Ставка проиграна

      Камни Хогвартса, казалось, вибрировали под ногами Гермионы иначе. Воздух, который она вдыхала, был тем же самым — холодным, пахнущим зимой и старинным деревом, — но внутри неё всё перевернулось. Девушка шла по коридорам, не видя портретов, не слыша голосов других учеников. Мир вокруг сузился до памяти о физическом ощущении.       Грейнджер медленно, почти неосознанно, поднесла кончики пальцев к губам, ощущая на них остатки поцелуя. Они горели не от боли, а от странного, навязчивого жара — как отпечаток, оставленный навсегда. Она провела подушечкой указательного пальца по нижней губе, и в памяти всплыло с пугающей чёткостью: горьковато-сладкий, с примесью чёрного чая и чего-то неуловимого, исключительно его. Запах кожи, зелий и морозного дыма, смешавшийся с дыханием девушки.       Шок отступал, как морская волна, обнажая не гладкий песок, а новую, неизведанную топографию её собственной души. Осознание, что он — Северус Снейп — хотел этого поцелуя. Не как мимолётной слабости, а с той яростной, животной силой, которую она ощутила в каждом его движении, в каждом сдавленном стоне. И теперь, остывая, это осознание не пугало. Оно… манило. Желание, рождённое в тот момент, оказалось взаимным. И это знание было подобно глотку крепкого огненного виски — обжигало, пьянило, разливалось тёплой, опасной волной по всему телу.       — Твои мысли сегодня похожи на стаю алых веерохвосток, — раздался рядом мечтательный голос. — Они порхают так быстро, что почти невидимы, но оставляют яркий след.       Гермиона вздрогнула и обернулась. Лавгуд стояла рядом, рассматривая подругу с лёгкой, блаженной улыбкой. Серьги в виде редьки покачивались на мочках Полумны.       — Привет, Луна.       — Привет, Гермиона. Ты светишься, — констатировала девушка, не моргнув глазом. — Это хороший свет. Тёплый. Он тебе идёт. Я очень за тебя рада.       И, кивнув, как будто сказала что-то совершенно обыденное, странная до всего волшебного мира девушка поплыла дальше по коридору, оставив Гермиону с новым чувством — неловкости, смешанной с благодарностью. Полумна увидела и не осуждала. Это было неожиданно и… приятно.       Однако мир обычных социальных взаимодействий ждал её в гостиной Гриффиндора. Едва она переступила порог сквозь портрет Толстой Дамы, на неё налетели, словно ураган.       — Гермиона! Наконец-то! — воскликнул Рон, его лицо было раскрасневшимся от быстрой ходьбы, а, возможно, и от остатков рождественского пудинга. — Ты просто не представляешь, как мы…       — …отрывались в Норе! — перебил Гарри, его глаза сияли привычным для него после каникул у Уизли блеском. — Миссис Уизли пекла пироги каждый день!       — А Перси и Джордж показывали новые образцы! — добавил Рон, садясь в кресло напротив. — Один «носок-душитель» чего стоит! Подсунешь кому-то в кровать, и…       — И ты зря не поехала, — закончил Гарри, и в его тоне сквозь веселье пробивалась лёгкая, вязкая обида, будто её отказ был личным оскорблением. — Было бы куда веселее с тобой.       — Да, мы всё время говорили, что тебя не хватает, — кивнул Рон, и его слова, должно быть, казались ему проявлением дружеской тоски.       Гермиона слушала, стоя по центру комнаты. Она смотрела на их оживлённые лица, на их полную, беспечную погружённость в свой маленький, уютный мирок. И что-то внутри неё, что-то всегда связующее, оборвалось с тихим щелчком.       — Это всё, что вы можете рассказать? — спросила девушка, и её голос прозвучал тише обычного, но с металлической ноткой.       Гарри и Рон переглянулись.       — Что? — не понял Рон.       — Я думала вы хотя бы с утра опомнитесь! Две недели каникул. Вы были в Норе. — говорила она медленно, вкладывая в каждое слово тяжесть нараставшего разочарования. — Вы хоть раз написали Хагриду? Поздравили с Рождеством? Спросили, как он?       На лицах друзей появилось замешательство, сменившееся лёгкой краской стыда. Они снова переглянулись, и этот немой диалог был красноречивее любых слов.       — Ну… Мы собирались… — начал Гарри, но его голос потерял всю уверенность.       — Было очень много дел, — неуклюже добавил Рон, отводя взгляд.       — Дела, — повторила Гермиона, и в этом слове прозвучала вся горечь. — Я вижу. Веселиться, объедаться, хохотать над шутками — это дела. А старый друг, который всегда был для вас готов на всё, который прятал вас, рискуя всем, который всегда рад вас видеть… Он — не дело.       — Гермиона, это нечестно… — попытался защититься Гарри, но она перебила его, и в её глазах вспыхнул холодный, ясный огонь.       — Нет, Гарри, это как раз очень честно. Я просто наконец-то вижу. Друзья из вас, знаете ли, так себе. Удобные. Вы рады видеть друг друга, пока это не требует усилий. Пока это вписывается в ваш план «хорошо провести время».       Девушка увидела, как её слова, точные и безжалостные, как лезвие, вонзились в них. Гарри побледнел, Рон покраснел ещё больше, но теперь от стыда, а не от возбуждения.       — Я рада, что вы отлично провели время, — продолжила она, и её голос дрогнул, но не от слёз, а от подавленной ярости. — Совершенно позабыв о близких людях. Это многое говорит. Извините, у меня есть дела поважнее.       Гермиона развернулась и ушла в девичье крыло, оставив их в гнетущем, тяжёлом молчании. Сердце колотилось, но не от ссоры. От осознания давно назревшей правды. Они двигались по разным орбитам уже давно, но только сейчас позволила себе это признать.       Дверь в её комнату закрылась с тихим щелчком. Живоглот, почуяв её настроение, мудро не подошёл, лишь наблюдал с подоконника. Гермиона прислонилась спиной к дереву двери, закрыла глаза.       И он вернулся. Не образ, а полное сенсорное воспоминание. Его руки на её бёдрах, губы, поглощающие воздух ее легких. Звук его стона, когда её пальцы впились в его волосы. Жар, вспыхнувший в самой глубине, низом живота, — жар, о котором прежде читала в романах или слушала от подруг, но никогда не ощущала наяву. Девушка попыталась взяться за книгу, открыла «Теорию магической трансмутации», но буквы плясали перед глазами, складываясь не в заклинания, а в контур его губ, в изгиб его брови.              Отбросив книгу, Грейнджер прошептала в тишину комнаты, пробуя, ощущая вес и вкус каждого слога:       — Се-ве-рус.       Имя, слетевшее с её губ, было уже не тайной, не смутным желанием. Оно было ключом, открывшим дверь в новую реальность. Мужчина больше не был «профессором Снейпом». Он стал — Северусом. Человеком со шрамами, с яростью, с нежностью, спрятанной так глубоко, что, казалось, её не существует. И их общая тайна — их медленное, невероятное сближение — больше не давила тяжким, страшным грузом, лишь иной: вязкой, как тёплая смола на солнце, обволакивающей, липкой, парализующей волю. Их секрет приковывавший её к нему не цепями страха, а тысячами невидимых, прочных нитей. И это было пугающе. Потому что сбежать — уже не хотелось.

