Ставка проиграна

      Воскресный завтрак в Большом зале был неспешным и шумным. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, играли в облаках пара, поднимавшихся от котлов с овсянкой и чайников. Гермиона механически намазывала тост джемом, прислушиваясь к разговорам вокруг, но мысли были далеко — в подземелье, где завтра начнётся первая стадия варки.       Тишину нарушил звонкий, властный голос профессора Макгонагалл, поднявшейся со своего места.       — Минуту вашего внимания, пожалуйста!       Гул стих. Макгонагалл обвела зал строгим, но с едва уловимой искоркой взглядом.       — Хочу напомнить вам о давней и славной традиции Хогвартса. В субботу, двадцать первого декабря, непосредственно перед отъездом на рождественские каникулы, в замке состоится Рождественский бал.       По залу прокатился взрыв оживлённого шёпота. Кто-то обрадовался, кто-то застонал. Директриса повысила голос.       — В этом году он будет «Белым балом» — прошу учитывать это при подготовке нарядов. Старшекурсникам настоятельно рекомендую освежить в памяти навыки, полученные на уроках танцев. Для учеников с первого по четвёртый курс в ближайшие дни будет составлено расписание обязательных занятий по бальному этикету. Надеюсь, все вы будете вести себя подобающе и сделаете этот вечер по-настоящему волшебным.       Она села, а шум в зале всё нарастал, превратившись в радостный гомон. Рон Уизли, сидевший напротив Гермионы, встрепенулся так, что чуть не опрокинул кувшин с тыквенным соком.       — Бал? Опять? — пробурчал, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на заинтересованность. — Ну, в прошлый раз вроде было ничего…       — Джинни, — тут же, не откладывая в долгий ящик, сказал Гарри, поворачиваясь к рыжеволосой девушке рядом с ним. — Пойдёшь со мной?       Младшая Уизли улыбнулась ему той спокойной, уверенной улыбкой, которая так шла ей.       — Конечно, пойду.       Рон фыркнул.       — Боже, Поттер, до бала полтора месяца, не меньше! Ты уже заморачиваешься? Можно же было и подождать!       Гарри посмотрел на него с неподдельным удивлением.       — В этом вопросе, Рональд, нельзя медлить. Это стратегически важно.       — Стратегически, — передразнил его друг с набитым тостами ртом. — Ладно, ладно, герой. А ты, Гермиона? — перевёл взгляд на девушку.       Грейнджер оторвалась от созерцания своей тарелки.       — Что я?       — На бал. Пойдёшь? Приглашения ждёшь?       Она пожала плечами. Мысль о бале, платьях и танцах казалась сейчас невероятно далёкой и несущественной на фоне фиолетовых паров и серебряных сияний, ожидающих её завтра.       — Не знаю. Не думала об этом. Посмотрим.       Рыжий парень что-то пробормотал про «зомби», но Гарри толкнул его локтем под столом.       После завтрака, поддавшись общему настроению и желая отвлечься, они направились к хижине Хагрида. Последнее время они навещали его чаще — в начале учебного года лесничий был в длительной командировке в заповеднике по разведению редких животных на севере Шотландии и теперь с упоением делился историями.       Хагрид встретил их на пороге, сияя бородой и улыбкой.       — Ну наконец-то! Заходите, чайник только закипел!       В хибарке пахло дымом, свежей выпечкой и шерстью Клыка, который немедленно улёгся всем своим весом на ноги Рону. За кружками крепкого, согревающего чая и твёрдыми, но съедобными печеньями Хагрид поведал им историю о самке гиппогрифа по имени Серебряная Вспышка, которая устроила настоящий бунт, отказавшись от предложенного ей кавалера.       — Гордая, понимаете, — хрипел великан, размахивая бутербродом с салом. — Чистокровная! Говорит мне смотритель: «Она, говорит, вашего Клюва помнит, лучшего не признаёт». Вот так-то!       Истории текли одна за другой. Но когда чай был допит, Гарри посмотрел на часы и вдруг спохватился:       — Ой, нам пора! Мы с Роном обещали Дину Томасу помочь с… э-э-э… пиротехническими устройствами. Он что-то накупил в лавке в Хогсмиде, теперь боится в общежитие пронести.       — Опять твои взрывашки, — вздохнула Джинни, но поднялась. — Ладно, идём. Ты с нами, Гермиона?       Девушка, сидевшая, задумчиво глядя на огонь в камине, покачала головой.       — Нет, я ещё посижу немного. Мне нужно кое о чём спросить Хагрида.       — Только осторожнее с его печеньями, — пошутил Уизли, надевая плащ. — На прошлой неделе у меня потом два дня живот болел.       Друзья высыпали наружу, и в хижине воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев и храпом Клыка.       Великан с любопытством посмотрел на девушку.       — Ну? О чём хотела спросить, Гермиона?       Она сделала глоток чая, собираясь с мыслями.       — Хагрид… что ты знаешь о летучих котомышах?       Лицо мужчины расплылось в широкой, понимающей улыбке.       — Ага! Так Полумна тебе про них рассказала, да?       — Да, — призналась гриффиндорка. — Она упомянула в разговоре. Сказала, что они… мечтают о свете, но боятся его. И всю жизнь живут в темноте. Мне стало интересно. В книгах я о них ничего не нашла.       — И не найдёшь, — таинственно сказал в ответ, пододвигая своё кресло ближе. — Существа редчайшие, магические. И очень скрытные. Обитают в глубоких, сухих пещерах в дальних горах. Луна права — свет для них и вожделен, и опасен. Прямые солнечные лучи для них смертельны, могут обратиться в камень, ну или в пыль. Но при свете луны или слабом, рассеянном свете звёзд… они прекрасны. Правда, есть случаи, когда они все же решались… Говорят, выживали. Очень умные создания.       Грейнджер слушала, забыв о чае, с чисто академическим, но жадным интересом учёного, столкнувшегося с неизведанным.       — А как они выглядят?       — Похожи на маленьких чёрных котят, — начал Хагрид, и в голосе зазвучала мягкая, рассказывающая сказку на ночь интонация. — Мордочка кошачья, ушки, хвостик. Только вместо передних лапок — крылья. Тонкие, кожистые, как у летучих мышей, но чёрные-чёрные, бархатистые. А глазки… — сделал паузу для драматизма, — глазки у них как два кусочка лунного камня, светятся в темноте мягким серебристым светом. И зубки… острые-преострые, крошечные, но форма, говорят, как у василиска. Для охоты на пещерных насекомых и летучих ящериц.       Он взял свою кружку, осушил её и продолжил, глядя в огонь, словно видел там тех самых существ.       — Самое трогательное, Гермиона, это их привычка. На рассвете, когда солнце ещё не показалось, но небо уже светлеет, они выползают или вылетают к самому входу в пещеру. И сидят там, на холодных камнях, целыми семействами. Смотрят на розовеющее небо. Тянутся к свету, к теплу, которое он сулит. Но первый же луч — и они шарахаются назад, в свою безопасную, вечную темноту. Весь день они проводят в глубине, а ночью вылетают охотиться под звёздами. Но тяга к рассвету… она в них живёт всегда. Мечтают прикоснуться к тому, что убьёт их. Грустная это штука, если вдуматься.       Гермиона сидела, заворожённая. В голове история обретала неожиданные, глубокие очертания, выходящие далеко за рамки магозоологии. Она думала о страхе, желании, границах, которые люди и существа сами для себя устанавливают.       — Их можно приручить? — спросила тихо.       — Никто и не пробовал, насколько я знаю, — покачал головой мужчина. — Да и не нужно. Им и в пещерах ихних хорошо. Свой мир, свои правила. Просто знать о них надо. Уважать их выбор. — Он взглянул на неё пристально. — А тебе-то зачем, Гермиона? Чисто для себя?       Она улыбнулась, но это была задумчивая, немного печальная улыбка.       — Да, для себя. Спасибо, Хагрид. Это было… очень познавательно.       — Всегда пожалуйста. Люблю, когда молодёжь к редким тварям интерес проявляет, а не только к книжкам.       Поблагодарив его ещё раз за чай и рассказ, девушка вышла из хижины. День уже клонился к вечеру, воздух снова стал холодным и колючим. Но она шла медленно, погружённая в размышления. Образ маленьких чёрных существ, тянущихся к рассвету, который для них губителен, не отпускал её. В нём было что-то щемящее и странно знакомое.

