Птачкова Богемия

До Микулова было пять дней пути - через Бенешов, Гумполец и Брно, да считай через всю Богемию. Пан Птачек чертыхался о том, как далеко забрался Ян Лихтенштейн, однако же – выхода не было, и ехали, не жалея лошадей. Первую остановку сделали в Бенешове, где в старой таверне на окраине города пожилая хозяйка выдала им ключи от комнаты на втором этаже. Ян был верен принятому ранее решению – кузнецу он за собой ухаживать не позволял, хотя соблазн спихнуть на Индржиха все бытовые дела был крайне велик. - Я схожу нам за ужином, - сказал Индро, сложив свои доспехи в сундук. Ян в это время пытался сам расстегнуть ремешки по бокам кирасы, не слишком преуспев – пальцы скользили мимо пряжек, пытаясь вслепую нащупать где оно там. - Нет, - покачал головой пан. – Я схожу. Ты теперь не мой слуга, Индро, так что за едой пойду я, ты же должен лечь и отдыхать, - сказал Ян, все ещё ковыряясь в ремешках. Индро не выдержал этого мучительного зрелища, подошёл поближе к бывшему пану и убрал его потемневшие от масла фурнитуры пальцы от несчастных пряжек. - Нет, Индро, - протестовал пан, - я должен сам уметь раздеться. - Ян, это же кираса, - заметил кузнец, - её в одиночку не снимешь. – Давай я всё-таки тебе помогу? - Я… - Птачек чуть не сказал «твой пан», - Я… хм… сказал тебе лечь и отдохнуть с дороги, так вот и ложись, Индро. Я сам разберусь со своим доспехом. Кузнец уловил в этом несоответствие – если пан решил больше ему не приказывать, так отчего же сейчас наказал ему отдохнуть? Он ловко расстегнул первую пряжку у проймы, освобождая панскую грудь, затем спустился ниже – к фурнитуре на талии. - Раз уж я больше не твой слуга, Ян, - сказал Индро, - то я не буду слушаться твоих указаний. Я хочу помочь тебе снять кирасу, и помогу. А ты должен прекратить упрямится и дать мне себя раздеть. На душе Птачека потеплело – теперь, когда Индро больше ничего ему не должен, забота кузнеца воспринималась несколько иначе, каждый жест исходил из любви и великодушия, а не потому что Гануш назначил его панским оруженосцем. Ян и раньше понимал, что Индро заботится о нем по ведению души, а не из чувства долга, однако же теперь это ощущалось более остро, ведь кузнец был волен делать что хочет, однако же оставался подле него. - Ну вот и все, - сказал Индро, покончив с пряжками на другом боку, - Ян легко выскользнул из кирасы, и принялся за латные руки. - Давай я тебе помогу, - кузнец потянулся к пряжкам наруча, взяв в ладони руку пана. Было в этом что-то, от чего у Яна трепетало в душе, - кузнец и раньше снимал с него доспехи после битвы, но из-за разлуки в полтора года это ощущалось совсем по-другому, словно он наконец-то вернулся домой. Покончив со вторым наручем Индро не удержался – поднес к губам панскую кисть и поцеловал в синеватую венку с внутренней стороны запястья. - Индро, - выдохнул пан, наслаждаясь прикосновением. Жар любящего прикосновения захлестнул его с порога – щеки заалели, а сердце забилось чаще. Кузнец в ответ продолжил начатое - в одно движение расстегнул пуговицы на рукаве пурпуэна, после чего потянулся к ним же на корпусе. - Иди сюда, - Ян схватил его за плечи и притянул к себе ближе, впившись губами в губы кузнеца. Поцелуй вышел жёстким, скомканным, выражающим всю тоску пережитой разлуки. Индро обхватил пана руками за талию, - подлез ладонями в расстегнутый пурпуэн, встретив тонкую ткань камизы. - С каких это пор ты носишь рубаху? – спросил пана кузнец. - С тех самых, как сижу с Гиней, - усмехнулся Ян. – С ним никогда не знаешь, что случится с твоей одеждой. Индро испытал глухое раздражение – пальцы требовали коснуться нежной панской кожи, провести ладонью по гладкому животу, спускаясь вниз, по дорожке из светлых мягких волос, что вела прямо к члену. - Снимай это всё, - Индро впопыхах высвободил пана из пурпуэна окончательно, затем