***

      В его личных покоях, расположенных глубже кабинета, царил полумрак. Единственный свет исходил от камина, где потрескивали, рассыпаясь угольками, берёзовые поленья. Северус Снейп сидел в высоком кресле, не двигаясь. Взгляд мужчины был устремлён в пламя, но видел не огонь.       Он видел её. Распахнутые карие глаза, полные сначала шока, а потом… принятия, губы, мягкие и податливые под натиском собственных, пальцы, впившиеся в его волосы с силой, от которой темнело в глазах.       У ног, свернувшись в чёрный, глянцевый шар, спал Отшельник. Ровное мурлыканье кота было единственным звуком, нарушавшим тишину. Снейп опустил взгляд, фамильяр, словно почувствовав тяжесть мыслей хозяина, открыл один изумрудный глаз, потом второй, потянулся и, не спеша, запрыгнул к нему на колени. Устроившись, вдавил когти в ткань брюк, и снова закрыл глаза.       Северус медленно положил ладонь на тёплый, вибрирующий бок. Закрыл глаза, позволил волне нахлынуть.       Беззвучно, яростно, с истинно Снейповской изобретательностью, он проклинал её за то, что она посмела вломиться в его жизнь, за то, что увидела в нём то, чего сам не желал видеть, что осмелилась подарить ему этого чёрта в обличье кота, который теперь смотрел на него как на собственность. За её ум, неистовую наглость, духи — запах которых теперь преследовал его. За тот поцелуй, который не оттолкнула, а приняла, более того — ответила на него.       «Идиот, слабовольный дурак, поддавшийся минутному помешательству», — проносилось в голове. — «Ты же клялся, что это больше не повторится», — тут же осекал себя, убеждая, что в понедельник всё вернётся в привычные, безопасные рамки.       Но сквозь этот шквал самоедства и ярости пробивалось другое. Воспоминание о тепле её тела, прижатого к нему, вкусе губ, о том сдавленном, беззвучном вздохе, который Гермиона издала, когда его язык коснулся её. Северус раздражался и тут же, предательски, наслаждался этими воспоминаниями, смакуя каждую деталь, каждую долю секунды, как запойный пьяница — последней каплей виски.       Его тишину нарушил знакомый, раздражающе оживлённый голос.       — Ну и ну, — прозвучало с каменной стены. — Это что за новое чёрное пятно на твоей и без того мрачной личности?       Снейп не открыл глаз.       — Проваливай, Блэк.       — О, темперамент! — Финеас Блэк не унимался, его портрет, висевший здесь для связи с директорским кабинетом, оживился. Проницательные глаза слизеринца уставились на кота. — Так это и есть тот самый легендарный фамильяр, которого тебе презентовала юная мисс Грейнджер? Чёрный, ушастый, с взглядом, способным испепелить… Да, я понимаю выбор.       Мужчина, не двигаясь, лишь кивнул, сжав челюсти. Спорить было бесполезно.       — Вылитая копия, честное слово, — продолжал Финеас с сардонической усмешкой. — Тот же язвительный взгляд, та же любовь к театральным позам. Он даже фыркает так же презрительно?       — Сегодня этот комплимент я уже слышал, — сквозь зубы процедил Снейп.       — От Макгонагалл? — предположил Блэк. — Не сомневаюсь. Но я пришёл не за этим. Так скажи же, Северус, — голос стал притворно-заговорщицким, — какими на вкус были губы нашей юной всезнайки?       Профессор повернул голову. Его движение было медленным, как у змеи перед броском. Чёрные глаза, холодные и абсолютно пустые, уставились на портрет.       — Это, — произнёс он тихо и чётко, — тебя не касается. И если одно слово об этом, один намёк просочится по школе через твою болтовню, я сожгу этот портрет. Не повешу в чулан. Не закрашу. Я возьму, поднесу к этому самому камину и буду с наслаждением наблюдать, как твоё самодовольное лицо обугливается и исчезает.       Чтобы не оставалось сомнений, он неспешно достал свою палочку из рукава. Легчайшим движением на её кончике вспыхнуло крошечное, но ослепительно-яркое белое пламя. Оно не коптило, не дымило, но от него исходила такая концентрация чистого жара, что воздух затрещал.       В портрете воцарилось молчание. Финеас Блэк смотрел на пламя, а потом на каменное лицо Снейпа.       — Это… не в твоём стиле, — наконец выдавил он, но в его голосе не было прежней насмешки. Была настороженность.       — Многое изменилось, — коротко бросил тот, не гася пламени.       — Вижу, — Блэк откашлялся. — Ещё никогда я не видел такой ироничной картины: Северус Снейп, грозный Пожиратель и шпион, сидит с кошкой на коленях и угрожает портрету за сплетни о девичьих поцелуях.       Северус молчал, продолжая жечь его взглядом.       — Ладно, ладно, — махнул рукой бывший директор, и его выражение неожиданно смягчилось, утратив всю показную ехидность. — Забудь. Я стар и циничен, но не идиот. Твои секреты при тебе. Просто… — он сделал паузу, подбирая слова. — Просто знай. Видеть тебя сейчас, даже такого… взвинченного… это лучше, чем наблюдать за тем, как ты двадцать лет подряд методично превращал себя в памятник собственному страданию. Это даже для моего мёртвого сердца… отрадно.       Последнее слово было произнесено без пафоса, а с какой-то усталой, грубоватой прямотой, которая звучала искреннее любой слащавой одобрительной речи.       Снейп замер, уставившись на портрет, на которого только что угрожал огнём. Пламя на кончике палочки погасло само собой. Он что-то хотел сказать, что-то резкое, язвительное, чтобы отгородиться. Но слова не шли. Вместо этого — очень медленно, почти незаметно кивнул. Всего раз, не в ответ на слова Блэка, а скорее в знак того, что услышал.       Финеас посмотрел своим острым, хищным взглядом, наполненным ухмылкой, и, не прощаясь, растворился в рамке, оставив портрет пустым.       Чёрные и уставшие глаза опустились на Отшельника. Кот мурлыкал, как маленький двигатель.       — Предатель, — тихо прошипел Северус, но рука его на кошачьей шерсти не стала грубее.       Проклятия в голове утихали, оставляя за собой только вязкую и давящую тишину, внутри которой пульсировало остаточное раздражение, откликаясь приятной тяжестью одного имени.