***

      Поднимаясь по движущимся лестницам в сторону гриффиндорской башни, Гермиона машинально отвечала на приветствия знакомых, но мысли были далеко. Она думала о котомышах, грани между знанием и опасностью и о том, почему некоторые существа обречены хотеть того, что им недоступно.       — Мисс Грейнджер, — резкий, тихий шёпот заставил вздрогнуть и остановиться.       Говорила Дилис Деруэнт, чей портрет висел в уединённой нише на третьем этаже. Бывшая директриса выглядела необычайно серьёзной, без тени обычной насмешливости.       — Подойдите ближе. Быстро.       Грейнджер, оглянувшись по сторонам, шагнула к картине.       — Что случилось?       — Наш общий тёмный змееныш, — ещё тише прошептала женщина, наклоняясь вперёд, будто боялась, что её услышат стены, — изволил вынюхать, что именно Финеас помог найти книгу в библиотеке. Он выпытывал у него это сегодня на рассвете. Будь внимательна, дорогая. Северус нашёл союзников и лазейки. Его любопытство переросло в навязчивую идею.       Холодок, не связанный с октябрьским воздухом, пробежал по спине студентки.       — Что мне делать? — также шёпотом выдохнула в ответ.       — Сохранять спокойствие и хладнокровие, как и делала до сих пор, — Деруэнт говорила быстро и чётко. — Блэк, хоть и заносчивый болван, тайны хранить умеет. Особенно те, в которых сам кровно заинтересован. Он не проговорится. Но Северус хитер и упорен, будет искать другие пути. Не оставляй записей там, где он может их найти. И будь готова к тому, что он может устроить неожиданную проверку.       Гермиона едва заметно кивнула, чувствуя, как привычное волнение перед занятиями смешивается с новой, острой ноткой опасности.       — Спасибо, что предупредили.       — Берегите себя, наша звёздочка, — в голосе целительницы снова появились знакомые колкие нотки. — И продолжайте ваше общее дело. Оно, похоже, куда важнее, чем любая детская конспирация.       Портрет замер, приняв обычное бесстрастное выражение, давая понять, что разговор закончен. Грейнджер пошла дальше, но теперь шаги были быстрее, а мысли — тревожнее и острее.       Она поднялась в свою комнату. Подруги ещё не вернулись. Присев на кровать, уставилась в окно, за которым уже сгущались вечерние сумерки. Предупреждение Дилис отозвалось в ней тревожным эхом. Почему? Почему он так вцепился в эту тайну?       Студентка перебирала в памяти всё, что знала о Северусе Снейпе. У многих учеников были свои секреты, свои маленькие хитрости для успеха. Он, как правило, либо презирал их, либо использовал против них, но никогда — никогда! — не проявлял такого личного, почти одержимого интереса к тому, как именно они их добивались. Ему было важно конечное унижение, демонстрация власти, а не процесс.       Но сейчас всё было иначе. Профессор не просто хотел её провала, он хотел разгадать «секрет», потратил время на расследование, на поиск союзников среди призраков, на допрос портретов на рассвете. Это выходило за рамки обычной неприязни или педагогической строгости. Чушь, тут же подумала гриффиндорка.       И тогда, глядя в темнеющее небо, куда уже выплыла бледная луна, Гермиона позволила себе думать о том, о чём раньше боялась даже намекнуть. Что если эта одержимость «тайной» была лишь вершиной айсберга? Что если под ней скрывалось нечто иное? То самое напряжение, что висело в воздухе их лаборатории, пристальный, аналитический взгляд, который та иногда ловила на себе, когда он думал, что она не видит. Его реакция на их близость — не просто раздражение, а нечто вроде… испуга. Испуга перед чем-то, что выходило из-под его контроля.       Гермиона вспомнила рассказ Хагрида. Летучие котомыши, существа, что всей душой тянутся к свету, но обречены жить в темноте, потому что свет для них — смерть. Была ли она этим «светом» в его тёмном, затхлом мире зелий, ненависти и прошлых травм? Или, что ещё страшнее и нелепее, был ли он сам для себя таким котомышем? Цепляющимся за свою ядовитую, холодную темноту, но с необъяснимым, раздражающим самого себя любопытством взирающим на что-то иное, тёплое и живое, что случайно оказалось рядом?       Нет, это было слишком самонадеянно. Слишком романтично и глупо, Северус Снейп ненавидел всех, её друзей, всё, что она олицетворяла. Интерес профессора был чисто интеллектуальным — охота за источником знаний, который бросил вызов его авторитету.       Но почему же тогда образ маленьких чёрных котят с крыльями, грустно смотрящих на восход, не выходил из головы? И почему мысль о том, что завтра она снова увидит его, наполняла не только привычной нервозностью, но и странным, тихим предвкушением?       Гермиона глубоко вздохнула, встала и подошла к своему столу. Открыла тетрадь с расчётами по зелью. Послезавтра начиналась варка, нужна была ясная голова и твёрдая рука. Все личные, смутные догадки и параллели с фантастическими существами надо было отложить. Глубоко в душе она понимала, что отложить — не значит забыть.