потянул за полы камизы, сминая тонкую ткань. Ян в ответ выдохнул, помогая себя раздеть, - теперь он остался с голой грудью в шоссах и латных ногах, а руки кузнеца тяжело легли ему на лопатки. Сам Индро все ещё был одет в винно-черный военный пурпуэн, чем бесил пана – его кожи касался засаленный лен, а не плоть кузнеца. С этим Ян быстро разобрался – потянул на себя полу стеганки, чем в одно движение высвободил кузнеца из плена пурпуэна. Прижался сразу же голой кожей к груди Индро, даже не раздев его до конца, - руки его всё ещё было облачены в рукава. - Ты тоже рездевайся, - хрипло произнес Ян севшим от возбуждения голосом, – хорошо его раззадорило снятие доспехов, так что член уже тяжелел от желания. Индро наспех высвободился из рукавов пурпуэна, оставшись в одних лишь шоссах, затем подался к пану ближе, вминая своё лицо в его щеку. Руки его скользили вдоль спины Яна – от бритого затылка до лопаток, через точеную шею, спустились ниже по позвоночнику – до самых упругих булочек. Нужно было высвободить пана и от латных ног, что так сильно помешали бы Яну обхватить бедра кузнеца. - Латные ноги, Ян, - горячо сказал он на ухо пану, - тоже надо снять. Птачек в ответ кивнул, потянулся рукой к кожаным шнуркам на латных бедрах, ловко развязал их, а затем наклонился к ремешкам на поножах. Но не успел он до них дотянуться - кузнец уже встал на колени и принялся споро расстёгивать пряжки. В четыре ловких движения он ослабил крепления латных ног и освободил панские конечности от железного плена. Глаза его замерли на точеной коленке, что смотрела на него аккуратной чашечкой, проступая сквозь шоссы – тут же припал к ней губами, повинуясь порыву. Кузнецу пан приглянулся сразу ещё три года назад, - в Скалице у них не водилось настолько красивых людей, со столь резкими чертами лица и изящным, тонким сложением при таких широких, налитых силой мышцах. Потом, конечно, Ян открыл рот и нагрубил ему, чем сразу разрушил очарование, - это потом уже кузнец разобрался, что под маской равнодушного, колючего паныча скрывалось доброе, чуткое сердце, которое просто пыталось защититься от ран, одоспешившись в панцирь из спеси и высокомерия. У Индро тоже стоял – раздевать пана было приятным делом, и язык его лизнул живот Яна, затем слегка подул, наслаждаясь мелкими мурашками, что рождались от его прикосновения. - Зачастил ты так делать, - сказал пан, вздрогнув от ощущений. - Но тебе нравится, когда я так делаю, - заметил кузнец, затем всосал кожу ниже пупка, чем вызвал у Яна протяжный стон. Какой же Ян был сладкий - почти безволосый, гладенький, нежный, пах он очередной цветочной водой… Да как у него вообще получается быть таким свежим, - невпопад подумал Индро, сжав упругие панские булочки. Ладони Яна легли на голову кузнеца, зарываясь пальцами ему в волосы – вскоре пан притянул голову Индро ближе к своему члену. - Возьми в рот, кузнечик, - сказал Ян. – Хочу тебя сильно-сильно, - сообщил он. - Яничек, - жарко выдохнул Индро прямо сквозь тонкую ткань, обдавая член пана горячим дыханием, а потом прижался губами к этой твёрдой выпуклости. Ян вздрогнул всем телом от одного только этого прикосновения. Вскоре кузнец развязал завязки на брэ, опустив панские шоссы ниже колен, - намеренно, - контраст хрупких коленных чашечек с плотными, налитыми кровью ляжками, усиливали возбуждение, и собственный член сладко дернулся, требуя прикосновений. Член Яна подался навстречу рту кузнеца – выпорхнул из брэ, как птица из клетки, ровный, длинный, с покрасневшей нежной головкой. - Ммм, - простонал пан, когда кузнец взял в рот, сжав губы у основания, - господи, Индро… - голова шляхтича упала вниз, и отросшие прядки волос мазнули по позвонкам. – Люблю, когда ты мне сосешь, - сказал он, толкнувшись бедрами в горячий рот кузнеца, - член ощутил тепло влажного рта и шершавые сосочки языка, что