Ставка проиграна

      Дом в Кокворте, высившийся на углу Паучьего тупика, на самом деле был не таким мрачным склепом, как его описывал Северус. Но и не гостеприимным жилищем. Это было каменное, угрюмое здание из двух этажей, с потемневшими от времени стенами и высокими узкими окнами, похожими на бойницы. Плющ, скорее похожий на цепкие щупальца, оплетал одну из стен. Гермиона, стоя на пороге с чемоданом в руке, почувствовала не холод страха, а острую, почти материнскую жалость — к дому, его хозяину, памяти, которая здесь застряла, как тяжёлый, пыльный запах.       — Он выглядит… солидно, — сказала она намеренно нейтрально, переступая через порог в полумрак прихожей. Воздух пах замкнутостью, старой бумагой и едва уловимой горчинкой консервированных трав.       Мужчина, уже стоявший внутри, резко фыркнул, не оборачиваясь.       — Не трудись. Я прекрасно знаю, что он собой представляет. Пыльный саркофаг.       Но он не двинулся дальше, позволив ей осмотреться. И в этом молчаливом ожидании, в напряжённой линии его спины, читалось нечто иное: смущение, почти стыд, и та же невербальная проверка реальности. За последние дни Северус, казалось, выработал рефлекс: его пальцы, длинные и бледные, то и дело находили предлог коснуться её — смахнуть несуществующую соринку на плече, неосторожно задеть руку, передавая книгу. Каждое прикосновение было кратким, почти случайным, но за ним следовал почти незаметный выдох, будто он мысленно твердил: «Она здесь. Она настоящая».       Живоглот и Отшельник впорхнули внутрь, проигнорировав гнетущую атмосферу. Рыжий кот, обнюхав углы, вскоре восседал на спинке старого, потертого дивана в гостиной как на троне, а Отшельник, свернувшись калачиком у его бока, наблюдал за происходящим прищуренными зелеными глазами.       Экскурсия была лаконичной и лишенной всяких прикрас.       — Спальни наверху. Все одинаково непригодны для жизни. Кухня — там, — он махнул рукой в сторону низкой арки. — Книги. В основном по магическим дисциплинам. Есть и магловские… — мужчина скривил губы, — пережитки прошлого. За тем шкафом — лестница на чердак. Там лаборатория. Не трогать ничего без моего присутствия.       Дом действительно был старым и нежилым. Пыль лежала бархатным слоем на поверхностях, занавески выцвели до неопределённого серо-жёлтого оттенка, а в воздухе висело ощущение пустоты, которую не заполняла даже мебель. Но Гермиона видела не это, она видела крепкие дубовые балки, хорошие, добротные полки, камин, который мог бы дарить тепло.       Девушка принялась за работу с той же неистовой энергией, с какой когда-то сдавала экзамены. Магия лилась из её палочки не боевыми вспышками, а тёплыми, золотистыми волнами. Пыль собралась в недовольные клубки и с позором была изгнана вон. Окна засияли. Занавески сменились на простые, льняные, пропускающие свет. Она не стала перекрашивать мрачные деревянные панели, но расставила на них несколько горшков с неприхотливыми, живучими растениями, которые привезла с собой. Разожгла в камине самый обычный огонь, и запах дыма смешался с ароматом свежезаваренного чая, который Грейнджер принесла на подносе в гостиную, где Северус мрачно наблюдал за её деятельностью.       Он наблюдал молча, сидя в своём кресле, с книгой, которую не читал. Чёрные глаза следили за каждым движением, за тем, как это место, которое он ненавидел за холодное детство, за тихие ссоры родителей, за своё собственное одиночество, начало меняться. Не становиться другим — нет, костяк оставался прежним, — но обрастать чужими, мягкими, живыми деталями. Цветущей геранью на подоконнике. Сложенной в стопку свежей прессой на столике. Пледом, небрежно брошенным на спинку дивана. Это было вторжение, и он, к собственному изумлению, не находил в себе сил ему сопротивляться. Лишь глухое, постоянное удивление.