***

      Утро первого учебного дня после каникул встретило Хогвартс пронизывающим, но ясным холодом. Солнце, бледное и зимнее, искрилось на инее, покрывавшем стёкла замка. В гриффиндорской башне царило предсказуемое хаотическое оживление: летающие по комнате учебники, поиски пропавших перчаток и всеобщее стенание по ушедшим вольным дням.       Гермиона сидела за одним из столов в общей гостиной, уже собранная, с аккуратно уложенными в сумку книгами и пергаментами. Перед ней лежало свежее расписание. Взгляд скользил по строчкам, но мозг отчаянно цеплялся за воспоминания, которые были куда ярче любого текста. Запах его кабинета, давление рук на её бёдрах…       Она встряхнула головой, заставив себя сфокусироваться. Понедельник: Трансфигурация, Защита, Зельеварение… Сердце ёкнуло, но на этот раз не от страха, а от чего-то тёплого и трепещущего, что жило глубоко внутри с того самого момента в его кабинете.       — Ненавижу понедельники, — громко провозгласил Рон, плюхнувшись на диван рядом и засовывая в сумку «Стандартную книгу заклинаний» так, будто та была ему лично врагом. — И того, кто их придумал. Макгонагалл сегодня точно будет зверствовать.       — Она просто хочет встряхнуть нас после каникул, — автоматически ответила та, сверяя время на своих маленьких наручных часах.       — Тебе легко говорить, ты, наверное, уже всё повторила и составила конспекты на полгода вперёд, — проворчал Гарри, пытаясь завязать шнурок на мантии, который почему-то всё время развязывался.       Разговор вертелся вокруг расписания, предстоящих сложностей и общего нежелания возвращаться в колею. Девушка участвовала в нём механически, пока Гарри не сказал:       — Ладно, хоть на Защите у нас, наверное, будет что-то интересное. Я слышал, Макгонагалл пригласила временного преподавателя, пока ищут постоянного.       — А к Хагриду мы как-нибудь после уроков сходим? — вдруг спросила Гермиона, поднимая глаза от расписания. — Он упоминал про новых скребунов, хотел показать.       В воздухе повисла неловкая пауза, друзья переглянулись.       — Э-э… может, в среду? — неопределённо предложил Рон. — Сегодня после уроков мы с Гарри хотели в квиддичный зал заглянуть, посмотреть, как там щётки перезимовали и не нужно ли мётлы наполировать.       — Да, и домашку по Трансфигурации надо сделать, — поспешно добавил Гарри, не глядя на неё.       Гермиона медленно положила расписание в сумку и застегнула её с чётким, звонким щелчком.       — Я поняла, — сказала так, чтобы голос звучал ровно, почти бесстрастно. — Щётки и домашнее задание. Хагрид, конечно, подождёт. Он же всегда ждёт, правда?       — Гермиона, подожди… — начал Гарри, но девушка уже шла к выходу из гостиной, прямая спина и жёстко собранные волосы говорили сами за себя.       Обида, старая и новая, кольнула с оглушающей силой. Но сегодня она была отстранённой, словно приглушённой тем мощным, личным катаклизмом, который пережила. Их забывчивость казалась теперь мелкой, почти незначительной на фоне огромного, нового мира, в который теперь ступила. Мира, где существовал Северус Снейп, который, вопреки всему, захотел её общества…

***

      Трансфигурация прошла в привычном, стремительном темпе Минервы Макгонагалл. Студенты отрабатывали превращение сов в солнечные очки — сложное заклинание, требующее предельной концентрации на визуализации материала и формы. Гермиона, к собственному удивлению, справилась с первой попытки, получив пару изящных, тёмных очков с едва заметным узором из перьев на дужках.       — Безупречно, мисс Грейнджер, как всегда, — кивнула Макгонагалл, и взгляд профессора на мгновение задержался чуть дольше обычного, будто оценивая не только работу. — Десять очков Гриффиндору.       За соседним столом у Невилла Лонгботтома сова, превратившись, обрела форму, но… продолжала тихо ухать, сидя на переносице получившихся очков. Это вызвало сдержанный смех у всей группы, даже у Минервы дрогнул уголок губ. Девушка улыбнулась, но её мысли были далеко. Она ловила себя на том, что во время концентрации на заклинании в голове внезапно всплывал не образ стекла, а отражение пламени в тёмных глазах. Гермиона отгоняла его, краснея, и снова пыталась сосредоточиться.       На Защите от тёмных искусств действительно появился новый преподаватель — пожилой волшебник с добродушным лицом и привычкой постоянно поправлять свои круглые очки. Он вёл урок по защите от призраков-полтергейстов, и всё было настолько мирно и теоретично после предыдущих лет, что класс почти расслабился. Гермиона слушала вполуха, отмечая в конспекте ключевые моменты, но внутренний диалог был куда интереснее.       «Всего через несколько часов мы увидимся», — проносилось в голове. Это осознание не пугало, оно окрыляло, наполняло каждое движение скрытой энергией, будто она выпила немного зелья бодрости. Девушка ловила себя на мысли, чтобы время текло быстрее, жажде снова оказаться в той тишине, пахнущей дымом и травами. Желании… повторить не просто поцелуй, а всё… Его взгляд, руки, сдавленное дыхание. Грейнджер думала об этом, и тепло разливалось по всему телу, заставляя прятать смущенное лицо за учебником, будто боясь, что кто-то прочитает её мысли.       