Сад на двоих

Их дружба была похожа на самый теплый свитер в мире. Чонгук помнил всё: как в первый год знакомства они делили одни наушники на двоих, как Тэхён всегда отдавал ему последний кусочек пиццы и как они засыпали на полу в гостиной, запутавшись в ногах друг друга. Тэхён был его «безопасным местом». Он называл Чонгука своим «лучшим младшим», и Чонгук сиял от этого звания, считая его высшей наградой. Осознание пришло не сразу. Оно просачивалось медленно, как вода сквозь песок. Сначала Чонгук заметил, что задерживает взгляд на губах Тэхёна чуть дольше, чем положено другу. Потом что его сердце делает кульбит каждый раз, когда Тэхён небрежно взъерошивает его волосы. А однажды ночью, глядя, как Тэхён спит, Чонгук понял: он больше не хочет быть «лучшим младшим». Он хочет быть единственным. Но именно тогда в жизни Тэхёна начали появляться «другие». Чонгук стал невольным свидетелем сотен свиданий. Он слушал восторженные рассказы Тэхёна о новых знакомых, помогал выбирать рубашки для встреч и вежливо улыбался, когда Тэхён знакомил его с очередным «тем самым» человеком. Каждый такой вечер был для Чонгука как удар под дых, но он молчал, боясь разрушить их хрупкий мир своей «неправильной» любовью. Первый приступ случился, когда Тэхён задержался на свидании до утра и пришел домой, светясь от счастья. —Гук-и, кажется, я влюбился! — радостно воскликнул Тэхён, бросая ключи на стол. Чонгук почувствовал, как в горле что-то острое и холодное преградило путь воздуху. Он едва успел добежать до ванной. Кашель разрывал легкие, а когда он умылся холодной водой, на белом мраморе раковины лежал идеально чистый, белоснежный лепесток камелии. «Цветок искренней приверженности», вспомнил Чонгук значение из книги. С тех пор боль стала его постоянным спутником. Тэхён не замечал, как Чонгук бледнеет, как он постоянно пьет ледяную воду, чтобы смыть вкус крови. Тэхён был слишком занят своей яркой жизнью. Он мог часами рассказывать Чонгуку о своих чувствах к кому-то другому, не видя, что человек, сидящий напротив, буквально задыхается от нежности к нему. Для Тэхёна Чонгук был константой. Удобным, всегда понимающим другом, который никуда не денется. Он не подозревал, что за каждым его «спасибо, ты лучший друг» следует новый приступ кашля и новый бутон, прорастающий прямо в сердце Чонгука. С тех пор квартира превратилась в оранжерею боли. Чонгук бледнел, захлебываясь цветами в тени, пока Тэхён наслаждался жизнью.Когда приступы стали невыносимыми, Тэхён испугался, но его сочувствие было лишь дружеским. —Тебе нужна операция, Гук-и, —подавая стакан воды. —Ты ведь умрешь,шептал он, Чонгук знал цену. Удалить корни ханахаки означало вырвать из души все чувства к Тэхёну. Стереть любовь, нежность, саму суть его «я». Но когда он в очередной раз увидел Тэхёна в дверях, целующего кого-то другого на прощание, Чонгук понял: он больше не может дышать. Чонгук нажал на кнопку «Отправить», и экран телефона погас, отразив его мертвенно-бледное лицо. Это было всё. Последняя нить, связывающая его с миром живых чувств, была перерезана. Он вошел в здание клиники, где запах стерильности должен был навсегда вытеснить аромат камелий. В это время Тэхён сидел в кафе, ожидая своего очередного «того самого». Но кофе казался горьким, а музыка — раздражающей. В голове, словно заезженная пластинка, крутился взгляд Чонгука — те самые глаза, полные обожания и тихой агонии, которые он игнорировал годами. Внезапно всё встало на свои места. Каждый жест Чонгука, каждое его «я рядом» — это было не про дружбу. Это было про самопожертвование. Тэхён почувствовал, как сердце пропустило удар. — Боже... — прошептал он, осознавая, что всё, что он искал в других, всегда сидело напротив него и кашляло кровью из-за его слепоты. — Я же люблю его. Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Чонгука. «Тэ, спасибо за всё. Ты был моим солнцем, даже если я обгорал в его лучах. Я ухожу, чтобы наконец начать дышать. Прости, что не смог остаться прежним. Прощай». Тэхён вскочил, опрокидывая стул. Ужас ледяной волной накрыл его. «Я ухожу...» — это значило операцию. Это значило смерть Чонгука как личности. Он бежал по улицам, сбивая прохожих, не чувствуя ног. Легкие горели, в висках стучало: «Только бы успеть. Только бы не дать ему забыть». Он ворвался в больницу, как безумный, требуя остановить операцию в 13-й палате, крича имя Чонгука на весь коридор. Но когда он добежал до операционной, двери открылись. Санитары везли каталку. Тэхён упал на колени, хватая Чонгука за холодную руку. — Гук-и! Стой! Я здесь! Я всё понял... Я люблю тебя! Слышишь? Не забывай меня, пожалуйста! Я буду самым лучшим для тебя, только люби меня, как раньше! Чонгук медленно, очень медленно открыл глаза. Тэхён замер, ожидая увидеть привычное тепло. Но на него смотрели два прозрачных, ледяных озера. В них не было даже тени узнавания. — Извини, — голос Чонгука был чистым и звонким, без хрипоты. — Ты, кажется, обознался. Мы знакомы? Тэхён застыл, всё еще сжимая его руку, но Чонгук мягко, с вежливой улыбкой, высвободил ладонь. В этот момент Тэхён почувствовал, как что-то острое внутри него лопнуло. Резкий спазм скрутил его тело. Тэхён согнулся прямо на кафельном полу, заходясь в первом, мучительном кашле. Он разжал ладонь и увидел её — ярко-алую, как кровь, камелию. Чонгук посмотрел на цветок с легким сожалением. — Оу, Ханахаки... — он покачал говолой. — Сочувствую. Говорят, это очень больно. Тебе стоит сделать операцию, пока не поздно. Чонгук ушел, чеканя шаг, а Тэхён остался в коридоре, захлебываясь своей первой и теперь навечно безответной любовью.