***

      Вечер затянул комнату бархатными сумерками. Когда основные следы запустения были изгнаны магией и тряпками, а дом, скрипя балками, будто нехотя, начал привыкать к теплу и свету, Гермиона приготовила чай — обычный, магловский, крепкий, какой любила её мама. Они сидели у ожившего камина, допивая свои чашки в тишине, которая не была неловкой, но была новой, обжитой лишь наполовину.       — Этот дом, — внезапно, глухо нарушил молчание Снейп, глядя не на пламя, а куда-то внутрь себя, — ещё никогда не выглядел так.       — Как? — мягко спросила девушка, поворачивая к нему голову.       Он не ответил, вместо этого поставил свою фарфоровую чашку на низкий столик с чётким, резким стуком. Потом медленно, с той же зловещей плавностью, с какой когда-то обходил класс, повернулся к ней. Чёрные глаза, отражавшие огонь, горели не отражённым светом, а чем-то внутренним, тёмным и концентрированным.       — Пришла пора, Грейнджер, — голос был низким, почти сиплым, — расплатиться за то изнурительное ожидание, которое я терпел последние месяцы, пока ты маниакально штудировала книги, отгораживаясь ими, как щитом.       Гермиона почувствовала, как по спине пробежал знакомый, острый холодок азарта. Она усмехнулась, уголки губ дрогнули.       — Я не понимаю, о чём вы, профессор, — сказала, нарочито невинно, и прикусила нижнюю губу, задерживая на нём взгляд.       Этот жест, столь естественный и в то же время настолько осознанно-провокационный, сработал как спусковой крючок. Северус ощутил, как волна жгучего, почти болезненного желания прокатилась по нему, выжигая последние островки осторожности. «Чертова Грейнджер. Играешь с огнём.»       Мужчина наклонился вперёд, аккуратно, но твёрдо взял чашку из её расслабленных пальцев и поставил рядом со своей. Грейнджер не сопротивлялась, лишь следила за его движениями, за каждым напряжённым мускулом лица, ощущая, как воздух между ними сгущается, становится тяжёлым и сладким от предвкушения.       Затем Северус резко, без предупреждения, схватил её за запястье и рывком усадил к себе на колени, лицом к себе. Гермиона взвизгнула от неожиданности, руки инстинктивно вцепились в его плечи.       — Я больше не позволю тебе томить меня, — прошипел ей в губы, одной рукой отбрасывая непослушные каштановые пряди с её лица. Пальцы обжигали кожу. — Никаких больше отсрочек.       — А если я захочу ещё поучить? — выдохнула в ответ, уже почти не шутя, грудь слегка приподнялась, почти касаясь его сюртука.       Это движение заставило мужчину стиснуть её бёдра так крепко, что она ахнула.       — Тогда ты глубоко пожалеешь о своей неуёмной тяге к знаниям именно в этот момент, — прорычал, в голосе звучала не ярость, а та самая первобытная, неконтролируемая угроза, что заставляет сердце биться чаще.       Она не дала ему договорить. Её руки впились в чёрные как смоль, волосы и резко притянули его голову к своей шее. Собственное дыхание спёрло, когда губы, сначала сухие и жёсткие, затем влажные и горячие, обжигающе точно нашли то место под ухом, от которого всё внутри неё сжималось в тугой, дрожащий узел.       Хаос сброшенной одежды, сдвинутой мебели, прерывистого дыхания и глухих стонов, заглушаемых губами. Поцелуи, уже не просто горячие, а опаляющие, перемещались, оставляя метки-обещания. Гермиона, оказавшись под ним на прохладной поверхности ковра перед камином, на миг отстранилась мысленно, осознав, как отчаянно, до дрожи в коленях, ей не хватало этого — этой силы, полной утраты контроля, абсолютной, безоговорочной принадлежности.       