ласкали головку. Индро в ответ расслабил немного горло и глотнул, пытаясь взять член ещё глубже, - от этого Ян издал мучительный, протяжный стон. - Давно пора было заткнуть твой грязный рот, - сказал пан глухо, на выдохе, распаляясь ещё больше от своих слов, - возьми ещё глубже, Индро, ааах, вот так, - задрожал он всем телом после того, как кузнец сглотнул. Индро сжал собственный член сквозь ткань брэ, царапнул ногтем большого пальца себе головку, усиливая возбуждение, затем вслепую высвободился из тесного белья, развязав завязки. Сжал свой член в кулаке – сильно, грубо, ощутив, как тепло расходился от паха по всему телу сладкими волнами. - Соси мне, кузнечик, - прижал его голову к своим бёдрам Ян. Индро не хватало воздуха – в голове гудело, солоноватый вкус панского члена во рту сводил его с ума, а цепкая хватка собственной ладони дарила приятную отраду. - Ммм, - застонал кузнец с членом пана во рту, сдавшись сладкому плену. Ян в ответ вздрогнул – стон передался ему через плоть и кости, в самую душу. - Постони ещё…мой хороший, - попросил задыхающимся голосом Ян, - постони с моим членом во рту. - Мммм, - сделал Индро что велено, наслаждаясь реакцией пана. - Ебу тебя в рот, - сказал Птачек, - посмотри на себя… Стоишь на коленях пред своим паном… Сосешь мне, ооох, - застонал Ян, когда губы кузнеца крепко сжали головку члена, затем опять спустились до основания, после чего снова вернулись к исходной точке. - Грязный холоп, - продолжил пан, едва стоя на ногах, - от рта и языка Индро подгибались колени, а возбуждение стремилось к своему пику. Индро посасывал член пана, то насаживаясь до основания, то отстраняясь до губ на головке; в уголке рта скопилась вязкая слюна и капнула прозрачной ниточкой на пол. Себя кузнец тоже не обидел – ласкал собственный член всё сильнее, приближаясь к неизбежному. Ругань пана действовала на него как крепкое вино, отзываясь сладкой пульсацией в чреслах и в сердце. Наслаждение ударило Яна так сильно, что он потерял всякий контроль – неистово вгонял член в горло кузнеца, снова и снова.. Пальцы вцепились намертво в темные волосы, мышцы бедер налились кровью, а нежная кожа живота подрагивала, окутанная мурашками. - Я сейчас кончу, - сообщил Ян, ускоряясь бедрами. - Мммм, - простонал в ответ кузнец, стараясь сжать пана губами сильнее. Не отставал и собственный кулак – член Индро тоже требовал разрядки. Тело пана забилось судорогой так, что он еле выстоял на ногах, - колени ослабли, а мышцы, наоборот, напряглись, вытянувшись в струну, как для выстрела из лука. Он кончил с глухим рыком, захлёбываясь наслаждением. Индро не отстранился сразу – проглотив всё до капли, дал члену пана обмякнуть у себя во рту, продлевая Яну удовольствие. Собственный оргазм уже дышал в затылок, а стоны пташечки лишь приближали его к финалу. Когда возбуждение достигло предела, Индро довел себя в три жёстких, рваных движения, сжимая собственный член в кулаке. Кисть яростно двигалась, сместившись к головке, и кузнец кончил свирепо, что упал в пропасть. По телу разлилось блаженное спокойствие: стоять на коленях было уже тяжело, и Индро сел задницей на пол, прижавшись спиной к койке. Мгновением позже к нему присоединился и пан, не в силах держаться на ногах, - придвинулся вплотную и склонил белокурую голову кузнецу на плечо. Через некоторое время, отдышавшись, взгляд Индро заблуждал по комнате, остановившись на входной двери – задвижка была не закрыта… Он о ней даже не вспомнил. - Мы дверь забыли закрыть, Ян, - указал он взглядом на выход. - Это мы зря, - кивнул пан. – Её лучше бы закрыть, конечно. Индро впервые стало страшновато за их с паном судьбы – а что если кто-то о них узнает, и донесет, что тогда будет? Ян же не отмоется от позора, а его самого, скорее всего, сошлют на виселицу. - А если кто-то о нас узнает? – спросил кузнец