На перемене она столкнулась с Луной Лавгуд у окна, выходящего на озеро.       — Твои алые веерохвостки сегодня летают ровными рядами, — заметила подруга из Когтеврана, глядя на что-то в небе, чего не видел больше никто. — Как солдаты перед парадом. Это значит, ты строишь планы.       — Что-то вроде того, — улыбнулась Гермиона, чувствуя неожиданную лёгкость от этой странной беседы.       — Это хорошо, — кивнула Полумна. — Планы, основанные на лунном свете, а не на солнечном, всегда прочнее. Они не выгорают.       Не совсем понимая, но кивая в ответ, чувствуя странную благодарность за это безумное, но искреннее участие, Гермиона ушла в противоположную от Полумны сторону.

***

      Большой зал гудел от голосов, вернувшихся к рутине студентов. Грейнджер взяла себе тарелку супа и кусок хлеба, присоединившись к Гарри, Рону, Джинни и Невиллу за столом. Натянутость утра немного смягчилась, но лёгкий холодок между ней и двумя лучшими друзьями всё ещё витал в воздухе.       Именно Невилл, мирно ковырявший вилкой картофельное пюре, неожиданно стал причиной нового витка разговора.       — Э, вы знаете, — начал он, — я сегодня, когда опаздывал на Трансфигурацию… бежал через третий этаж, возле того коридора с говорящими статуями…       Все смотрели на него, ожидая продолжения.       — Ну так вот, — Невилл покраснел. — Там был Живоглот.       — И что в этом странного? — фыркнул Рон. — Этот рыжий разбойник вечно где-то шляется.       — Да, но он был не один, — торопливо продолжил Невилл. — С ним был ещё один кот. Совершенно чёрный и такой… такой видный. С огромными ушами.       Гермиона почувствовала, как у неё замирает сердце, но она не подняла глаз от своей тарелки, делая вид, что внимательно изучает плавающие в супе гренки.       — Чёрный кот? — заинтересовалась Джинни. — Может, из кухни? Или чей-то новый фамильяр?       — Не похож на кухонного, — покачал головой Невилл. — Он выглядел… ну, знаете… важно. Шёл рядом с Живоглотом, как будто они о чём-то советовались.       — Наверное, обсуждали, где лучше мышей ловить, — усмехнулся Рон.       — Или как обворовать кухню эффективнее, — добавил Гарри, и оба захихикали.       — С тёмными отметинами? — спросила Джинни.       — Нет, — Невилл зажмурился, вспоминая. — Абсолютно чёрный, как смоль. И глаза… зелёные. Очень яркие.       — Зелёные глаза у чёрного кота — это редкость, — с авторитетным видом заявила рыжеволосая девушка, которая обожала магическую зоологию. — Это должен быть чей-то породистый фамильяр. Наверное, какого-то преподавателя.       — У кого из преподавателей есть коты? — задумался Гарри. — Я знаю только миссис Норрис, но это… Филч не преподаватель, а его кошку мы давно знаем.       — У профессора Трелони, наверное, — предположил Рон. — Он бы подошёл её… стилю.       — Сомневаюсь, — вмешалась Гермиона, всё ещё не глядя на них, а аккуратно разламывая хлеб. — Профессор Трелони больше предпочитает хрустальные шары и шали. Кот, даже чёрный, кажется слишком приземлённым для её башни.       — Может, это новый фамильяр Снейпа или Поппи, из больничного крыла? — невольно вырвалось у Лонгботтома, и тут же смутился, как будто предложил нечто кощунственное.       Все засмеялись.       — Снейп? — фыркнул Рон, давясь тыквенным соком. — Он бы завёл гигантскую летучую мышь-вампира или ядовитую жабу. Что-то мрачное и кусачее.       — Согласен, — кивнул Гарри. — Представь Снейпа, гладящего кота… не вяжется.       — Может, у кого-то из старшекурсников? — предложила Джинни. — Кого-то из Слизерина? Они любят всё чёрное и зловещее.       — Но такого породистого… — сомневался Невилл. — Он выглядел дорого.       Гермиона Грейнджер слушала этот разговор, и внутри неё боролись смех и тревога. Смех — от их наивных предположений, а тревога — от мысли, что их могут заметить вместе. Она украдкой взглянула на преподавательский стол. Снейп сидел на своём месте, беседуя о чём-то с профессором Флитвиком. Мужчина выглядел как обычно — мрачно и отстранённо. Ничто не выдавало в нём человека, у которого в покоях спит чёрный фамильяр с изумрудными глазами. И уж точно ничто не намекало на того, кто накануне прижимал её к стене своего кабинета.       — Ладно, что бы это ни было, — заключила Джинни, доедая пирог. — Если он дружит с Живоглотом, значит, не опасный. А то я бы побеспокоилась за нашу общую безопасность. Два таких стратега вместе — это сила.       Все снова засмеялись. Девушка присоединилась к смеху, чувствуя, как лёгкость и предвкушение окончательно вытесняют утреннюю обиду. Делая глоток тыквенного сока, глядя на солнечный луч, упавший на стол, и думая о том, что вечернее, дополнительное занятие может стать самым интересным предметом в её расписании, Гермионе становилось лучше.

