Ставка проиграна

      Коты неспешно двигались по предрассветным коридорам замка, где серый зимний свет лишь намекал на очертания арок и лат. Живоглот, приняв на себя полную серьёзность дипломатической миссии, вел своего длинного и ушастого товарища самым быстрым, известным только фамильярам путем. Он что-то бормотал на кошачьем низким поучительным тоном, обещая показать все важные места позже: кухню, уютные лежанки у камина в гостиной Когтеврана, мышиные норы за портретом Полной дамы. Их путь был удивительно безлюден; лишь раз они замерли, пропуская мимо призрака Монаха, бесшумно плывущего со скорбным видом. Наконец, они достигли знакомой дубовой двери с выщербленной табличкой «Профессор С. Снейп». Дверца для фамильяров, маленькая и неприметная у самого пола, подалась под легким нажимом рыжего кота, и две тени скользнули внутрь.       Кабинет пахнул так, как всегда: пылью старых фолиантов, высушенными травами, едва уловимой горчинкой остаточных магических эссенций и чем-то глубоким, личным — древесиной, воском и одиночеством. За массивным столом, спиной к высокому окну, затянутому морозным узором, сидел Северус Снейп, просто уставившись в пустоту перед собой, пальцы сложены в строгую пирамиду, подпирающую подбородок. Девятое января. Давно потерявшая смысл дата, отмечаемая лишь призраками воспоминаний и привычной, едкой горечью на языке. Мужчина пытался сосредоточиться на плане урока на завтра, на необходимости проверить запасы бобоврового пуха, но мысли неизбежно соскальзывали в сторону. В сторону молочно-белого платья, хрустальных капель, ощущения легкой руки в его и фантомного жара над запястьем, где прикоснулись его губы. Он сжал пальцы сильнее, пока суставы не побелели. «Чертов идиот».       Именно в этот момент услышал тихое, басовитое мурлыканье, отличное от привычного Живоглотова и медленно поднял голову.       Перед столом, в полосе бледного света, стояли двое. Рыжий, пушистый и всем своим видом выражающий деловую удовлетворенность Живоглот. И… некто иной.       Снейп замер, глаза сузились, оценивая. Чёрный, как его собственные мантии, но с иным, восточным изяществом. Длинное, гибкое тело на высоких ногах, невероятные, огромные уши, похожие на локаторы, и короткая бархатистая шерсть, отливающая синим глянцем в скудном свете. Морда с курносым профилем и миндалевидными, широко расставленными глазами, которые сейчас смотрели на него с невозмутимым, почти интеллигентным любопытством. Цвет глаз — яркий, пронзительный изумруд. Снейп почувствовал странный толчок где-то под рёбрами.       — И кто же ты? — голос прозвучал тише и грубее, чем он намеревался, сорвавшись не на язвительность, а на что-то смущенно-недоверчивое.       Живоглот, словно распорядитель церемонии, кивнул своему сородичу коротким, решительным движением головы. Чёрный кот ответил ему тонким, почти что кивком и двинулся вперёд. Походка была бесшумной, элегантной и полной необъяснимого достоинства. Он не просто запрыгнул на стол — фамильяр взошёл на него, как на трон, и уселся прямо перед профессором, обвив хвостом изящные лапы. Затем открыл пасть и издал звук: не мяуканье, а скорее басовитое, раскатистое «Мррааау», звучавшее как достойное приветствие равного равному.       Северус, всё ещё не понимая, действуя на каком-то автоматизме, потянулся к незнакомцу. Длинные, бледные пальцы замерли в сантиметре от курносого носа. Кот немедленно наклонил голову и ткнулся лбом в его ладонь, требуя ласки. И Снейп замер снова, но уже по другой причине.       Взгляд, скользнув по блестящей шерсти, зацепился за тонкую серебряную цепочку на шее животного. На ней висел небольшой, изящный кулон изумрудно-зелёного цвета, сверкавший внутренним светом. Сердце профессора пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что стало дурно.       — Это же твоё, Живоглот, — прошептал, но рыжий кот лишь благосклонно промурлыкал, укладываясь в форме булочки у ножек стола, как зритель в партере.       Снейп увидел маленький завиток пергамента, прикрепленный к ошейнику. Руки, обычно такие точные и твёрдые, дрогнули, когда он снял записку. Он развернул её, чёткий, аккуратный, знакомый до боли почерк. «Бабочка. С днём рождения. Его зовут Отшельник».       Воздух вырвался из его лёгких коротким, сдавленным звуком. Он смотрел на кота, на записку, снова на кота, который, получив свою порцию внимания, снова принялся мурлыкать, и это мурлыканье, низкое и вибрационное, наполнило тишину кабинета. В голове была пустота, гудел белый шум. Потом, медленно, как ледяные узоры на стекле, стало проступать понимание.       Фамильяр.       Она… нашла ему фамильяра.       Северус Снейп с юности, с тех самых пор, как узнал, что такое магическая связь, мечтал об идеальном компаньоне. Не о сове, не о жабе, не о глупом, пучеглазом коте. О существе умном, независимом, тёмном, тихом, язвительном в своей кошачьей манере, ценящем уединение, но способном на преданность. О существе, которое было бы… отражением. Все эти годы мужчина отрицал эту потребность, называя её слабостью, ненужной роскошью, ещё одним уязвимым местом, хоть и пытался найти достойного… друга. А она… Грейнджер… она увидела. Не через сыворотку правды, не через допрос. Она увидела это в нём, в его молчании, в его ярости, в его лаборатории, полной теней. И она нашла это воплощение.       — Отшельник значит… — проскрежетал, и имя, коснувшись языка, оказалось на удивление подходящим, естественным, как будто всегда ждало своего носителя.       