиши ему, поблагодари за доброту и щедрость, если совесть ещё осталась. - Он тогда не имел прав на Ратае, - возразил Радциг. - Имел, и должен был уже пару лет как в наследство вступить. Но ему пришлось сделать это через суд, потому что твой Гануш – подлец! – гаркнул Индро. – Мстят они Розенбергам, ты посмотри, короли интриг! – опять злился кузнец. – Ты зачем шкатулку у ребёнка забрал? Ольдржих меня за неё чуть не казнил! Радциг в ответ напрягся, закрыл лицо руками, глухо молвил: - Розенберги привели сюда Сигизмунда, - сказал он. – Его наемники всё разграбили, и украли у меня крестик Анны. Это всё, что у меня от неё осталось… Она подарила мне его, когда ты родился, Индро. Я, когда те куклы увидел, меня такая злость взяла, - объяснил пан Кобыла. – Вроде ж нормальные люди, детям куклы покупают, живут как христиане, а не как упыри. Так зачем они врагов домой зовут? У дочери Розенберга, значит, и игрушки, и серебро, и шкатулка с рубинами, дороже, чем весь мой доспех, а что у моего ребенка теперь? Место на коврике пана Птачека? - Отец, хватит! – осадил его Индро. – Ян никогда не заставлял меня спать на коврике. - А где же ты спал тогда? – спросил отец. – Слугам положено у ног пана спать. Ну это было уже невозможно! Радциг никогда не будет уважать их отношения с Птачеком, рисуя себе издевательства коварного пана над бедным слугой, что спит на коврике, в сундуке, на потолке, и где угодно ещё, кроме как в постели пана, - где он действительно спал. - В его постели, - сказал Индро, ощутив как сердце пропустило пару ударов. Ох, он сказал это отцу! Да и плевать! - Ну зимой-то понятно, - кивнул Радциг, так ничего и не поняв, - а летом как? - Мы и летом вместе спим, - объяснил Индро. – Отец, послушай… Я его люблю, он любит меня, и ты должен это уважать. - Оу… - глаза Радцига подпрыгнули вверх, да так там и замерли. - Спите в смысле отдыхаете после тяжёлого дня? – уточнил Радциг. - Нет, - покачал головой Индро, - ну то есть и это тоже… потом уже. - Ох… - замялся Радциг. – Вот это новости, - помотал он головой, будто пытаясь утрясти там новые сведения, словно плотный обед в брюхе. - Неужели девки все кончились? – нахмурился он. - Девки – то девки, - пожал плечами Индро, - с ними весело. А с Яном я жить хочу. - Я даже не знаю что сказать, - развел руки в стороны пан Кобыла. - Можешь сказать, что ты рад за нас, - предложил Индро. – Рад, что твой ребенок кого-то любит и любим. Я бы за Гиню порадовался, если бы он мне что-то такое рассказал. - А Гануш знает? – спросил Радциг. - Нет, - покачал головой Индро. – И так и должно остаться. Да и ты об этом знать не должен, потому что я с Яном это не обсудил, - поморщился кузнец. Действительно, как-то нехорошо получилось. - Я никому не скажу, - кивнул Радциг, - спасибо, что рассказал, сынок. Так почему тогда мы дом построили в Кутнагоре? – спросил ого отец. – Надо было в Ратае строить, чтоб к пану твоему поближе. - А ты мне разве сказал, что это мне дом? – спросил Индро. – Мы ведь с пани Йиткой думали, что это дом другу Яна Лихтенштейна. - Ты – друг Яна Лихтенштейна, - улыбнулся его отец, на что кузнец лишь махнул рукой, дескать, какой он мне друг. – А жена Птачека знает? – спросил он. - Нет, - покачал головой Индро. – Яну очень тяжело открываться людям, поэтому с женой он не общается, - с сожалением пожал плечами кузнец, и взгляд его смягчился. – Вот такой он человек, только со мной он может быть собой. Окружающие и не знают его даже… - продолжил Индро. – А ведь он очень добрый, заботливый, храбрый… - Храбрый? Пан Птачек? – усмехнулся Радциг. – Мы про племянника Гануша сейчас говорим? - Он меня из пожара вытащил на себе, - объяснил Индро. – Не побоялся в горящий дом