***

      Кабинет зельеварения встретил её знакомой сложной симфонией запахов: горьковатая пыльца сушёного пузырчатника, сладковатая гнильца мандрагоры, острый спиртовой дух настоек и, глубже всего, — тот самый базовый аккорд пергамента, воска и векового одиночества, который теперь казался ей не просто фоном, а вызовом, который она намерена была сегодня принять.       Дверь закрылась за ней с тихим, но весомым щелчком. Северус Снейп сидел за своим рабочим столом у дальней стены, погружённый в изучение какого-то ветхого фолианта. Свет от зелёной лампы выхватывал из полумрака его резкие черты, бледные пальцы, неподвижно лежавшие на пожелтевших страницах. Он не поднял голову сразу, давая девушке несколько секунд, чтобы перевести дух, стряхнуть с плеч суету дня и осознать, куда и к кому она пришла. Гермиона сделала шаг вперёд, и скрип половицы заставил его взгляд оторваться от книги. Чёрные глаза, бездонные и нечитаемые в этот миг, встретились с её карими. В воздухе повисло молчание, густое, как сироп, заряженное воспоминанием утренних поцелуев.       — Добрый вечер, — прозвучал её голос, чёткий, нарушая тишину.       Профессор кивнул, один раз, коротко и сдержанно. Ни намёка на улыбку, ни тени вчерашней страсти в этом жесте. Только формальное признание присутствия этой девушки. «Хорошо, — подумала она, чувствуя, как внутри загорается знакомый, боевой огонёк. — Так мы будем играть…».       Не дожидаясь дальнейших указаний, девушка двинулась к своему обычному столу, поставленному перпендикулярно, на почтительном, но достаточном для диалога расстоянии. Пока она снимала мантию и аккуратно вешала на спинку стула, раздался голос Северуса, низкий и ровный, лишённый каких бы то ни было эмоций:       — Сегодня мы отложим практические занятия. Теоретическая часть требует фундаментальной проработки. Вам необходимо тщательно изучить все свои конспекты по коррелирующим ингредиентам и попытаться вывести единую универсальную формулу для зелья «Чистота Сознания». Основная сложность — в непредсказуемости взаимодействия эфирных компонентов при изменении среды.       Гермиона согласно кивнула, открыла свою сумку и стала выкладывать на стол аккуратно переплетённые тетради, пачку исписанных пергаментов и несколько закладок-указателей. Действия были размеренными, почти механическими. Она не смотрела на него, сосредоточившись на организации рабочего пространства, но говорила четко, вкладывая в каждое слово сталь своей воли:       — Я согласна на теоретическую работу. Но мои условия остаются в силе. Одно необоснованное, язвительное замечание — и я уйду. Сразу.       Только тогда она подняла свой взгляд, ожидая вспышки, сарказма, леденящего отпора. Но Снейп лишь смотрел с тем самым выражением холодного, почти академического вызова, которое так хорошо знала вся школа. Однако теперь видела в нем больше, видела, как его челюсть слегка напряглась, как тень промелькнула в глубине глаз. В голове мужчины, как отголосок, пронеслась мысль, ясная и жгучая, будто кто-то смог бы её прочесть: «Чёртова самонадеянная всезнайка. Совсем не видит границ. Ни в науке, ни в… этом».       В то время, пока сам уже несколько минут сжимал руки у себя за спиной, в тени стола, так сильно, что суставы побелели. Сдерживая импульс, животный и неистовый, вскочить, развернуть её к себе силой и вновь вонзиться в губы, стереть с них этот вызывающий тон и напомнить обоим, что произошло вчера, но не сделал этого. И сегодняшний урок — какой бы ад это ни был — должен состояться.       — Приступим, — отрезал мужчина, отводя взгляд к конспектам на столе. — Начните с анализа ваших заметок по влиянию лунного камня на нервную систему в сочетании с экстрактом шалфея предсказателей.       Работа закипела. Тишину кабинета нарушало лишь шуршание пергаментов, скрип пера и сдержанный, глубокий голос Северуса, задающего вопросы. Гермиона погрузилась в лабиринты формул, в хитросплетения химических и магических свойств. Сложность задачи была ошеломляющей: стоит приблизить одно соединение к гармонии, как на другом конце предложенной ею цепи вспыхивал хаос, требуя немыслимых компромиссов или полного пересмотра аксиом.       Спор вспыхнул внезапно, как искра в сухом хворосте. Речь зашла о необходимости добавления толчёного жемчуга на этапе первичного настаивания.       — Без жемчуга не стабилизируется эмоциональный фон! — настаивала та, тыча пальцем в свою выкладку. — Он выступает катализатором умиротворения, иначе экстракт шалфея вызовет не очищение, а апатичный ступор.       — Жемчуг, — бархатный мужской голос звучал как лезвие, скользящее по камню, — внесёт элемент водной стихии, который вступит в конфликт с огненной природой лунного камня на атомарном уровне. Вы получите не стабилизацию, а взрывчатый сублимат неуверенности. Это базовое противоречие, Грейнджер. Его проходят на третьем курсе.       — Базовое? — вспыхнула она. В глазах загорелись знакомые всем «гриффиндорские» огоньки, но теперь в них был иной, личный вызов. — Вы опираетесь на устаревшую классификацию Огдена! Более поздние работы Векто’р указывают на опосредующую роль жемчуга именно в диалоге огня и воды, он не гасит, он трансформирует!       — Векто’р была теоретиком-дилетантом, чьи труды опровергнуты практикой! — Тон повысился на пол-октавы, в нём зазвучало раздражение учёного, чей авторитет ставят под сомнение.       — Её «опровергли» те, кто даже не пытался воспроизвести её опыты! — Гермиона вскочила с места. Азарт спора, пьянящее чувство противостояния ему на равных несли вперёд. Она преодолела расстояние между столами в два резких шага и, наклонившись, с силой ткнула пальцем в лист с расчётами, лежавший перед ним. — Вот, смотрите! Здесь, на стыке этих двух цепочек, жемчуг как раз предотвратит реакцию замещения, которая…       Девушка замолкла, осознав внезапную тишину. Собственная рука замерла в сантиметре от него. Грейнджер стояла так близко, что могла различать тончайшие штрихи на скулах теперь уже не просто профессора, видеть тёмные зрачки, расширившиеся не от гнева, а от чего-то иного. Внезапного, жгучего вторжения в личное пространство. Весь его вид, вся поза, склонённая над пергаментом, застыла. Снейп не смотрел на формулы, куда указывал ее палец. Внимание, всё его существо, было приковано к ней, к руке, теплу, исходящему от тела, к запаху её парфюма — цветов и чего-то горького, — который теперь перебивал привычные ароматы кабинета.       Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок торжества, смешанный со сладким, опасным ужасом. Медленно выпрямилась, но не отступила. В уголке губ дрогнула легкая, победоносная ухмылка, заметившая такую реакцию на этот жест.       Следующие полчаса стали для преподавателя зелий изощрённой пыткой и наградой одновременно. Грейнджер, словно почувствовав слабину в мужской обороне, вела себя с вызывающей, точечной дерзостью. Когда он, стараясь вернуться в русло профессионального диалога, показывал что-то на своём листе, девушка не оставалась на месте. Она подходила ближе, чем было необходимо, наклонялась рядом с ним, чтобы разглядеть мелкие пометки, и её дыхание, тёплое и учащённое от спора, касалось мужской щеки, шеи. Отвечая на его вопросы, смотрела прямо в глаза, и во взгляде читался не просто интеллектуальный азарт, а нечто большее — вызов, принятие правил этой новой, опасной игры.       Обсуждая точку кипения смеси, специально наклонилась так, что её губы оказались в дюйме от его виска, и прошептала:       — Значит, перегрев абсолютно недопустим? Или есть шанс на контролируемую цепную реакцию?       Дыхание обожгло кожу. По шее, туда, куда оно было направлено, побежали мурашки, мелкие, предательские. Северус замер, чувствуя, как всё внутри него сжимается и одновременно рвётся на свободу. Голос, когда он заговорил, звучал хрипло, натянуто, как струна, готовая лопнуть:       — Ты играешь с огнём, Грейнджер.       В этих словах не было угрозы. Было предупреждение, признание и отчаянная попытка удержать контроль. Гермиона знала это и изводила его своим присутствием, в этом не было ни капли вульгарности или напускного кокетства. Была лишь тонкая, интеллектуальная провокация, каждый удар которой был выверен и точен. Глядя, как мужчина нервно сглатывает, как его пальцы чуть заметно дрожат, сжимая перо, мысль летела с ликующим внутренним криком: «Ну давай же! Сдайся ты наконец! Покажи, что вчера было не случайностью!».       Северус наполнялся диким, сладким раздражением этих неконтролируемых импульсов от этой войны между телом и разумом. Но львиная доля собственного сознания, та самая, что всегда держала его в живых, запрещала прерывать игру. Снейпа раззадоривало это бесстрашие, такая раздражающая и действующая тактика.       Постепенно, через тернии споров и молчаливых битв взглядов, они пришли к шаткому, но обоюдному согласию по основным компонентам. В воздухе повисла странная, вымученная пауза, насыщенная всем несказанным. Пришло время переходить к теоретическому моделированию процесса соединения.       Профессор резко встал из-за стола. Его чёрные одежды колыхнулись, нарушив напряжённую статику кабинета. Гермиона в этот момент копошилась в своих бумагах, собирая их в стопку. При звуке его движений она замерла, не поднимая головы, но вся поза выражала напряжённое ожидание. Девушка явно ждала, что он сейчас подойдёт к столу, нависнет над ней, продолжит эту игру вблизи.       «Не надейся, — промелькнуло в голове мужчины со вспышкой старого, колючего упрямства. — Не я буду делать первый шаг на этот раз».       Развернувшись, он направился в противоположную сторону, к узкой дубовой двери, ведущей в его небольшую личную лабораторию и, как она знала, в жилые покои. Дверь закрылась, оставив её в недоумении и нарастающем разочаровании.       Однако Северус вернулся довольно быстро, через несколько долгих минут. В руках были две простые каменные чашки, от которых поднимался лёгкий пар и струился мягкий травяной аромат. Молча поставил одну на её стол, другую — на свой, затем отодвинул стопки пергаментов и сел на свой стул. Жест был ясен: перерыв.       Гермиона, скрывая смесь облегчения и нового всплеска интереса, приняла молчаливое приглашение. Она села напротив и осторожно, чтобы не обжечься, отхлебнула из чашки. Напиток оказался на удивление приятным — тёплый, с тонкими нотами мяты, мелиссы и чего-то древесного, успокаивающего. Обжигающий губы, но тепло растекалось по телу, снимая часть накопившегося напряжения.       Северус пил свой чай, уставившись взглядом куда-то в пространство над её плечом, его лицо было задумчиво и закрыто. Тиканье настенных часов вдруг стало оглушительно громким.       — Ваш… Отшельник, — нарушая тишину, чтобы сказать что-то, что не было бы связано со зельями или невысказанным. — Он уже приковал к себе взгляды сотни студентов. Все бурно обсуждают, чей это фамильяр.       Снейп медленно перевёл свой взгляд. В его глазах что-то дрогнуло, смягчилось на миг.       — Он гуляет где ему вздумается… насколько я знаю, в обществе вашего кота, мисс Грейнджер, — произнёс мужчина, и в голосе прозвучала тень чего-то, почти похожего на усталую улыбку. — И отказывается от просьб спокойно спать в моих покоях. Похоже, вы подарили мне не просто фамильяра… Вы подарили мне упрямое, капризное отражение.       — Ориенталы известны своим интеллектом и избирательностью, — парировала гриффиндорка, чувствуя, как на щеках разливается тепло — от чая или услышанных слов. — Они не выбирают хозяев. Они выбирают… равноценных партнёров. К тому же, между вами много общего.       Северус пристально смотрел на неё, и в этом взгляде был уже не вызов, а глубокая, утомлённая внутренняя борьба.       — Почему вы вернули мне сыворотку? — спросил, сам не ожидая, тихо, но так, что этот вопрос перерезал все другие темы. — Настоящая причина. Не та, что про «волю».       Гермиона поставила чашку, встретив его взгляд без колебаний.       — Потому что, как я уже сказала, получила правду вчера. Она не нуждалась в волшебстве, чтобы быть произнесённой. — Сделав паузу, позволяя словам достичь его. — А ещё потому, что я боюсь. Боюсь, что, дав вам инструмент, который вы считаете принуждением, я сама сделаю шаг назад. А я… Я не хочу наблюдать больше, Северус.       Он вздрогнул, услышав своё имя из её уст в этом контексте, в этой почти интимной тишине. Его пальцы сжали чашку так, что костяшки побелели.       — Вы не понимаете, во что вовлекаетесь, — прошипел Снейп, но в его шипении не было прежней силы. — Это не романтическая сказка. Это принесёт… это я, со всем моим багажом.       — Я видела ваши дневники и рукописи, — напомнила ему мягко, но неумолимо. — Я видела вашу тьму изнутри, так почему я всё ещё здесь?!       Откинувшись на спинку стула, мужчина закрыл глаза на мгновение, будто отгораживаясь от невыносимой простоты её заявления. Когда он вновь открыл их, в них читалась решимость, выкованная из отчаяния и той самой непобедимой страсти.       — Чай остывает, — сказал грубо и, сам того не желая, встал, чтобы собрать чашки. — Перерыв окончен. Вернитесь к своим расчётам. Нам нужно определить точную последовательность внесения ингредиентов.       Потянувшись вперед, чтобы забрать грязную посуду, его пальцы на миг коснулись её. Мимолётное, случайное прикосновение, которое отозвалось в них обоих электрическим разрядом. Он замер, будто ждал, что та отдернет руку. Они смотрели друг на друга через стол, и воздух снова сгустился, заряженный всем, что было сказано и что оставалось несказанным.       Мужчина стоял неподвижно, пальцы всё ещё сжимали сосуд, а её собственные лежали поверх его. Этот мимолётный контакт стал фитилём, который поджёг всё, что они так старательно сдерживали весь вечер. Гермиона почувствовала, как ярость — сладкая, оправданная, накопившаяся за все его отступления, маски и предупреждения — ударила в виски горячей волной.       «Я тебя ненавижу, чёртов ты засранец», — пронеслось в мыслях бешеным, ясным вихрем, когда та резко встала. Стул с грохотом отъехал назад. Шаг — и она оказалась в сантиметре от его лица, нарушая все возможные границы, личные, профессиональные, человеческие.       Северус вздрогнул от внезапности, но не отпрянул. Он замер, опустив чашку на стол, и поднял свой взгляд. Глаза стали плоскими, чёрными, непроницаемыми щитами.       «Я пытался — ты же видела, как я пытался», — с грохотом слышалось в его сознании, — «натянуть на лицо маску ледяной, академической отрешённости, маску профессора, которого ничто не может вывести из равновесия».       Но маска трещала по швам. Гермиона видела под ней бурлящее отражение её собственной ярости и желания. Девушка убрала руку с чашки, ощущая на ладони остаточное тепло грубого камня. Кисть, не дрогнув, взметнулась вверх, вонзилась в чёрные, как смоль, пряди волос у виска — жёсткие, но удивительно мягкие у корней. И направила к себе, не грубо, но с непреложной силой решимости. Притянула его лицо к своему и накрыла губами, заглушив возможный протест, вопрос, ещё одно предупреждение, которое сейчас было неуместным.       Северус опешил, тело на мгновение окаменело от шока. Мужчина не ожидал такой прямой, такой безоговорочной атаки. Но это оцепенение длилось лишь долю секунды. Потом что-то в нём с грохотом обрушилось, прорвало последнюю дамбу. Глухой, сдавленный стон, не то её, не то его, затерялся в точке соприкосновения. Рука, лежавшая на столе, взметнулась, опустилась на плечо девушки — сначала в попытке отстранить, но пальцы тут же впились в ткань блузки, прижимая разгорячённое тело к своему собственному. Его губы отозвались — не сразу, а спустя мучительную паузу, будто через силу инерции, — но отозвались жарко, властно, без той осторожности, что была утром.       Борьба в нём продолжалась, сила его воли была чудовищна… близка к нулю. Собрав остатки самообладания, дрожащие, как лист на ветру, он оторвался от её губ на дюйм. Дыхание их смешалось, горячее, прерывистое, пахнущее травяным чаем и чем-то глубже, тёмным и сладким. Северус смотрел ей прямо в глаза, собственные горели чёрным пламенем, и прошипел, вкладывая в слова всю свою боль и страх:       — Ты не понимаешь, что ты делаешь…       Гермиона не собиралась его отпускать. Не сейчас. Она почувствовала это отступление как личное оскорбление, вызов, на который нужно ответить немедленно. Пальцы крепче вцепились в его волосы. Резко развернувшись, ловко выкрутившись из-под его руки, откинулась спиной на край рабочего стола, отодвигая свободной стопку пергаментов. Вторая взметнулась, обвила мужскую шею и притянула вниз, к себе, с силой, которой он не ожидал от неё.       — Заткнись, — выдохнув ему в губы произнесла с лёгкостью, и в этом было не грубое повелительное наклонение, а страстная, отчаянная мольба, завёрнутая в броню гнева.       