Кот, будто получив не только имя, но и формальное представление хозяину, мягко спрыгнул со стола и запрыгнул ему на колени. Снейп откинулся в кресле, застыв с отставленными в стороны руками, как человек, на которого внезапно свалилась драгоценная и хрупкая ноша. Профессор смотрел на тёплый, живой комок на своей чёрной ткани, на изумрудные глаза, внимательно изучающие его лицо. Прошла минута. Две. Тишину нарушало только мощное, довольное урчание.       Медленно, почти невероятно медленно, Снейп опустил одну руку. Кончики пальцев коснулись спины кота. Шерсть была невероятно мягкой, густой, шелковистой, и под ней чувствовалось жилистое, сильное тело, наполненное спокойной энергией. Вибрация мурлыканья прошла по его ладони, по запястью, поднялась выше, отозвавшись странным эхом в пустой грудной клетке. Что-то в нём, что-то закостеневшее и окаменелое за долгие годы, дрогнуло и дало трещину.       Живоглот, наблюдавший за этой немой сценой, удовлетворённо мяукнул, встал, потянулся, выгнув спину дугой, и, бросив последний многозначительный взгляд на Отшельника, бесшумно выскользнул через дверцу. Его миссия была выполнена безупречно.       Северус остался наедине с подарком. С даром. Он смотрел на спящую теперь на его коленях тёмную голову с нелепыми огромными ушами и осознавал с полной, обескураживающей ясностью: это самый ценный, единственный, самый пронзительно точный и невероятный подарок за всю его жизнь. Мужчина не получал подарков на дни рождения с самого детства, и то, это было крайне редко, простые вещи от матери. Но это… Это был удар в самое незащищённое место.       Сглотнул комок, внезапно вставший в горле, и, преодолевая сопротивление каждого мускула, каждую привычную защитную установку, обнял кота. Не прижал, а именно обнял, притянув к себе, почувствовав всем существом это тёплое, дышащее, мурлыкающее создание. Отшельник не сопротивлялся, он лишь погрузил свои когти в ткань мантии, устроился удобнее и заурчал ещё громче, будто говоря: «Наконец-то. Я ждал».       Прошло время. Мужчина очнулся, когда кот лениво потянулся и освободился из его объятий, снова запрыгнув на стол, как будто проверяя свои новые владения. Снейп, собрав остатки своего знаменитого самообладания, снял с шеи Отшельника цепочку с кулоном. Фамильяр проследил за движением своими зелёными глазами, но не протестовал. Кулон лёг на дерево стола, холодный и загадочный.       Снейп взял свою палочку. Он знал, что нужно делать, с того самого момента, как увидел кулон и прочитал кодовое слово. Северус пробормотал заклинание трансформации, и кончик палочки коснулся изумрудной капли.       — Бабочка.       Магия вспыхнула тихим, зелёным светом. Кулон дрогнул, его форма поплыла, растягиваясь, уплотняясь, обретая новые грани. Через мгновение на столе вместо украшения лежала книга. Не новая, не блестящая, а старая, потрёпанная, в зелёной обложке, на которой поблёскивали выцветшие буквы: «Продвинутая подготовка по зельеварению».       Мужчина замер, воздух снова покинул его лёгкие, но на этот раз по другой причине. Он узнал её, сразу. Это была не просто книга, это был кусок его прошлого, его гордости, его тайного «я», спрятанного под маской «Принца-Полукровки». Осторожно, как археолог, прикасающийся к священной реликвии, взял учебник в руки. Кожа переплёта была шершавой и знакомой. Открыл её на первой странице. Его собственный, угловатый юношеский почерк бросался в глаза: «Собственность Принца-Полукровки».       Медленно листал страницы, и прошлое поднималось навстречу ему запахом старой бумаги, чернил и горьковатой пыли. Здесь были его пометки — язвительные, точные, гениальные в своей дерзости. Рецепты, улучшенные до неузнаваемости. Проклятия, изобретённые от скуки. Стихи… Резко перевернул страницу со стихами. А здесь, на полях возле рецепта «Напитка живой смерти» — её почерк. Аккуратный, дополняющий его собственные записи, задающий вопросы, ставящий галочки. Он видел, как она работала с этим. Видел её ум, её настойчивость, её почтительное, но не рабское отношение к тексту. Она не боготворила Принца, лишь сотрудничала с ним, неся эту тайну, сотрудничала с его прошлым.       И тут всё встало на свои места с тихим, почти физическим щелчком.       — А ты умна, Грейнджер, — прошептал вслух, в его голосе не было привычной издёвки. Было холодное, чистое изумление, смешанное с чем-то вроде уважения. — Чёртов валенок Блэк… — мысль догнала первую, и его губы искривились в нечто, отдалённо напоминающее сардоническую улыбку. — Вот что ты ей тогда показал в списанном отделе. Весь этот сыр-бор из-за списанного учебника.       Загадка, мучившая его с того самого дня, когда он увидел её выдающиеся успехи, не имевшие логичного объяснения, была решена. Полностью. Девчонка не шпионила, не использовала какие-то тёмные артефакты. Она просто нашла его книгу. Дневник, который был продолжением его разума на бумаге. И воспользовалась, теперь же возвращала её ему через кота, в день его рождения.       Осознание этого — не кражи, не вторжения, а своего рода странного, заочного интеллектуального союза, растянувшегося во времени, — отдалось в нём не острой болью, а глубоким, сложным, тёплым чувством. Это было похоже на разгадку сложнейшего уравнения, ответ на которое оказался одновременно простым и невероятно элегантным.       