Северус перестал быть: Снейпом, профессором, бывшим Пожирателем Смерти, мастером окклюменции. Он был просто мужчиной, который, наконец, сбросил все цепи и взял то, что считал своим с той самой первой мысли. Был безжалостен в своей страсти, методичен в том, чтобы доводить её до края, заставляя выгибаться, цепляться за него, задыхаться от собственного имени. Он шептал что-то хриплое, отрывистое, и среди этого потока слов прорывалось: «…больше никуда… миссис Принц…»       Когда финальная волна накрыла их обоих, смывая последние остатки мысли, осталось только тяжелое, учащённое биение двух сердец в унисон и влажная прохлада кожи на коже. Грейнджер, придя в себя первой, лежала, глядя в потолок, постепенно осознавая смысл последних сказанных им слов.       Она медленно повернула голову. Мужской профиль в отсветах огня казался высеченным из тёмного камня, веки были закрыты.       — Ты немного ошибся, — прошептала, голос звучал хрипло от пережитого. — Моя фамилия всё ещё…       — Грейнджер, — перебил он, не открывая глаз. Тон был низким, усталым, но абсолютно чётким. — Есть один документ. Формальность, в сущности. Который эту оплошность исправит. Если, конечно, твой непомерный перфекционизм распространяется и на юридическую точность в определении… принадлежности.       Снейп открыл глаза и повернулся к ней. В его взгляде не было ни тени насмешки, только глубокая, бездонная серьёзность и та самая трещина на ледяной броне, в которой плескалась беззащитная, почти пугающая надежда.       — Минерва уже в курсе. Она поможет нам с оформлением. Осталось лишь твоё окончательное… решение.       Гермиона замерла, мозг лихорадочно пытался переработать услышанное, отсеяв эмоции и оставив сухое, официальное приглашение, которое он только что сделал или это было предложение? Звучало как угроза, как единственно возможный для него способ сказать то, что другие говорили бы иначе.       — Почему ты говоришь «она поможет нам»? — переспросила девушка, приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть его лицо.       Он смотрел на неё неподвижно.       — Потому что если ты сейчас произнесёшь то, что я отчаянно надеюсь услышать, — губы едва дрогнули, — то подписывать его будем мы оба. И Снейп… исчезнет из этого мира. Останутся Северус и Гермиона Принц, — мужчина сделал едва уловимую паузу, будто вынуждено добавляя то, что считал уступкой слабости. — Гермиона… ты… ты выйдешь за меня? Ты, разумеется, можешь сохранить свою фамилию. Я не настаиваю.       Гермиона почувствовала, как комок подступает к горлу, а глаза наполняются влагой. Но она улыбнулась. Широко, по-гриффиндорски бесшабашно. — Меня вполне устраивает одна фамилия, Северус.       Снейп смотрел на неё, не понимая, не веря, отказываясь верить. Его мозг, привыкший к подвохам и потерям, отказывался принять простоту этого согласия.       — Что? — вырвалось у него глухо.       Она наклонилась и нежно, легчайше поцеловала его в висок, в ту прядь волос, что всегда падала на лицо.       — Принц, — прошептала ему прямо в ухо. — Меня вполне устраивает «Гермиона Принц».       Северус замер, вся его сложная, израненная душа сжалась в тисках невероятного, ослепительного счастья, которое было так больно и так страшно, что он готов был от него отречься. Это мог быть сон. Изощрённая пытка собственного подсознания. Мужчина повернулся к ней, губы уже готовы были извергнуть поток сомнений, самоуничижительных вопросов: «Ты уверена?», «Ты понимаешь, на что идёшь?», «Это ошибка».       Но Гермиона увидела эту бурю в его глазах раньше, чем тот смог её озвучить. Положила палец ему на губы, заставив замолчать, и посмотрела прямо в эти тёмные, полные муки и надежды глубины.       — Да, — сказала тихо, но так, что это прозвучало громче любого крика. — Я согласна.