И он… сдался, поддался напору девушки. Маска окончательно рассыпалась, и на губах, снова прижатых к так долго желанным, появилась ухмылка — дикая, лишённая всякой усмешки, полная признания поражения и азарта. Выдохнув слова прямо в её рот, между поцелуями:       — Выбирай-те… слова… мисс…       Сам не понимая, куда заведёт следующий шаг, движимый лишь слепым, всепоглощающим инстинктом, он заключил Гермиону в ловушку своих рук. Его ладони опустились на стол по обе стороны от её бёдер, обрушив на него тяжесть своего тела. Снейп наклонился, оказавшись над ней, вокруг неё, отрезав пути к отступлению. Дубовая столешница была твёрдой и холодной даже сквозь ткань её юбки.       Грейнджер закатила глаза в немом, торжествующем раздражении, прикусила свою распухшую от поцелуев нижнюю губу и, не выпуская его шеи из объятий, потянула вниз, к себе, возобновляя прерванный поцелуй. Это было прямое столкновение, сплетение воедино, смешивая вкусы: ягодная помада, характерная горечь, принадлежащая отнюдь не ей, чистый, животный вкус кожи и желания.       Его язык, наконец сбросив оковы, вторгся в её рот не с робкой просьбой, а с уверенным, требовательным движением. Северус вырисовывал сложные, влажные фигуры, исследовал, завладевал. Гермиона отвечала ему с тем же азартом, тем же бесстрашием, подаваясь навстречу всем телом и сознанием. Это был диалог куда более откровенный и яростный, чем любой их спор о зельях.       Из горла мужчины вырвалось что-то низкое, хриплое, похожее на рык загнанного зверя, который наконец решил напасть. Одной рукой он резко сгрёб со стола остававшиеся бумаги — чьи-то домашние работы, собственные заметки, конспекты — они полетели на пол белым, несущественным теперь хаосом. Сильные руки обхватили её бёдра и почти без усилия, подняли, усадив на край очищенной столешницы. Грейнджер поддалась этому движению, инстинктивно разведя бёдра, чтобы позволить ему встать ближе, вплотную.       И Северус вошёл в это пространство, как в крепость, которую штурмует. Его руки скользнули вверх на талию, затем впились в бока, руки вдавливались в ткань и тело под ней, поднимаясь всё выше, к рёбрам, к лопаткам. Когда ладони, горячие и огромные, наконец обхватили ягодицы девушки, прижимая её ещё ближе к себе, хватка стала почти болезненной, властной, окончательной. Из губ, оторвавшихся от его рта на мгновение, вырвался сдавленный, хриплый стон — звук чистой, неподдельной чувственности, которую она уже не пыталась скрыть.       Снейп терял последние крупицы контроля. Собственное тело, напряжённое как лук, прижатое к ней, кричало о возбуждении, нарастающем с каждой секундой, с каждым стоном, с каждым движением тела под личным напором его кистей. Он был на краю пропасти, куда так боялся заглядывать десятилетиями.       Гермиона сама остановила поцелуй, откинув голову назад, обнажив горло. Грудь тяжело вздымалась, губы были яркими, опухшими, влажными. Но руки не отпускали — одна всё ещё на шее, другая вцепилась в складки мантии у груди. Она видела его лицо: разгорячённое, с тёмным румянцем на скулах, глаза полностью чёрные, расширенные, в них бушевала настоящая буря. Мужчина дышал так, словно только что пробежал марафон.       Закрыв глаза, Северус пытался выровнять дыхание, найти в себе силы сказать что-то, что могло бы всё остановить. Слова вышли хриплым, надтреснутым шёпотом, больше похожим на молитву, чем на приказ:       — Пожалуйста… остановись…       Гермиона услышала в этом «пожалуйста» не слабость, а последний бастион воли, который трещал под её натиском. Не отпуская взгляда, карие глаза, тёмные и огромные, пристально смотрели в его чёрные бездны. Медленно, очень медленно провела ладонью одной руки от того места, где её пальцы вцепились в мантию у его плеча. Ладонь скользнула вниз, по груди, ощущая жар и напряжение мышц даже сквозь слои ткани. Движение было плавным, исследующим, неумолимым. Она спустилась ниже, к торсу, к тому плоскому, твёрдому животу…       Снейп вздрогнул всем телом, будто это прикосновение было раскалённым железом. По нервам пронёсся мощный электрический разряд, от которого перехватило дыхание. Из его горла вырвалось ещё одно рычание, более глубокое, более отчаянное.       — Иначе что? — выдохнула, произнося с вызовом, Грейнджер. Голос был низким, хриплым от страсти, и в нём читался неистовый, победный вызов. Вызов, который отдался в его голове оглушительным ударом, сокрушая последние преграды.       Он схватил её руку в тот самый момент, когда пальцы были в дюйме от его пояса. Не чтобы отбросить, чтобы направить. Сильные, долгие пальцы сомкнулись вокруг запястья с такой силой, что девушка могла почувствовать биение пульса — бешеное, хаотичное. И прижал её ладонь к себе, ниже пояса, туда, где плотная ткань брюк не могла скрыть очевидного, твёрдого, напряжённого желания, демонстрируя всю силу вспыхнувшего огня внутри него.       Северус смотрел ей в глаза, и в собственном взгляде теперь не было ни тени отрешённости, только первобытный, всепоглощающий вызов, зеркально отражавший общее желание. Его губы, влажные и красные, шевельнулись, вымолвив слова, обжигающие своей откровенностью и обещанием:       — Иначе… тебе некуда будет бежать.       Гермиона замерла. Пальцы, прижатые его рукой к тому горячему, твёрдому бугру, слегка дрогнули, но не отпрянули. Она всё ещё не отпускала его. Чувство смущения, острое и мимолётное, промелькнуло по лицу, смешиваясь с торжеством, любопытством и всепоглощающим, жгучим возбуждением. Девушка посмотрела в глаза, чёрные с расширенными зрачками, которые моляще смотрели в упор, и в этом взгляде был уже не просто вызов, а вопрос, признание и готовность узнать ответ.