Он опустил книгу и посмотрел на Отшельника. Тот, устроившись рядом, вылизывал свою лапу с видом философа, погружённого в глубокомысленную гигиену. И это новое, тёплое чувство сменилось другим — более острым, более болезненным. Видела сквозь него, не только потребность в фамильяре, Грейнджер видела его самого — одинокого, запертого в своих стенах, отшельника поневоле. И вместо того чтобы отступить, испугавшись, или попытаться грубо вломиться внутрь, она… подобрала ключ. Точный, изящный, немой ключ в виде чёрного кота с зелёными глазами.       Это раздражало до глубины души. Это была наглость, неслыханное вторжение в его частную вселенную! Но, к его собственному изумлению, ярость не приходила. Не было приступа самозащитной злобы, не было желания всё сломать и оттолкнуть. Была лишь эта странная, сокрушительная ясность и то самое щемящее чувство в груди, которое он всё чаще стал узнавать и всё больше боялся назвать.       Отшельник закончил умываться, зевнул, обнажив мелкие острые зубы, и издал своё басовитое «Мрраау», на этот раз явно вопросительное. Он смотрел на Снейпа, потом на пустой стол, потом снова на Снейпа.       — Требуешь угощение? — процедил Снейп, в тоне впервые за всё утро прозвучали знакомые нотки сарказма, но обращённого не вовне, а как бы на саму ситуацию. — Уже обнаглел? Прекрасно. Значит, ты именно там, где должен быть.       Кот в ответ лишь хлопнул кончиком хвоста по столешнице.       Северус вздохнул, поднялся со стула. Движения, обычно резкие и отрывистые, были сейчас медленными, почти осторожными. Он щёлкнул пальцами.       Почти мгновенно с тихим хлопком появился домовый эльф с огромными, как блюдца, глазами, завёрнутый в аккуратную наволочку с гербом Хогвартса.       — Профессор Снейп звал Дидди? — пискнул эльф.       — Принеси порцию сливок, — сказал чётко. — И… миску. Чистую.       Глаза эльфа тут же переметнулись на кота, и на его морщинистом лице расцвела широкая, тёплая улыбка.       — О-о-о! — восторженно прошипел он. — Для мистера Зелёные Глаза! Сейчас-сейчас!       Эльф исчез с тихим хлопком и появился через секунду, держа в руках небольшую фарфоровую мисочку с высокими краями, до верху наполненную густыми, жирными сливками. Почтительно поставил её на край стола. — Сливки отличные, профессор! С верхнего остужальника! Для мистера — самое лучшее! — Эльф почти танцевал на месте от радости. — Дидди может ещё что принести? Игрушечную мышь? Подушечку?       — Пока что достаточно, — отрезал профессор, но без обычной резкости. Эльф, всё ещё улыбаясь, исчез.       Снейп жестом пригласил Отшельника. Тот, не теряя достоинства, спрыгнул на пол, подошёл к миске, обнюхал её и, убедившись в качестве предложенного, принялся лакать сливки медленно, с явным удовольствием, но без жадности. Каждая его поза, каждый звук говорили о характере — сдержанном, уверенном в себе, ценящем комфорт, но не раболепствующем перед ним.       Мужчина стоял и смотрел на кота, на книгу, на пустую цепочку на столе. В камине с тихим треском догорали поленья. Морозный узор на окне чуть оттаял, пропуская чуть больше света. Его день рождения. День, который он ненавидел. А теперь…       Северус подошёл к окну, глядя на белые поля и тёмный лес вдали. В груди бушевал хаос из противоречивых чувств: благодарность, которую он не умел выражать; страх перед этой нарастающей близостью; изумление от точности её удара; и что-то ещё, тёплое и пугающее, что начинало разливаться по всем закоулкам его души, согревая оледеневшие стены.       — Отшельник, — произнёс снова, пробуя имя.       Фамильяр оторвался от сливок, поднял голову. Его изумрудные глаза встретились с чёрными. Он мягко мяукнул в ответ, как бы говоря: «Да, это я. Хозяин?».       И Северус Снейп, мастер окклюменции, профессор зельеварения, бывший Пожиратель Смерти и двойной агент, чьё лицо десятилетиями было застывшей маской, почувствовал, как уголки его губ сами собой, без его ведома, дрогнули и потянулись вверх. Всего на миллиметр. Но это было движение, живое, непроизвольное, настоящее.       Он отвернулся к окну, чтобы даже кот не увидел этой слабости. Но внутри что-то перевернулось и встало на новое место.

***

      Спустя час, проведённый в тихом кабинете, где единственными звуками были потрескивание огня в камине и ровное мурлыканье нового обитателя, Северус Снейп отложил перо. Наблюдал, как Отшельник, свернувшись компактным тёмным клубком, дремлет на широком подоконнике, греясь в бледном зимнем солнце. Полоса света лежала на его глянцевой шерсти, отливая синевой.       — Пойдем, друг, — тихо произнёс, вставая со стула. — Надо решить формальности.       Кот, словно понимая суть и важность предстоящего, немедленно приоткрыл один изумрудный глаз, затем плавно и без видимого усилия вытянулся во весь свой длинный стан. Спрыгнул на пол бесшумно, как падающая тень, и двинулся к двери, явно ожидая, что за ним последуют. Снейп на мгновение задержал взгляд на этой естественной, хищной грации, на горделивой осанке. Уголок его рта дрогнул. Накинул мантию, открыл дверь и вышел в коридор, дав понять жестом, что кот должен идти рядом. Отшельник занял позицию у левой ноги нового хозяина, двигаясь в такт шагам — чёрный, элегантный, неотъемлемый.       Дверь в кабинет Минервы Макгонагалл, как и всегда в последние двадцать лет, открылась без стука, не смотря на её новый статус директора. Застигнутая в момент, когда она собиралась спуститься на завтрак, директор лишь подняла бровь.       — Северус. Твоё врождённое пренебрежение к дверным молоткам и общепринятым нормам вежливости по-прежнему внушает мне тихий ужас, — произнесла женщина, но в её голосе не было настоящего упрёка, только привычная суховатая интонация. Она поправила очки. — И с днём рождения. Хотя я не сомневаюсь, что ты предпочёл бы, чтобы все, включая календарь, об этом забыли.       Её острый взгляд, скользнув по фигуре коллеги, тут же упал ниже и застыл. На её строгих чертах отразилось неподдельное изумление.       — И кто это? — спросила удивленно, указывая подбородком на чёрную фигуру у ног гостя.       Тот посмотрел на неё с преувеличенным, язвительным терпением.       — Твои зрительные способности, Минерва, пока не деградировали настолько, чтобы перестать различать столь очевидного представителя семейства кошачьих.       — Я прекрасно вижу, что это кот, Северус, — парировала Макгонагалл, скрестив руки на груди. Взгляд стал пристальным и любопытным. — Вопрос в его происхождении и цели визита.       Отшельник, оценив, что разговор зашёл в тупик, решил взять инициативу в свои лапы. Не спрашивая разрешения, он бесшумно вспрыгнул на ближайший стул, а с него — на край её массивного рабочего стола. Усевшись, он обвил хвостом лапы и устремил на женщину спокойный, изучающий взгляд.       — Он нарушает правила ничуть не меньше своего хозяина, я смотрю, — заметила Минерва, но в тоне прозвучало скорее одобрение, чем раздражение.       — Это мой фамильяр, — сказал Северус прямо, следя за её реакцией. — И присутствие животного в замке, как тебе известно, требует оформления. Я пришёл за бланком.       Лицо Минервы Макгонагалл озарилось широкой, нескрываемой улыбкой. Глаза за очками заблестели.       — Фамильяр! Наконец-то, — протянула руку, позволяя Отшельнику обнюхать кончики её пальцев. Тот снизошёл до лёгкого, благосклонного прикосновения холодного носа. — И где же ты отыскал такого элегантного и статного товарища? Он воспитан, я замечу. Не сметает всё на своём пути, в отличии от некоторых.       Снейп фыркнул, хотя сам отметил про себя ту же схожесть в манерах — сдержанную, полную скрытого достоинства.       — Воспитанность — понятие относительное. Он просто ещё не освоился, — проворчал он.       — О, я говорю не только о манерах, — парировала Минерва, взгляд скользнул от кота к Снейпу и обратно. — Взгляни на него. Эти линии, эта осанка, этот пронизывающий взгляд… И, прости, если отмечу очевидное, но внешнее сходство с хозяином просто поразительно.       — Ты хочешь сказать, что я похож на кота с ушами, как у летучей мыши, и курносым носом? — язвительно спросил Снейп, однако в его интонации не было обиды. — Твоё воображение, как всегда, не знает границ. Бланк, Минерва. Я не собираюсь стоять здесь весь день.       Макгонагалл с театральным вздохом достала из ящика стола пергаментный свиток и перо, положив их перед ним.       — Присаживайся. Заполняй. Твой новый «друг» уже чувствует себя как дома, — кивнула в сторону фамильяра, который, устроившись поудобнее, начал вылизывать лапу, явно наслаждаясь положением.       Снейп сел и принялся заполнять документ чётким, угловатым почерком. В графе «Имя фамильяра» вывел, произнося вслух: «Отшельник». Кот, услышав своё имя, отвлёкся от туалета и издал короткое, басовитое «Мрр», словно давая согласие.       Минерва наблюдала за этой сценой, и её выражение смягчилось.       — Серьёзно, Северус, — заговорила уже без шуток. — Откуда он? Я знала, что ты подумывал о фамильяре, но всё откладывал. Что изменилось?       Мужчина не отрывался от пергамента.       — Это подарок, — ответил коротко, выводя следующую строчку.       В кабинете повисла пауза.       — Подарок, — повторила Минерва. — От кого?       Он поднял голову. Тёмные глаза встретились с её проницательным взглядом. Профессор не сказал ни слова. Просто смотрел. Молчание было красноречивее любого ответа.       Макгонагалл медленно кивнула, и в её глазах вспыхнуло понимание, смешанное с глубокой, тёплой серьёзностью.       — Как его зовут? — спросила она тише.       — Отшельник, я же сказал только что, — ответил сухо, в голосе впервые за весь разговор прозвучала непривычная, сдержанная мягкость.       Фамильяр повернул голову и кивнул Минерве, как будто подтверждая: да, это я.       Закончив заполнение, Снейп встряхнул свиток и протянул его обратно. Макгонагалл взяла документ и положила его в сторону.       — Всё в порядке. Я внесу запись в реестр сегодня же, — снова посмотрела на него, и теперь её улыбка была лишена иронии, только искреннее участие. — Он тебе удивительно подходит, Северус. Искренне рада, что… нашёлся кто-то, способный разглядеть недостающий фрагмент и восполнить его. Без лишнего шума.       Мужчина, уже развернувшийся к выходу, на мгновение замер. Слова, сказанные тихо и без подтекста, отозвались в нём глубоким, сокровенным эхом. Недостающий фрагмент. Да. Именно так.       Он ничего не ответил. Просто слегка, почти неуловимо кивнул — не ей, а скорее в пространство, в знак признания этой истины.       — Идём, — коротко бросил коту.       Отшельник спрыгнул со стола, легко и бесшумно приземлившись на каменный пол, и пошёл к двери, гордо неся свои огромные уши. Он вышел первым. Снейп последовал за ним, не оглядываясь.       Дверь закрылась. Минерва Макгонагалл осталась одна в своём кабинете, глядя на то место, где только что сидел чёрный кот. На её лице застыла лёгкая, задумчивая улыбка.