пана. – Что нам тогда делать? - Кто? – нахмурился Ян, утыкаясь носом в ложбинку между шеей и плечом кузнеца. – Если крестьянин донесет, его повесят за клевету. Если какой-то пан обвинит нас в содомии, то я встречный иск ему накатаю, обвиню в колдовстве, - объяснил Птачек. – Да и как он докажет что-то? Это нам нужно на столе судьи ебаться чтобы доказать свою виновность. - Мой отец знает, - сказал Индро так, словно это причиняло ему боль. – Я рассказал ему. - Что??! – светлая голова тут же отдалилась от плеча Индро, а взгляд небесных глаз уставился прямо ему в лицо. – Радциг знает? Зачем ты ему рассказал? - Тише ты, пташечка, - приобнял он пана за плечо, - он никому не скажет. Отец он плохой, но меня по-своему любит, и подставлять не станет. – Сказал Индро и переместил теплую ладонь на бритый затылок Яна, огладив большим пальцем. – А рассказал я ему чтоб он не считал меня бедным слугой при вельможном пане. - Вельможном? – нахмурился Ян. - Отец меня аж заел, - покачал головой Индро, - постоянно спрашивал не обижаешь ли ты меня, не выгнал ли меня ещё, кучу раз мне посоветовал уехать от тебя и жениться. - Такого он обо мне мнения? – нахмурился пан, уставившись на дверь. Задвижка все ещё находилась где прежде, да и плевать – зайдет кто - ну сидят люди на полу, разговаривают свои разговоры, и что? - А какого ещё мнения ему быть о тебе, Ян? – задал справедливый вопрос кузнец, - ты ведь ни с кем, кроме меня, не общаешься, и от всех скрываешь свою душу. Люди лишь горделивого пана видят, когда смотрят на тебя. В чем-то кузнец был прав, конечно... Раньше он все время пытался доказать окружающим, что он достоин – уважения Гануша, союзников Вацлава, достоин того, чтобы его воспринимали всерьез, как взрослого мужчину. На деле же все это оказалось пустышкой – убери из его жизни кузнеца, и на хуй ему не упало уважение Гануша и других панов, вроде Розенберга, да и плевать теперь было, считают ли его крестьяне паном Ратае или все ещё нет – у него была копия документа о принудительной передачи наследства по законам земского права от сорок седьмого года, и неважно уже кто его считал и кем. Ян мог спокойно облагораживать свой дом, как хозяин, модернизируя его по рекомендациям книжек Висконти, да и мнения Гануша и Вацлава больше не являлись ценностью – старые дураки уважали только деньги и самих себя… Так нужна ли все ещё эта бравада? - Ты прав, Индришек, - кивнул Птачек, - я мало с кем могу говорить открыто. Честно говоря, только с тобой и могу, - пожал он плечами. – Мне всю жизнь хотелось чтоб меня уважали… - А теперь? – задал вопрос кузнец, внимательно посмотрев на пана. - А теперь мне плевать уважают ли меня, - ответил Ян, - мне теперь главное чтобы ты меня любил. Остальное – неважно. В душе Индро всё замерло от этого признания – пташечка сильно изменился за время их разлуки, бремя родительства и необходимость самому принимать все решения сняли всю его шелуху, что прятала душу за семью печатями, оставив лишь суть – доброе сердце, смелость, верность и любовь, которую Индро чувствовал столь остро, что сердце сжималось в груди. - Я люблю тебя, Ян, - кузнец притянул голову пана ближе к себе, поцеловав его куда получилось – где-то между глазом и носом. Затем отодвинулся слегка от койки, на которую опирался спиной, чтобы стиснуть пана в своих объятиях. Шляхтич в ответ подался всем телом, обвив руками талию кузнеца, - уложил тому голову на плечо, мазнул губами по солоноватой коже шеи. - Не уходи от меня больше, Индро, - прошептал он темному затылку, - я не переживу, если ты снова исчезнешь. - Не уйду, - ответил Индржих, - если только призрак не вернётся. Ян, я не знаю как тебе объяснить, - кузнец отстранился от пана, заглядывая ему в глаза, - когда он приходит, я не владею своим телом. - Как это? – напрягся Ян. - Иштван говорил мне ужасные вещи, - объяснил кузнец, - перечислил всех, кого я убил. Наводил морок на меня – мне казалось, что Пражский град горит. А иногда лишал меня воли… - Лишал воли? – не понял пан. - Я просто смотрел со стороны, как моё тело сжигает дом. И я испугался, Ян… я боялся, что вас с Гиней я так же… - Сожжешь? – спросил Ян. Индро в ответ испуганно кивнул, не в силах даже представить такой исход. - Индро… - осторожно начал Ян, - а Иштван приходил к тебе до того, как я в Павию уехал? Ну… когда мы прям вместе всегда были. - Нет, - покачал головой Индро. – Он вообще давно уже не приходил, я надеюсь, и не придет больше, - посмотрел он на пана с робкой верой в глазах. - Дело в том, что я без тебя…хм… - Ян не понимал как сказать помягче о том, что он перетрахал половину шлюх Богемии и вылакал все вино в королевстве. – Мне без тебя тоже было нехорошо. - Что это значит? – напрягся Индро. А и пусть! – подумал Птачек. Пусть знает, как мне без него плохо, пусть знает, что меня без него поглощает безумие, и я становлюсь демоном. - Я вел себя как мразь, - вздохнул Ян, - торчал полгода в банях и пил. С сыном почти не общался. Я не знаю, как это работает, Индро, но нам нельзя расставаться, - сказал пан, - мы оба доходим до грани… К тебе призрак приходит, а ко мне сумасшествие. - Да никакой он не призрак, - сказал кузнец. – Это вина за убитых явилась под ликом Иштвана чтобы поговорить со мной. Тяжело жить, когда многих убил, Ян, очень тяжело. - Но ведь ты защищался, - напомнил Птачек. – не лиши ты их жизни, они бы убили нас. - Верно, - кивнул Индро, - но от этого не легче. А вдруг господь каждому из них уготовал путь искупления? А я их лишил возможности уравновесить? Ян задумался – с такой стороны он на убийства ублюдков никогда не смотрел. Все враги были, конечно, христианами – молились так же, как он, причащались, должно быть, может детей нянчили, как и он сам… Так себе удовольствие – лишить человека жизни. Кроме того, возможно люди действительно могли исправится – у Эрика вроде как даже получилось, насколько это вообще возможно, ведь Эрик был Эриком. Однако поди ж – что Гус что Иероним хорошо о нем отзывались, вряд ли бы так случилось, поубивай наемник им полкапеллы. - Я клятву дал, - продолжил Индро, - что никогда больше не убью. Пусть бог сам решает, кому жить, а кому нет. Ян пристально посмотрел в глаза кузнеца – тот не шутил, губы его были крепко сжаты, и вся его поза выражала решимость и уверенность в своей клятве. Ян подумал, что трудно, конечно, Индржиху будет жить, никого не убивая, - а если разбойники нападут? А если союзники Рыжего Лиса в плен возьмут? Я убью вместо тебя, - подумал Ян. – Убью за тебя и умру. - Хорошо, - кивнул пан, - мы постараемся больше не попадать в передряги, - сказал он. – Найдем пана Лихтенштейна и дома осядем, Индро, будем Гиню растить. - Ну его к черту этого Вацлава, - кивнул Индро. - Да! – хохотнул Ян, - башню библиотеки мне разнёс! Вот тебе и государь, - криво улыбнулся он. – Будем держаться от них подальше, от Вацлава… - И от моего отца, - закончил за него Индро, - я сказал Радцигу, что больше служить ему не буду, а ещё запретил ему приближаться к нам. - Я то же самое Ганушу сказал, - улыбнулся пан, - спасибо ему, что назначил тебя моим оруженосцем, а теперь до свидания. Мне не на пользу с ним видеться, - объяснил Ян. – Мне будто снова десять лет, когда я с ним говорю. - Как это? – нахмурился кузнец. - Вот к тебе призрак Иштвана приходит в тяжёлые минуты, кузнечик, а ко мне призрак Гануша… хотя он ещё жив. Говорит мне, какой я никчёмный и глупый. - Боже мой, Ян, - кузнец провел ладонями по рукам Птачека – от плечей до кистей, будто именно там спрятался призрак Гануша. – Это ужасно! - Но он не приходит, когда я с тобой, Индро! – объяснил пан. – Как и к тебе не приходит Иштван, потому что боится меня. Мы сильны только вместе, кузнечик. Что