войти. Я бы уже умер, если бы не он. - Господи… - Радциг сложил руки как для крестного знамения и поднес к переносице. – Спасибо ему, раз так. Я рад, что у тебя есть такой…кхм…друг? – спросил кузнеца отец. – Такой пан? Как мне вообще вас называть? Любовниками? Индро в ответ поморщился, будто слово хлестнуло его грязной тряпкой по лицу. - Черт его знает, - пожал он плечами. – Ян – мой любимый, я - его любимый, и мы семья, - кивнул Индро. - Пани Йитка может вам навредить, если узнает, - покачал головой Радциг, - расскажет Бочеку Кунштадскому, бог его знает что начнется. - Не расскажет, - ответил Индро, махнув рукой. - Во-первых, панянка – хороший человек, а во-вторых, у нее свой любовник есть, которого она подставлять не захочет. Она познакомила с ним Яна. - А Птачек тебя с ней познакомил? – спросил пан Радциг. - Так я ж с ней три года уже живу, - объяснил Индро. – Мы давно знакомы, она – часть моей семьи. А что мы с Яном делаем в его покоях её интересовать не должно, ведь сама она живёт как свободная женщина, - объяснил кузнец. – Ян её отпускает всюду, куда ей нужно, она в ответ тоже за ним не следит. - Вполне в духе семейного кодекса шляхтича от святой матери церкви, - хохотнул Радциг. – Сын, - посмотрел он кузнецу в лицо. – Мне жаль, что все так получилось, мне жаль, что Розенберг тебя пытал. Если бы я мог вернуть время вспять, я бы воспитал тебя по-другому. - Украл бы меня от мамы и сбежал бы от дедушки? – спросил Индро. - Не знаю, - пожал плечами пан Кобыла. – Но я бы не скрывал от тебя правду. - Ладно, отец, - махнул рукой Индро, - мне пора. Не пиши мне и не ищи меня, - встал он из-за стола и направился к выходу. - Индро, стой… мы же поговорили… - Да, и что? Я тебя прощаю, потому что другого отца у меня нет, - пожал плечами Индро. – Только ты остался. Но общаться с тобой я не хочу и не буду. - Когда ты вернешься из Баварии? – спросил его отец. - Не знаю, - покачал головой Индро. – И это не должно тебя волновать. Я не хочу тебя больше видеть, и я боюсь, что ты можешь навредить моей семье, - признался кузнец. - Как? – сжал зубы Радциг. – Как я могу навредить пану Птачеку и его сыну? - На Яна король навесил конфискацию Гануша, - объяснил Индро. – Он будет это лет семь выплачивать, а мог бы в Ратае делать ремонт. Всё, отец, хватит, держитесь от нас подальше. Если ты или Гануш приедете в Ратае и заговорите с Яном, я… - Господи, похолодел Индро, он что, собирается угрожать родному отцу? – я не знаю, что я вам сделаю, - в голосе прозвучали металлические нотки, - но ничего хорошего. Прощай, отец. - Береги тебя господь, сын, - сказал Радциг и несмело потянулся к нему чтобы обнять. Индро не оттолкнул его в ответ – тоже сцепил руки в замок на спине отца, склонив голову ему на плечо. Злости на него уже не было – Радциг точно так же ни черта не понимал в этой жизни, как и он сам недавно. Однако же одинокие часы в яме помогли ему разобраться во всем разобраться, а вот у отца такой ямы, видимо, не было. - Я уважаю твою волю, - кивнул ему Радциг напоследок. – Я к тебе не приеду и не напишу, если ты сам не захочешь, - сказал он. – Но пожалуйста, приезжай ко мне, если пан тебя обидит…у тебя всегда есть куда пойти. - Если Ян меня обидит, отец, то я сяду и поговорю с ним как взрослый мужчина с другим таким же, - ответил Индро. – Как и подобает решать в семье проблемы… а не уезжать на полгода в Моравию, - добавил он, не удержавшись. В общем, не переживай за меня, - кивнул Индро. – Прощай. - Прощай сын, - кивнул ему Радциг на прощание, отпуская в далёкую дорогу – путь в Берлине-Кельн займет у сына две недели, а то и больше, оставалось лишь надеяться, что пресвятая дева убережёт его от разбойников и прочих напастей.