***

      Июль навалился на Кокворт удушающей, влажной жарой. В один из таких душных выходных дней они сидели в гостиной — он в своём кресле с трактатом по редким грибным ингредиентам, Гермиона — за письменным столом, что теперь стоял у окна, заполняя сложные отчёты для Отдела экспериментальной магии Министерства. Должность младшего научного сотрудника была престижной и сложной, требовавшей скрупулёзности, которой у девушки было в избытке. Отшельник дремал у ног хозяина, а Живоглот растянулся на прохладном каменном полу.       Тишину, нарушаемую лишь шелестом страниц и скрипом пера, разбил негромкий, но настойчивый стук в дверь. Несмелый, почти робкий.       Грейнджер подняла голову, нахмурившись. Ожидаемых гостей не было. Она отложила перо и, не взяв палочку, направилась в прихожую. Северус лишь медленно опустил книгу, его пальцы сомкнулись на переплёте чуть плотнее.       Открыв дверь, теперь уже хозяйка дома никого не увидела на уровне глаз.       — Госпожа! Госпожа волшебница, посмотрите вниз! — писклявый, полный отчаяния голос раздался снизу.       Она опустила взгляд. На пороге стоял домовой эльф. Но не такой, как Добби, с его яркими нарядами. Этот был одет в жалкое подобие наволочки, грязное и залатанное. Его огромные, слезящиеся глаза смотрели на неё с мольбой, а большие уши дрожали.       — Простите, простите за беспокойство, госпожа! — затараторил он, кланяясь так, что его длинный нос чуть не вонзался в ступеньку. — Я ищу дом… Мой старый господин и госпожа, они… ушли. Оставили поместье пустым. А Пиппи остался один. И должен найти новый дом. Обязан! Пиппи умеет всё! Готовить, убирать, штопать, охранять! Пиппи будет очень-очень стараться!       Гермиона застыла, охваченная привычной волной противоречивых чувств: жалость и решимость изменить вековой уклад столкнулись внутри неё.       — Я… мы не держим прислугу, — сказала твёрдо, но без резкости. — Я считаю, что система принудительного труда эльфов несправедлива.       Глаза эльфа загорелись ещё ярче.       — Но Пиппи слышал! Слышал о великой госпоже Грейнджер! О её добром сердце и благородстве! Пиппи хочет служить именно в таком доме! Пиппи будет работать день и ночь, не прося ничего!       — Именно этого я и не хочу, — покачала головой Грейнджер. Она чувствовала на себе тяжёлый, оценивающий взгляд со стороны гостиной. — Если ты хочешь остаться… ты будешь получать оплату раз в неделю. Четыре выходных дня в месяц. И у тебя будет своя комната, не чулан. Это мои условия.       Лицо Пиппи исказилось от ужаса, словно она предложила ему съесть яд.       — Оплату?! Выходные?! Нет-нет-нет, госпожа, это невозможно! Эльф должен трудиться! Пиппи не смеет!       — Тогда я не могу тебя принять, — сказала сухо, и в её голосе зазвучала та самая сталь, что заставляла трепетать профессоров. — Я согласна только на таких условиях.       Пиппи замер, его худое тельце затряслось. По его морщинистой щеке скатилась крупная, блестящая слеза.       — Пиппи… Пиппи согласен, — прошептал эльф, словно признаваясь в чудовищном проступке. — Если госпожа желает… Пиппи будет служить этому дому верой и правдой. За плату. И с… с выходными.       Он разрыдался, утираясь уголком своей наволочки, но в этих слезах была уже не только горечь, а какая-то странная, пугающая надежда.       Гермиона обернулась к гостиной. Северус стоял в дверном проёме, опираясь о косяк. Его лицо было невыразительным.       — Это твоё хозяйство, — произнёс он глухо. — Решай сама.       Затем, чёрные глаза устремились на всхлипывающего эльфа, и голос приобрёл ледяную, привычную язвительность, под которой, однако, сквозила чёткая инструкция.       — Однако учти. В наши спальные покои на втором этаже — ни ногой без прямого разрешения. Нарушишь — вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь издать хоть писк.       Пиппи немедленно шлёпнулся в низком, почти прострационном поклоне, коснувшись лбом пола прихожей.       — Да, господин! Пиппи услышал! Пиппи будет следовать всем правилам! Служить верно!