***

      Большой зал на завтраке представлял собой шумящий, светящийся аквариум, наполненный голосами, звоном посуды и запахами жареного бекона, свежего хлеба и сладкого варенья. Зимний свет, преломляясь через высокие витражи, рисовал на длинных дубовых столах бледные, растянутые прямоугольники. Северус Снейп сидел на своём обычном месте за преподавательским столом, отгороженный от этого изобилия жизни пространством, статусом и собственной непроницаемой маской. Перед ним стояла нетронутая чашка чёрного чая, уже остывшего.       Его внимание, как магнитная стрелка, нашедшая наконец полюс, было приковано к гриффиндорскому столу. Точнее, к одному его участку.       Девушка сидела между Джинни Уизли и Невиллом Лонгботтомом, оживлённо о чём-то рассказывая, размахивая ложкой. Её волосы, всё ещё непослушные, но сегодня, кажется, чуть более укрощённые, отливали каштановыми бликами в утренних лучах. Студентка улыбалась, смеялась, была живой, тёплой, настоящей. И абсолютно недосягаемой.       «Отшельник сейчас, наверное, исследует полки в кабинете или спит на моей мантии», — пронеслось в голове Снейпа, но мысль о коте, вместо того чтобы утихомирить бурю внутри, лишь подлила масла в огонь. Этот кот был вещественным доказательством её проницательности. Её дерзкого, немого вторжения в самые потаённые уголки его потребностей. И своего рода… разрешением. Разрешением, которое он сам себе никогда бы не дал.       С момента Белого Бала прошло чуть меньше трёх недель. В течение которых призрак её запястья и мимолётное тепло кожи над ним преследовали его с навязчивостью проклятия. Он отбрасывал эти мысли, как только они возникали, топил их в работе, в язвительных комментариях блуждающим по школе студентам, в бессонных ночах за чтением бессмысленных трактатов. Пытался убедить себя, что это было минутной слабостью, всплеском нелепой, поздней чувственности, порождённой музыкой, тусклым светом и её нарядом, который делал её похожей на призрак из другой, не его жизни.       Но сейчас, глядя на неё в обычной школьной мантии, с размазанной по щеке каплей мармелада, которую девушка тут же смахнула пальцем, осознал всю глубину своего самообмана.       Желание не утихло. Оно не было благодарностью за кота, было более древним, животным, первобытным. Зрело в нём всё это время, томясь в темноте, набирая силу от каждого подавленного взгляда, от каждого запрещённого воспоминания. Было сильнее, чем его воля к контролю… сильнее чем страх, чем все доводы разума о возрасте, положении, прошлом и неизбежной катастрофе.       Северус хотел поцеловать её, не руку, а губы, шею, плечо. Сотворить то, что начал тогда на балу и не посмел закончить. Забыться в этом касании, в её вкусе, в её дыхании, в её тихом вздохе. Мужчина хотел этого с такой неистовой, сокрушительной силой, что его пальцы, сжимавшие вилку, побелели до синевы у костяшек. Боль, острая и чёткая, пронзила суставы, но была ничем по сравнению с жаром, разливавшимся внизу живота, с глухой, мощной пульсацией в висках.       Она была так близка — через зал, через толпу учеников. И так бесконечно далеко — за пропастью лет, ролей, всего его чёрного, прокопчённого прошлого. Эта дистанция, физическая и метафизическая, доводила желание до точки кипения, смешивая его с яростью. Яростью на себя, на обстоятельства, на её спокойную, увлечённую жизнь там, на другом конце зала, в то время как он здесь, на своей стороне пропасти, медленно сгорал.       Именно в этот момент, как будто почувствовав тяжесть его наблюдения— которое, он был уверен, должен был жечь, как луч усилительного стекла, — она подняла голову.       Её взгляд, тёплый, карий, ещё не утративший блеска от только что рассказанной шутки, скользнул по преподавательскому столу, нащупывая… и нашёл его.       Они смотрели друг на друга через шумный зал.       Для Снейпа мир сузился до тоннеля. Звуки — смех, звон, голоса — отступили, превратившись в глухой, далёкий гул. В его ушах зазвенела тишина собственной крови. Увидел, как её улыбка замерла, не исчезла, а именно застыла, сменившись выражением… чего? Внимания? Вопросом? Лёгкого испуга? Он не мог прочитать это на таком расстоянии, да и разум его был затуманен адским пожаром.       Профессор почувствовал её взгляд на своей коже, как физическое прикосновение. Каждый волосок на его руках, скрытых под мантией, встал дыбом. Всё тело пронзила волна жара, столь интенсивного, что ему показалось, будто он сейчас вспыхнет, как бумажный дракон в камине. Это был не просто румянец смущения, а пожар, раздутый двумя неделями вынужденного воздержания, невысказанных слов, подавленных жестов. Это была сила, требовавшая выхода, действия, захвата.       И вместе с жаром пришло острое, почти тошнотворное раздражение. Из-за неё. За то, что она посмела так легко нарушить его душевное равновесие. За то, что смотрела на него сейчас этим ясным, аналитическим взглядом, словно пытаясь разгадать его молчание. За то, что была жива, молода, умна и находилась в двадцати шагах от него, когда он…       Он неосознанно сделал движение, будто собираясь встать. Вилка в его руке дрогнула, издав тонкий, жалобный звон о фарфор тарелки. Звук вернул его в реальность.       — Что ты делаешь, идиот? — прошипел внутренний голос, тот самый, что всегда спасал его от роковых ошибок. — Ты сидишь в Большом зале. Вокруг тебя коллеги, ползала учеников. Макгонагалл… Все.       Северус силой воли, стоившей ему нечеловеческих усилий, опустил взгляд на свою остывшую чашку. Разжал пальцы. Вилка с глухим стуком упала на тарелку. Медленно, демонстративно вытер пальцы о салфетку, будто счищая с них невидимую грязь. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется наружу. Дыхание было коротким и прерывистым, и он заставил себя сделать глубокий, медленный вдох, наполняя лёгкие ледяным воздухом зала.       Когда мужчина снова рискнул поднять взгляд — теперь под контролем, сквозь узкую щель своих ресниц, — она уже отвернулась. Она что-то говорила Джинни, но её поза, легчайшее напряжение в плечах выдавали: всё ещё осознавала его присутствие. Ощущала тяжесть только что прерванного контакта.       Снейп откинулся на спинку стула, чувствуя себя так, будто только что провёл дуэль на пределе сил. Жар медленно отступал, оставляя после себя дрожь в коленях под столом и пустоту, более страшную, чем само желание. Потому что теперь он знал. Знало его тело, знал его разум, знала каждая клетка.       Контроль был исчерпан. Терпение подошло к концу. Рациональные доводы рассыпались в прах перед простой, неоспоримой истиной, выжженной у него в мозгу: он хочет её. Хочет так, что это стирает всё остальное. И это «хочу» больше не было абстрактным. Оно было конкретным, изматывающим, требовательным планом действий.       Северус не знал, как, не знал, когда, где и что будет после. Но он понял одну вещь с леденящей и одновременно пьянящей ясностью: следующая их встреча, их частный урок в понедельник, уже не будет игрой в ученика и учителя. Это будет что-то иное. И если мужчина коснётся её снова — а он знал, что коснётся, — то это уже не будет поцелуем руки. Это будет началом конца. Его конца, её конца, завершения этой невыносимой пытки под названием «неспешное сближение».       Он поднялся со своего места так резко, что его стул скрипнул по каменному полу. Не глядя ни на кого, чёрным смерчем пройдя между столами, он вышел из Большого зала. Ему нужен был воздух. Нужна была темнота. Нужно было хоть на мгновение скрыться от этого всевидящего зимнего света и от собственного, вышедшего из-под контроля желания, которое теперь жило в нём отдельно, как чёрный, голодный зверь, наконец-то сорвавшийся с цепи.