***

      День вторника начался с унылой, тягучей тоски. Первые уроки давались студентке с неимоверным трудом — у неё уже были зачтены все текущие работы, и теперь девушка была вынуждена просто сидеть и наблюдать, как однокурсники корпят над контрольными по трансфигурации и заклинаниям. Открыв свои собственные, испещрённые пометками записи по зелью от круциатуса, тихо перечитывала материал, раз за разом прокручивая в голове каждое слово, каждый шаг, каждую возможную реакцию ингредиентов. Этот ритуал помогал унять дрожь нетерпения.

***

      Подземелье и кабинет зельеварения встретили знакомым полумраком и стойким запахом трав, металла и старого камня. Воздух был прохладным, но от предстоящего котла уже веяло смутным теплом ожидания.       Первый этап был кропотливым и требовал абсолютной неподвижности. Гермиона стояла у стола, аккуратно помешивая густую, мерцающую основу по часовой стрелке ровно тридцать три раза. Снейп располагался по правую руку от неё, в двух шагах, прислонившись к соседнему столу и наблюдая за каждым движением с отстранённой, хищной внимательностью ястреба.       Спустя полчаса неподвижности у гриффиндорки начала затекать спина. Она слегка переминалась с ноги на ногу, пытаясь снять напряжение, не прекращая помешивать.       — Теперь уменьшите огонь, — раздался ровный, лишённый интонации голос. — И можно добавлять сок дурмана.       Северус взял со стола небольшой флакон из тёмного стекла и, не протягивая его, лениво покрутил в длинных пальцах. В голове молнией пронеслись её же слова, сказанные когда-то с вызовом: «… как Долорес Амбридж.». Колючее, ядовитое воспоминание.       Гермиона согласно кивнула, одной рукой плавно сбавляя интенсивность голубого магического пламени под котлом, а другой потянулась к тому месту на столе, где секунду назад лежал флакон. Не нащупав его, нахмурилась и обернулась.       Снейп держал флакон в руке. Он лениво протянул ингредиент, чёрные глаза были непроницаемы. Студентка взяла сосуд, её пальцы на долю секунды коснулись его кожи — бархатной и неожиданно тёплой. Она тут же отвернулась к котлу, совершенно не зафиксировав этот мимолётный контакт, и с сосредоточенным видом отмеряла три точные капли сока. Внимание было поглощено реакцией: глубокий фиолетовый оттенок основы начал светлеть, приобретая серебристые переливы.       Мужчина вздрогнул, едва заметно, но всем телом, будто от лёгкого удара током. Прикосновение было случайным, бытовым, и оттого — невыносимым. По спине пробежал холодок, противоречащий теплу, оставшемуся на коже. Он смотрел на девушку, вонзая взгляд в её склонённый затылок, в напряжённую линию плеч, стараясь сохранить на лице привычную маску отстранённого безразличия. Но внутри бушевало что-то иное — яростное, хаотичное. Ярость от собственной реакции, этой дурацкой физиологии, от невозможности понять, что именно щёлкнуло внутри него в тот момент. Это была не просто злость, было смятение, замаскированное под гнев.       Гермиона, целиком поглощённая процессом, не заметила этого пристального, почти болезненного внимания. Студентка следила за стабилизацией цвета.       — Можно оставить на десять минут, пока раствор не стабилизируется, — констатировала сухо, поворачиваясь к профессору.       И только тут её взгляд встретился с его собственным. Северус был настолько напряжённым и сфокусированным, что студентка мгновенно насторожилась.       — Что? Что-то не так, сэр?       Снейп резко, почти дёргано, отвёл глаза в сторону.       — Всё в норме, — отрезал, голос прозвучал чуть хриплее обычного. — Можете помыть использованную посуду.       Грейнджер пожала плечами, списав эту странность на общую усталость или плохое настроение. Собрала несколько грязных пиал и флаконов и двинулась к раковине в глубине лаборатории. Проходя мимо него, неосознанно нарушила личное пространство мужчины, оставив за собой лёгкий шлейф запаха — не парфюма, а чего-то простого: мыла, осеннего воздуха и… чего-то ещё, сугубо индивидуального, тёплого. Этот запах всегда витал в лаборатории, но сейчас, когда она прошла так близко и так беспечно, ощутился обонянием с невероятной, почти осязаемой концентрацией.       У Северуса на мгновение перехватило дыхание. Сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. «Да что, чёрт возьми, такое?» — пронеслось в голове яростной, бессвязной мыслью.       — Мне нужно отойти на несколько минут, — процедил сквозь зубы, уже поворачиваясь к выходу. — Не трогайте котёл.       Мужчина почти выбежал в свой смежный кабинет, захлопнув дверь. Прохладный, пропитанный запахом старых книг и полыни воздух личного пространства обволок его, как целебный бальзам. Прислоняясь к стене, пытаясь выровнять дыхание. Это было невыносимо. Эта девочка, её близость, абсолютная, бесстыдная невинность в этих случайных прикосновениях, её сосредоточенность, которая не оставляла места ни для чего другого — всё это действовало на него, как сильнейший раздражитель. Северус не мог это классифицировать, а значит, не мог взять под контроль. А всё, что было вне контроля, вызывало у него животный, панический гнев.       Сделав несколько глубоких вдохов, он заставил себя успокоиться. Снейп подошёл к своему письменному столу и взял несколько листов плотного пергамента, подготовленных заранее. Холодный расчёт понемногу возвращался, вытесняя хаос. Этот жест — передача записей — был частью плана. Разумной уступкой в обмен на доверие и, как следствие, большую отдачу. Да, именно так. Ничего более.       Вернувшись в лабораторию, застал Гермиону за мытьём последней пиалы. Студентка тихонько напевала себе под нос какую-то мелодию и вздрогнула, услышав, как приоткрылась дверь.       Профессор положил свёрнутые листы пергамента на соседний стол.       — Здесь изложены мои оригинальные расчёты и заметки, сделанные в процессе разработки этого зелья, — сказал, стараясь, чтобы голос звучал сухо и деловито. — А также информация о побочных эффектах, которые не отражены ни в одном известном источнике. Ни одна живая душа не должна узнать их содержание. Ни один перечень ингредиентов, ни одна формула не должны быть раскрыты. Понятно?       Грейнджер замерла, глаза расширились. Воодушевление, чистый немедленный академический восторг вспыхнул в них ярким пламенем. Она не ожидала такого жеста доверия — да, именно так это интерпретировала: доверие к её уму. Прикоснуться к оригинальному ходу мыслей создателя, к сырым, незавершённым идеям — это было бесценно.       — Конечно, сэр. Никто ничего не узнает. Я… я никому не рассказываю о нашей работе, — сказала с непритворной искренностью, на губах мелькнула редкая, лёгкая улыбка благодарности.       Северус фыркнул, отводя взгляд, будто эта благодарность была ему в тягость.       — Смотрите, чтобы так и было.