***

      Июльское солнце пекло немилосердно, но в кабинете Минервы Макгонагалл в Хогвартсе было прохладно и торжественно тихо. На столе лежали несколько аккуратных пергаментов, испещрённых изящными чернильными завитками.       — Вот, — директор положила на стол два последних документа, голос звучал непривычно мягко. — Всё в порядке. Официальная печать, подписи свидетелей. Никаких следов в общедоступных реестрах, разумеется. Только закрытый архив Министерства для… отчётности.       Северус, стоявший у окна, мрачно кивнул, не отрывая взгляда от замковых угодий. Гермиона же перебирала в руках свой экземпляр. Тонкий пергамент казался невероятно тяжёлым. Слова сливались в единое, пугающее и ослепительное целое.       — Я… — начала девушка, но голос сорвался.       — Я рада, — тихо, но чётко произнесла Макгонагалл, снимая очки и протирая их платком. Взгляд переходил с неподвижной фигуры уже бывшего Снейпа на смущённую Гермиону. — Искренне рада, что всё сложилось именно так. Для вас двоих. Вы… уравновешиваете друг друга. И позвольте старой женщине сказать — вы заслужили этот шанс на счастье. Оба.       Девушка почувствовала, как горячая волна благодарности и неловкой гордости подкатила к горлу. Она кивнула, не в силах вымолвить слова, и судорожно сжала документы. Мужчина обернулся, его глаза скользнули по её лицу, и кажется, уловили это смятение. Ничего не сказал, лишь слегка, почти незаметно выпрямил плечи.

***

      В доме в Кокворте воцарился странный, лихорадочный порядок. Пиппи порхал по комнатам, как одержимая бабочка. Каждая ступенька, каждая дверная ручка сияли. Услышав от Гермионы, что теперь они — семья Принц, эльф разрыдался так, что его слёзы оставили на только что вымытом полу маленькие лужицы восторга.       — Пиппи служит Дому Принц! Пиппи самый счастливый эльф в мире!       Гермиона каждый вечер вела с ним одну и ту же битву.       — Пиппи, садись с нами. Ешь.       — О, нет, мисс! Пиппи не может! Пиппи приготовил для господ! Пиппи поест позже, крошки!       — Или ты садишься и ешь нормальную еду со стола, или я сама буду мыть посуду, — говорила в ответ, и в её голосе звучала непоколебимая «гриффиндорская» твердыня.       Под пристальным взглядом эльф, бормоча извинения и чуть не плача от стыда, накладывал себе в тарелку крошечную порцию, съедая её с таким видом, будто совершает тяжкое преступление.

***

      Косой переулок встретил бывшую студентку зноем и гомоном. Она протискивалась сквозь толпу, направляясь к небольшому, недавно открывшемуся кафе «Забитый котёл». За столиком у окна уже сидели Гарри, Джинни, Невилл и Луна.       — Гермиона! Здесь!       — Ты опоздала на целых пять минут, это на тебя не похоже!       — Как ты? Как Кокворт?       — Твоё письмо было немного загадочным, Гермиона. В воздухе витают блестки перемен.       — Выглядишь… отлично. По-настоящему.       Они уселись, заказали напитки, и разговор закружился: работа Гарри в мракоборцах, успехи Невилла в травологии, странные существа, которых изучала Луна. Джинни, смеясь, рассказала, что Рон махнул в Египет, «исследовать гробницы и, по-моему, спасаться от реальности».       Потом полились воспоминания. О первом полёте на метле, о том, как Гермиона когда-то сказала, что будет заучивать учебники наизусть.       — Да, мисс Грейнджер, — ухмыльнулся Поттер, — это было весело. Иногда даже слишком.       Девушка смотрела на их смеющиеся лица, на эти родные, изуродованные войной и вылеченные дружбой души. Чувство полного, безоговорочного принятия теплилось в груди. И она решилась.       — Принц… — произнесла она негромко, но все сразу умолкли.       — Что? — нахмурилась Джинни.       — Что ты имеешь в виду? — спросил Невилл.       Гарри молчал несколько секунд, его взгляд стал пристальным, анализирующим. Потом лицо озарилось пониманием, смешанным с новой, взрослой грустью и радостью за неё.       — О, — только и вымолвил парень.       — Теперь я миссис Принц, — сказала подруга прямо, глядя им в глаза, без вызова, но и без извинений.       Наступила секундная, оглушительная тишина. Потом Уизли вскрикнула, вскочила и обняла её так, что затрещали кости.       — Поздравляю! Серьёзно?! Вот это да!       — Это прекрасные новости, Гермиона, — улыбнулся Невилл, и в его улыбке не было ни капли фальши.       — Новые блестки теперь будут называться «блестки семьи Принц», — заявила Лавгуд с важным видом.       — С ним… тебе хорошо? — тихо спросил Гарри, когда шум утих.       Гермиона встретилась с ним взглядом и кивнула.       — Да, Гарри. Очень.

***

      Возвращаясь в Паучий тупик, Гермиона чувствовала, как земля под ногами обретает новую твердь. Она шла не как девчонка, бегущая из дома, а как женщина, идущая домой. Год назад её жизнь была расписана по пунктам: экзамены, карьера, возможно, Рон. Теперь в её сундуке лежали документы о другой жизни, а в сердце — знание о доме, где ждут. Девушка что-то потеряла в этой спешке взросления: какую-то лёгкость, наивную уверенность. Но приобрела нечто весомее — выбор, судьбу и липкую, сладкую, абсолютную принадлежность.       — Госпожа вернулась! Проходите, проходите! — Пиппи распахнул дверь, чуть не падая от низкого поклона.       — Пиппи, — вздохнула, переступая порог. — Мы же говорили. Просто «Гермиона». Или «хозяйка». Но не «госпожа».       Эльф засеменил за ней в прихожей, его уши беспомощно задрожали.       — Пиппи старается! Пиппи не хочет гневить хозяев! Пиппи сделает всё, чтобы дом Принц был доволен!       — Я не сержусь, — мягко сказала она, снимая мантию. — Я просто не хочу, чтобы ко мне так обращались. Ладно?

***

      Вечер застал их в небольшом запущенном садике позади дома, под сенью древнего, корявого тиса. Солнце, садясь, окрашивало небо в кровяные и золотые тона. Гермиона сидела, прислонившись спиной к стволу, Северус — рядом, его длинные ноги были вытянуты перед собой.       — Это, — произнёс он внезапно, не глядя на неё, а куда-то вдаль, за горизонт, — самое необъяснимое и неправдоподобное чудо в моей жизни. И оно, по всей видимости, обладает упрямством, достойным лучших образцов гриффиндорского идиотизма.       Гермиона улыбнулась, прижавшись плечом к его руке.       — Я тоже никогда не думала, что судьба может быть такой… изобретательной. Но я довольна. Более чем.       Мужчина помолчал, собираясь с мыслями.       — Я отправил сегодня письмо об отставке в Хогвартс.       Девушка резко повернулась к нему.       — Почему? Школа… она всегда была твоим домом.       — Пришло официальное письмо из комиссии по зельям при Святом Мунго, — сказал сдержанно, но в голосе звенела странная, новая нота — интерес, вызов. — Патент на «Чистоту сознания» подтверждён Министерством. Предлагают возглавить программу по разработке и производству для безнадёжных случаев, — наконец посмотрел на свою спутницу. — А этот дом… теперь он не вызывает во мне единственного желания — сжечь его дотла. Здесь есть зачем остаться. А следить за тем, чтобы очередные недоросли не сплавили в котле собственную глупость… звучит куда менее заманчиво, чем спасать то, что ещё можно спасти.       Она видела в его глазах не бегство, а новый путь. И кивнула, принимая.