***

      — Завтра уже понедельник, — вздохнула Джинни, укладывая книгу в сумку. — Конец каникулам.       — Да уж, снова эти бесконечные эссе по Трансфигурации, — пробурчал Гарри, натягивая мантию.       — Мне ещё нужно утвердить расписание дополнительных занятий, — заметила Гермиона, больше думавшая вслух, чем обращаясь к ним.       — Тебе вообще когда-нибудь отдыхается? — улыбнулся Рон, уже выглядевший более примирённым с жизнью после рождественского перерыва дома.       — Учёба — это и есть отдых от всего остального, — парировала подруга с лёгкой улыбкой, но её мысли были уже далеко, за стенами Большого зала.       После завтрака, где его взгляд обжёг её, как раскалённое железо, она почти механически вернулась в свою комнату. Живоглот вальяжно растянулся на её кровати, переваривая утреннюю порцию печени.       — Всё прошло хорошо? — спросила она, и рыжий кот лишь прикрыл глаза, давая понять, что миссия выполнена блестяще и беспокоить его более не стоит.       Гермиона собрала несколько важных бумаг — конспекты, расписание, утверждённое Макгонагалл. Только сейчас, беря в руки папку, она осознала всю степень своего безумия. За все каникулы они пересеклись, по сути, один раз, и то под присмотром сотни глаз. А теперь она шла к нему сама. Сознательно. После того утреннего взгляда, который сжёг в ней всё рациональное.       «Ну вот, настал мой час умереть за свою наглость», — пронеслось в голове, и с силой выдохнула, шагнув к двери.       — Если меня убьют, — бросила она через плечо Живоглоту, — можешь смело объедаться куриными ножками на кухне. В память обо мне.

***

      «Войдите» — голос за дверью прозвучал как всегда, сухо и формально, но для неё в этих двух слогах сквозило теперь что-то иное, знакомая и странно милая интонация, по которой она, к собственному удивлению, успела соскучиться.       Грейнджер вошла, собрав остатки самообладания в тугой, невидимый узел где-то под рёбрами.       — Добрый день, профессор.       Взгляд сразу же нашёл его. Он стоял у высоких полок с фолиантами, спиной к окну, и казался высеченным из тёмного камня. Но прежде чем их глаза встретились, она заметила другое. В кресле у камина, на тёмно-зелёной бархатной обивке, свернувшись идеальным чёрным калачиком, спал Отшельник. Его бока мерно вздымались, а огромные уши изредка вздрагивали. Картина была настолько мирной и правильной, что на мгновение перехватило дыхание.       Потом подняла взгляд и встретилась глазами со Снейпом. Студентка была готова ко всему — к язвительности, к сарказму, к холодному отчуждению, к тираде о наглости и нарушении границ. Она приготовилась парировать.       Мужчина замер, увидев её в проёме двери. Свет из коридора очерчивал фигуру, и в его голове начисто пропали все заранее подготовленные, безразличные фразы. Когда их взгляды пересеклись, в воздухе, казалось, затрещало от статики. Северус смог выдавить из себя лишь хриплое, неестественно глухое:       — Вы хотели?       Каждое слово давалось ему ценой невероятного усилия, попыткой удержать контроль над телом, которое требовало одного — сорваться с места и закрыть расстояние между ними.       Гермиона, поймав ноту напряжения в его голосе, парировала с натянутой, почти дерзкой лёгкостью.       — Нужно сверить расписание. Для наших занятий.       Грейнджер подошла к его столу, не дожидаясь приглашения, и положила на полированную поверхность папку с бумагами. Лёгкий, едва уловимый запах её духов — нечто цветочное с горьковатой основой — ударил ему в ноздри, сводя с ума.       Снейп оттолкнулся от полок и двинулся к столу. Профессор встал не так близко, чтобы это можно было счесть нарушением приличий, но всё его тело, наэлектризованное и окаменевшее, кричало о близости. Он забыл, как дышать. Воздух не поступал в лёгкие, застряв где-то в горле комом жгучего желания. Взял верхний лист, чтобы хоть чем-то занять руки, и уставился в строки, не видя ни букв, ни цифр. Перед глазами плыло: контур её губ, тень ресниц на щеке, движение горла, когда она сглотнула.       Гермиона наблюдала за ним с неприкрытым, аналитическим интересом, замаскированным под простую вежливость. Вдыхала как можно глубже, ловя знакомый запах кабинета — пергамент, дым, зелья, и под ним — его собственный, тёмный и резкий. Только сейчас она поняла с мучительной остротой, как сильно ей не хватало этого. Его общества, этой опасной, отстранённой близости. Напряжённой тишины, которая висела между ними сейчас, густая и тягучая, как патока.       Он наконец сфокусировался на расписании.       — Понедельник и среда, — произнёс, и голос прозвучал чуть более нормально, хотя внутри всё ещё бушевало цунами. — После ужина. На два часа.       Гермиона согласно кивнула, больше для порядка. Её миссия была формально выполнена. Взяла лист обратно, аккуратно вложила его в папку, развернулась и сделала шаг к двери. Всё. Можно уходить. Жить дальше. Ждать понедельника.       Профессор стоял и смотрел на её уходящую фигуру. На прядь волос, выбившуюся из пучка и лежащую на шее. На линию плеч под мантией. На каждый шаг, который увеличивал расстояние. И контроль, та хлипкая дамба, что сдерживала в нём бушующее море, рухнула с тихим, внутренним гулом.       — Мисс Грейнджер.       Она обернулась на пороге. Вопрос в её глазах длился лишь долю секунды.       Мужчина сделал два шага вперёд. Медленно, преодолевая не физическое расстояние, а последние барьеры внутри себя. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, гулким стуком.       — Это больше невыносимо, — вырвалось у него хриплым шёпотом, в котором было отчаяние, ярость и сдача.       