ж, Птачек был недалек от истины, – подумал Индро. Пан действительно берег его от призраков и других сожалений, отгоняя от него всякое зло. Рядом с Яном он действительно ощущал себя сильнее – да и времени с пылким паном не оставалось на самокопание…тут бы поесть и поспать успеть, не то что ковыряться в собственной душе. - Ты прав, Янек, - кивнул Индро. - Конечно! – самодовольно ухмыльнулся пан, - так что давай больше не расставаться. Поклянись, что всегда будешь со мной, - протянул ладонь к нему Ян. – Даруй мне свою руку и свою жизнь, а в ответ ты получишь всего меня. Индро взял ладонь пана в свои руки, поднес к губам, поцеловал, затем осторожно поместил её между своими, сложив все три вместе, как для молитвы. - Дарую тебе свою жизнь, - сказал Индро, - клянусь всегда тебя любить, в минуту радостную и в минуту трудную. Клянусь всегда быть с тобой и защищать от всякого зла. Ян! - Что? – смотрел на него пан с теплой улыбкой – такой, от которой пела душа. Глаза его были лазурными и ясными, словно погожий день. - Ты тоже поклянись, - попросил его кузнец. - Клянусь всегда любить тебя, Индржих из Скалицы, ценить, оберегать и уважать, быть всегда с тобой до последнего вздоха, пока смерть не разлучит нас. Я за тебя убью и умру, - сообщил пан. - Это лишнее, - сказал Индро, освобождая ладонь пана из теплого плена своих рук. – Надеюсь, убивать в Микулове не придется, да и умирать тоже. Порасспрашиваем окружение Лихтенштейна, узнаем что и как, а там понятно будет, где его искать. - Он ведь правда может быть где угодно, кузнечик… - задумчиво сказал Птачек, - у него много врагов в Богемии, и за её пределами тоже. - Рутхарды теперь на стороне Сигизмунда, Янек, - напомнил он. - Да, ты рассказывал, - кивнул пан. – Возможно, придется искать его у Кунцлина… Или у Розенбергов. От этого имени кузнец поморщился – вспоминать «башенку» не хотелось, он тогда чуть не умер, аж вся жизнь перед глазами пронеслась. Одно дело когда враг в битве  нож к горлу приставил – это будто бы нормально, ну так уж получилось, не повезло в этот раз, и совсем другое дело, когда знаешь, что тебя казнят. Знаешь, и сделать ничего не можешь – и эти последние минуты перед смертью тяжелее всякого зла во всем мире, тяжелее всех грехов разом. Душа с ума сходит, поверить не может, что в следующее мгновение – всё, конец. - Надеюсь не у последних, - покачал головой Индро, помрачнев. – Давай поедим и отдохнем, Янек. Надо скорее доехать в Микулов, - сказал он, - а там уже будет понятно, что дальше делать. - Дело говоришь, - сказал Ян, - я пойду за едой. - Может я схожу? – опять предложился кузнец. - Нет уж, - нахмурился пан, - ты в прошлый раз ходил за едой, теперь моя очередь. - Где ж это видано, чтоб пан сам поднос таскал, как холоп? – спросил Индро. - Так я ж для тебя таскаю, - объяснил Ян с видом «да что ж тут непонятного!», - я ведь поклялся, Индришек, что принадлежу тебе. Теперь накормить тебя – мой святой долг и счастье. - Так уж счастье! – хохотнул Индро. – Любишь ты пышно разглагольствовать, пташечка. - Ладно, счастье – это я загнул, - улыбнулся он. – Но поесть я тебе принесу, дай мне хоть что-то для тебя сделать, - сказал пан и скрылся за дверью. Индро кивнул, позволив о себе позаботиться – хочет пан поменяться ролями, да и ладно. Было что-то в этой клятве, которую они друг другу принесли… что-то было глубинное, сакральное, святое… Будто кровью побратались, будто и на небеса уйдут вместе за руку после смерти. Как-то по-другому он теперь себя ощущал, словно он и не он больше, а они теперь с Яном одно целое, какая-то третья, новая душа, с двумя телами, что собрала лучшее от них двоих, отбросив за борт все страхи. Это радостное чувство имело вес – будто он сам вдруг вырос, став сильнее и крепче. И это наполняло всё его существо каким-то богоугодным светом, доселе не виданным.