***

      Пиппи стал вести себя ещё более озабоченно. Он не просто прислуживал — он оберегал.       — Мисс Гермиона, не поднимайте! Пиппи сам! Вам нужно отдыхать!       — Но это же просто книги, Пиппи!       — Нет-нет! Вы присядьте! Выпейте чаю, который Пиппи приготовил!       Она не понимала этой гиперопеки. Списала на рвение эльфа. Но в один из вечеров, когда эльф буквально выхватил у неё из рук пустую тарелку с криком: «Нельзя! Пиппи на всё десять рук!», она вдруг ощутила другую магию… Тончайшую, новую нить, возникшую в глубине её собственной магической сердцевины и пульсирующую чужим, крошечным, но уже живым ритмом.       Страх, холодный и острый, уколол её. Ничего не сказав Северусу, читавшему у камина, она поднялась в спальню. Руки дрожали, когда девушка взяла палочку и, присев на край кровати, прошептала диагностическое заклинание, которое когда-то изучала для курсовой работы.       Золотистый свет окутал тело, и в нём, чётко и неоспоримо, проявилось крохотное, мерцающее сгустком жизни, не только её, но и что-то новое.       Шок настиг с такой силой, что дыхание перехватило. Девушка опустила палочку, уставившись в пустоту. В голове пронеслись обрывки: лихорадочная забота Пиппи, его эльфийская чувствительность к магии жизни и это паническое «вам нужно отдыхать»…       Дверь скрипнула. В комнату вошёл Северус, нахмурившись.       — Гермиона? Ты как? Ты побледнела.       Девушка подняла на него глаза, широко распахнутые, полные невысказанного потрясения, страха и зарождающегося, оглушительного счастья. Она попыталась улыбнуться, но получилась лишь гримаса.       — Всё… всё в порядке, Северус. Всё хорошо.

***

      Новость, которую теперь носила в себе Гермиона, грела изнутри тихим, трепетным огнём. Она боялась произносить её вслух, будто слова могли спугнуть это хрупкое чудо. Страх признания этой новой, двойной части себя возвышался над всей её логикой и отвагой.       В один из душных августовских дней, когда воздух казался густым мёдом, ей удалось наконец уклониться от Пиппи. Она ловко выхватила из его цепких пальцев глиняный кувшин с лимонной водой, успев добежать до стола раньше него.       — Я справлюсь сама, Пиппи, спасибо, — сказала мягко, но непреклонно.       Северус, наблюдавший за этой ежедневной битвой из своего кресла, находил в гиперопеке эльфа лишь проявление маниакального перфекционизма — черты, в общем-то, ему понятной. Он старался не думать о другом, возможном объяснении. Принять то, что происходило, даже сейчас давалось ему мучительно. Годы, выжженные ненавистью к самому себе и всему миру, не могли исчезнуть без следа. Иногда, посреди ночи, мужчина просыпался в холодном поту, уверенный, что это сон, и его пальцы искали её руку или тёплое плечо, чтобы убедиться в реальности. Это было болезненное, медленное оттаивание души.       Он сел рядом с ней на диван. Девушка налила воду в стакан и протянула ему. Тишина между ними была не пустой, а насыщенной, как густой бульон из взаимного понимания, совместных мыслей и простого комфорта от присутствия друг друга. Не нужно было постоянно говорить. Северус читал трактат о редких стабилизаторах, она — «Ежедневный пророк», безжалостно фыркая и комментируя вслух нелепость статей.       — «Министерство обещает увеличить количество дирижаблей»? Серьёзно? Да они же магически нестабильны в северном климате! — возмущённый шёпот заставил его губы дрогнуть в едва уловимой, кривой улыбке.       Тишину нарушил скрип и шарканье. Пиппи, кряхтя, втащил в гостиную что-то большое, накрытое старой, но чистой скатертью. Добравшись до центра комнаты, эльф выпрямился, его огромные глаза сияли торжественным волнением.       — Пиппи долго думал! Думал, чем отблагодарить добрых хозяев за кров и доброту! Пиппи сделал подарок! Для Дома!       Он выдержал драматическую паузу, глядя на их замершие, слегка озадаченные лица, а затем, с театральным видом, сдёрнул ткань.       Перед взглядом предстал деревянный герб. Не купленный, а вырезанный вручную, с тщательностью, граничащей с одержимостью. На щите из тёмного дуба золотистый лев, не рыкающий, а скорее величественно замерший, стоял на стопке книг, а вокруг него обвилась изящная змея, чей хвост осторожно обвивал небольшой, мастерски выточенный флакон. Над щитом вилась лента с фамилией «PRINCE», а внизу, на изящном свитке, была выведена латинская фраза: «Per omnia saecula fidelis» — «Верны сквозь все века».       Воздух вырвался из лёгких Гермионы. Она поднесла руку ко рту. Северус застыл, его лицо стало совершенно непроницаемым.       — Где ты это взял? — спросил наконец, голос прозвучал непривычно тихо.       — Пиппи сделал сам! Из старого дерева, что в сарае лежало! — эльф задрожал от счастья и волнения. — Книги — для мудрости госпожи! Лев — для её храбрости! Змея и флакон — для характера и мастерства господина! Всё, что объединяет это место.       Гермиона встала и подошла ближе, касаясь резного дуба кончиками пальцев. В глазах стояли слёзы.       — Это… невероятно красиво, Пиппи. Самый лучший подарок.       Эльф зашмыгал носом, и слёзы брызнули у него из глаз ручьями. В этот момент, переполненная благодарностью, теплом и тем, что она больше не могла носить в себе, девушка обернулась к Северусу.       — И… он не один такой, — проговорила, голос дрогнул. — У меня тоже есть подарок…       Снейп медленно перевёл на неё взгляд. Мозг отказывался расшифровывать смысл. Он видел только огромные, серьёзные глаза.       — О чём ты? — глухо спросил мужчина.       — У нас будет ребёнок, Северус. — она выдохнула это на одном дыхании и, видя полное непонимание, даже отрицание в его глазах, достала палочку. — Смотри.       Лёгкое движение, и в воздухе перед животом расцвёл мягкий, золотистый свет. В нём пульсировало, переплетаясь, маленькая, но уже ясно различимая магическая сигнатура. Жизнь, совершенно новая и неотделимая от неё.       Мужчина отшатнулся, будто от удара. Цвет стремительно сбежал с лица. Встал, движения были резкими, механическими, подошёл к книжному шкафу, нащупал потайную пружину. Из ниши вытащил бутылку запечатанного огневиски, отщёлкнул пробку и сделал длинный глоток прямо из горлышка. Жгучая жидкость, казалось, не принесла никакого прояснения.       — Правда? — хрипло вырвалось у него. Один-единственный, оголённый до нерва вопрос.       В ответ Гермиона лишь кивнула, не в силах говорить, всё ещё удерживая светящееся заклинание.       Бутылка с глухим стуком опустилась на стол. Северус подошёл к ней, движения вдруг потеряли всю свою привычную змеиную грацию. Он опустился перед ней на колени, как поверженный, и опустил голову ей на колени, судорожно сжав пальцами складки её платья. Вся его мощная спина напряглась, вздрагивая в абсолютно беззвучном, шоковом потрясении.