Его руки, будто действуя помимо его воли, схватили её за плечи, резко и властно притянув к себе. И прежде чем она успела вскрикнуть, осмыслить, испугаться, губы жадно, почти грубо нашли её. Впился в её губы, как человек, умирающий от жажды, нашедший наконец источник.       Губы были тёплыми, мягкими, слегка приоткрытыми от невысказанного слова. Первая секунда была шоком. Чистым, оглушающим, ледяным ударом. Тело девушки напряглось, глаза широко распахнулись, в них читалось удивление, необработанный испуг и терпкое желание, которое только сейчас нашло осознание.       А потом… потом волна шока отступила, смытая другой, более мощной волной. Волной ощущений. Давление его губ, настойчивое, требовательное. Запах кожи, дыма и чего-то горько-пряного, заполнивший её лёгкие. Жар, исходящий от его тела, прожигающий ткань её мантии. Животный, первобытный инстинкт, дремавший где-то глубоко, проснулся и взревел в ответ.       Она прикрыла глаза. Расслабила челюсть, позволив губам разомкнуться под натиском его. Это не было пассивной уступкой, это было приглашением.       Стона, больше похожего на рычание, вырвавшегося из его горла, было достаточно. Язык, горячий и влажный, вторгся в её рот, властно исследуя, заявляя права. Он встретил её вкус — сладковатый от утреннего чая, с лёгкой кислинкой апельсинового джема. Это свело его с ума окончательно.       Руки Грейнджер, до этого беспомощно повисшие вдоль тела, пришли в движение. Правая взметнулась, пальцы впились в чёрные, как смоль, волосы на его затылке. Она сжала их, не в силах сдержать силу охватившего собственные чувства. С его губ сорвался громкий, сдавленный стон, когда ногти впились в кожу у висков. Этот звук, полный боли и наслаждения, отозвался в низу его живота спазмом острого, доселе неведомого такой силы возбуждения.       Снейп, почувствовав ответ, обвил женскую талию обеими руками, притягивая так близко, что костями прочувствовал каждый изгиб её тела. Пока грудь не вжалась в его грудную клетку, а жар в его штанах не вспыхнул ослепительной, болезненной пульсацией. Гермиона в ответ завела вторую руку за его спину, вцепившись в ткань мантии, прижимая его к себе с силой, которой сама от себя не ожидала. Она растворялась. Мир сузился до точки соприкосновения губ, языков, тел. До его вкуса, запаха и вибрации его стона у неё во рту.       Северус не мог насладиться этим. Это было за гранью наслаждения. Это было поглощением. Всасывал её губы, проводил языком по нёбу, снова и снова встречая её собственный язык в немом, влажном поединке. Руки лихорадочно скользили по её спине, талии, не находя места, где можно остановиться, боясь, что если остановится, она исчезнет.       Почти с рыком, вырвавшимся из самой глубины груди, он оторвался, отстранился на дюйм, но не отпустил её. Дыхание его было тяжёлым, прерывистым, губы влажными и покусанными. Смотрел на неё, и в его чёрных глазах бушевала буря — остатки разума, тонущие в море животной, всепоглощающей страсти.       Гермиона смотрела на него. Губы были распухшими, ярко-красными, глаза огромными и тёмными от расширенных зрачков. В них не было страха. Не было сомнений. Было неистовое, осознанное желание, которое она, кажется, обнаружила в себе только в эту секунду. И это открытие было столь же шокирующим, сколь и пьянящим.       Сама не понимая, что делает, движимая импульсом сильнее любого разума, она потянулась к нему. Её руки снова обвили шею мужчины, и притянула его губы к своим, возобновив поцелуй.       Второй поцелуй потерял последние остатки нежности и неуверенности. Он был голодным, отчаянным, грубым. Северус отвечал ей с той же яростной силой. Руки опустились ниже, сжимая её бёдра, прижимая её к себе так, чтобы она ощутила всю силу его возбуждения. Она в ответ вцепилась в его волосы сильнее, оттянув его голову назад, обнажив шею. Этот жест, полный доминирования и доверия, заставил кровь в его жилах стынуть, а потом ударить в голову с новой, ослепляющей силой.       Когда они оторвались наконец, чтобы глотнуть воздух, в кабинете стояли лишь звуки их тяжёлого, хриплого дыхания. Снейп отстранился первым, его руки ещё дрожали на её бёдрах.       — Нужно остановиться, — выдохнул, и каждый звук давался через силу. — Иначе я не смогу себя сдержать.       Грейнджер посмотрела на него взглядом, полным чистого, неподдельного возбуждения, которое пульсировало в ней горячей волной, и сказала, её голос звучал непривычно низко и хрипло:       — Только потому, что сейчас середина дня, и кто-то может прийти.       Он посмотрел на неё, в глазах, тёмных и сияющих, увидел не согласие, не покорность, а чистый, безудержный вызов.       Воздух в кабинете всё ещё был густым и тяжёлым, наполненным эхом их дыхания, вкусом друг друга на губах и невысказанными словами, витавшими между ними, как магическая дымка. Гермиона, всё ещё ощущая жар на своих распухших губах и дрожь в коленях, заставила себя сделать шаг назад. Разум, тот самый аналитический инструмент, что всегда выручал в критические моменты, наконец включился, подавив хаос чувств.       Она ринулась не к двери, а к своей сумке, всё ещё висевшей на её плече. Пальцы, дрожавшие не от страха, а от остаточного, лихорадочного возбуждения, нервно закопошились внутри, отодвигая папки с бумагами, пока не наткнулись на прохладную, знакомую гладкость стекла. Она достала его.       Снейп, стоявший в двух шагах, всё ещё борющийся с желанием снова притянуть её к себе, замер. Его взгляд, тёмный и настороженный, упал на небольшой флакон в её руке. Он узнал предмет мгновенно. Тот самый флакон с модифицированной «Сывороткой Правды», который он отправил ей на Рождество. Символ отчаяния и предложенной, пусть и принудительной, искренности.       Она протянула его ему. Просто и без слов.       