***

      Спустя ещё двадцать минут кропотливой работы, когда зелье в котле обрело стабильный, мерцающий цвет, a консистенция — тягучий вид, Снейп дал отмашку.       — Накладывайте чары стабилизации. После этого вы свободны. Следующее занятие посвятим второй фазе.       Гриффиндорка кивнула и, собравшись с мыслями, чётко и элегантно провела палочкой, шепча заклинание. Эфирная, искрящаяся сетка опустилась на поверхность зелья и растворилась в нём, зафиксировав результат.       Дело было сделано. С облегчением выдохнув, принялась собирать оставшуюся посуду.       — Оставьте, — резко сказал мужчина, не глядя на неё, перебирая какие-то склянки на дальней полке. — Я закончу сам.       Гермиона вопросительно взглянула. Он никогда не отказывался от лишней помощи по уборке, считая это частью обучения. Но спорить не стала.       — Хорошо. Тогда всего доброго, сэр. До следующего раза.       — Всего доброго, — отозвался он глухо.       Оставшись один, Снейп долго стоял, глядя на закрытую дверь, слушая, как затихают её шаги в коридоре. Затем он медленно подошёл к раковине, где лежала немытая посуда. Взял ту самую пиалу, которую она держала последней. На мгновение пальцы сжали гладкий борт там, где должны были оставаться отпечатки её пальцев.       Северус резко отставил пиалу, будто обжёгшись. Злость, чёрная и беспричинная, снова накатила на него. Он ненавидел эту потерю контроля. Ненавидел эту загадку, которой была для него теперь эта девчонка. И больше всего ненавидел ту часть себя, которая уже не могла просто видеть в ней назойливую, зубрившую ученицу.

***

      Гермиона вернулась в свою комнату в приподнятом настроении. Успешное завершение первой стадии, неожиданный доступ к первоисточнику — разум был переполнен, а душа лёгка от профессионального удовлетворения.       — Ох, Живоглотик, ты не представляешь! — обратилась к своему рыжему коту, устроившемуся на подушке. — Точность должна была быть ювелирной! Малейшее отклонение в оттенке — и всё пошло бы наперекосяк! А цвет, когда добавляешь сок дурмана… зелье начинает светиться изнутри!       Фамильяр мурлыкал в ответ, благосклонно моргая жёлтыми глазами. Грейнджер улыбалась, мысленно снова и снова прокручивая удачные моменты занятия, совершенно не думая о напряжённой спине профессора, пристальном взгляде или о мимолётном прикосновении. Для неё это были незначительные детали фона, стёртые ярким светом главного — Магии Зельеварения.       Лёгкий шорох у двери заставил вздрогнуть. В проёме, в небольшом настенном портрете с видом на горное озеро, появилась Дилис Деруэнт. Бывшая директриса выглядела довольной и чуть лукавой.       — Поздравляю с успешным началом, моя дорогая, — сказала целительница, в голосе звенела привычная насмешливая нотка.       — Спасибо, — улыбнулась студентка, всё ещё находясь под впечатлением.       — Наблюдала за твоим сегодняшним триумфом со стороны, — продолжила Деруэнт, делая паузу для драматизма. — Должна отметить… ты невероятно, просто мастерски умеешь заковывать мужчин в ледяные оковы полного безразличия. Редкий дар.       Гермиона нахмурилась, не понимая.       — О чём вы? Я сегодня вообще ни с кем, кроме профессора Снейпа, не разговаривала. И уж точно никого не заковывала.       Дилис лишь загадочно улыбнулась, и её глаза блеснули.       — Именно об этом я и говорю, детка. Именно об этом. Приятных снов.       И прежде чем девушка успела что-либо возразить или переспросить, портрет опустел, оставив её в лёгком недоумении перед изображением спокойной воды и гор. Какие ещё оковы? Что имела в виду Дилис? Слегка пожав плечами, Гермиона отбросила эту странную фразу как очередную загадочную шутку портрета.