***

      С этого дня маниакальная опека удвоилась. Теперь это был не просто эльф, а эльф и Северус Принц, объединённые одной панической целью: оградить её от малейшего усилия, малейшего сквозняка, малейшей потенциальной опасности. Гермиону раздражало, что ей не давали поднять даже книгу, но она смотрела на его сосредоточенное, озабоченное лицо, ловила украдкой взгляд, полный немого, животного ужаса и благоговения, и смирилась. Сопротивляться было бесполезно.

***

Пять лет спустя

      Солнце ласково грело спины через лёгкую ткань летних мантий. Небольшая, уютная детская площадка в одном из закрытых магических парков была полна смеха. Северус и Гермиона стояли немного в стороне, их тени сливались в одну.       Их дочь, Ариэлла, с тёмными, как смоль, волосами, собранными в неуклюжий хвостик, сделать который пытался отец, и карими, умными глазами матери, с упоением качалась на качелях, а затем подбежала к двум пожилым людям, мистеру и миссис Грейнджер, оживлённо рассказывая:       — …а бабушка Мини на прошлой неделе показала, как книга превращается в птичку! Только маленькую! И она пела! Правда-правда!

***

      Минерва Макгонагалл (бабушка Мини) приняла известие о беременности с редкой, ничем не сдержанной радостью, а с появлением на свет Ариэллы Принц полностью раскрылась в роли названной бабушки. Она обожала девочку с трепетом, смешанным с интеллектуальным восхищением, и с нетерпением ждала дня, когда та переступит порог Хогвартса, заранее зная, что острый ум и магическая мощь этого ребёнка, вобравшей лучшее от двух блестящих умов, превзойдут всех, кто когда-либо учился в этих стенах.