Снейп почувствовал, как ледяная волна пробежала по его спине, сменив жар желания. Нервно сглотнул, ощутив, как пересыхает горло. Рука, будто движимая собственной волей, поднялась и взяла флакон. Пальцы сомкнулись вокруг холодного стекла. Без раздумий, почти на автомате, он большим пальцем отщёлкнул крышечку. Взгляд был прикован к её лицу, но он уже готовился поднести сосуд к губам, чтобы сделать глоток и выложить всё — весь свой страх, всё желание, всю правду, какую только она захочет услышать. Ценой собственной воли.       — Нет.       Голос девушки прозвучал тихо, но с невероятной твёрдостью. Мужчина замер, флакон уже у самого рта, и смотрел на неё поверх стекла, в глазах читалось полное недоумение и застывшая готовность к боли.       Гермиона сделала ещё один шаг вперёд, уже не из желания близости, а для того, чтобы быть абсолютно уверенной — чтобы видеть каждую тень на его лице.       — Я возвращаю его тебе, — сказала чётко, следя за его реакцией. — Не как отказ от подарка. Ни в коем случае. Как… как факт. Мне не нужна правда, добытая таким путём.       Грейнджер сделала паузу, позволяя словам проникнуть в него, раствориться в той густой тишине, что их окружала.       — Мне достаточно того, что только что произошло между нами, — голос дрогнул, но не от неуверенности, а от силы переживания. — Чтобы понять гораздо больше, чем могло бы рассказать любое зелье. Даже зелье правды.       Снейп смотрел на неё, в чёрных глазах шла борьба. Недоверие, рождённое десятилетиями предательств и одиночества, боролось с тем тёплым, ослепительным шоком, который принесла её фраза. Губы, ещё влажные от её поцелуя, беззвучно шевельнулись.       — То есть… ты не хочешь, чтобы я это выпил? — вырвалось у него, и вопрос прозвучал глупо, по-детски неуклюже, обнажая всю его растерянность перед этим неожиданным актом милосердия.       Гермиона посмотрела прямо в его глаза. Где ещё догорали отблески недавней страсти, застыл вкус её губ и немой вопрос. Она видела не профессора Снейпа, не Пожирателя Смерти, не двойного агента. Гермиона видела Северуса. Защищённого, раненого, невероятно сложного человека, который только что отдал ей контроль над ситуацией, предложив выпить зелье.       Медленно покачала головой, и когда заговорила, то сделала это впервые, обращаясь не к титулу, а к имени. К его имени, которое стало для неё таким же реальным и значимым, как и всё остальное в этой комнате.       — Нет, Северус. Я не хочу ломать твою волю. Никогда.       Девушка увидела, как эти слова, произнесённые тихо и с непоколебимой уверенностью, достигли своей цели. Напряжение, застывшее в его плечах, в скулах, дрогнуло и стало медленно, почти физически ощутимо, растворяться. Плечи опустились, не в поражении, а в глубоком, бездонном облегчении. Он не осознавал, насколько был готов к пытке искренностью, пока ему не предложили от неё избавиться.       Мужчина молча закрыл флакон крышечкой с тихим, но отчётливым щелчком. Звук прозвучал как точка, как завершение целой эпохи недоверия. Засунул его во внутренний карман своей мантии, прямо у сердца. Этот жест говорил сам за себя: он принимает её дар — дар доверия — и будет хранить его.       Потом снова посмотрел на неё, и в его взгляде была новая, непривычная мягкость, смешанная с лёгким замешательством.       — В таком случае… ты остаёшься без рождественского подарка, — произнёс, и в его голосе, сквозь привычную сдержанность, пробивалась какая-то неуклюжая, почти неловкая забота.       Гермиона рассмеялась. Тихо, счастливо, и это был звук, от которого в его груди что-то ёкнуло.       — Самый ценный подарок, который ты мог мне сделать, — сказала, и глаза блеснули, — я получила минуту назад. И… — взгляд невольно скользнул в сторону камина, — я думаю, мы квиты.       Она посмотрела на Отшельника. Чёрный кот давно проснулся и теперь сидел в кресле, вытянувшись во всю свою длину, и наблюдал за ними с явным, самодовольным удовлетворением. Его изумрудные глаза полуприкрыты, а кончик хвоста едва заметно подрагивал. Казалось, он всё понимал и полностью одобрял.       Снейп уловил этот взгляд и проследил за ним. Он посмотрел на кота, затем снова на неё. Мужчина не сказал «спасибо». Это слово застряло бы у него в горле, фальшивое и недостаточное. Вместо этого медленно, очень сознательно, протянул руку и коснулся её щеки. Не страстно, как минуту назад, а почти что с благоговением. Кончики его пальцев, холодные от стекла флакона, коснулись горячей кожи, провели по линии скулы, отодвинули непослушную прядь волос за её ухо. Жест был интимным, нежным и полным такого безмолвного признания, что у неё перехватило дыхание.       — Он спит только на моей старой мантии, — произнёс тихо, глаза не отпускали её. — И отказывается от всех предложенных имён, кроме того, что несет сейчас. Это… беспрецедентно.       Гермиона почувствовала, как по её щеке, где только что касались его пальцы, разливается жар. Она улыбнулась, и эта улыбка была светлой, без тени сомнения или страха.       — До завтра, Северус, — сказала тихо с нежностью, в этой фразе звучало немое обещание.       Развернулась и вышла из кабинета, оставив дверь приоткрытой. Снейп не двинулся с места, профессор стоял посреди комнаты, слушая, как её шаги затихают в каменном коридоре. Внутренний карман мантии над сердцем отяжелел от небольшого стеклянного флакона. В кресле у камина кот потянулся и издал своё басовитое «Мрраау», будто говоря: «Ну, наконец-то. Можно спать спокойно».       Северус Снейп провёл рукой по лицу, как бы стирая остатки немыслимой эмоциональной бури. На его губах, непроизвольно, зародилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку.