Можешь лететь

      — Можно я сделаю музыку потише?       Он потянулся к рычажку магнитолы сам. Привык, что за подобного рода вопросами никогда не стоит ее намерения действовать. «Можно я открою окно?»; «Можно я позвоню им?»; «Можно я тебя подожду?».       

Можно я тебя подожду?

      Обычно после подобного вопроса она замолкала в ожидании ответа. Но Наруто всегда предпочитал словам действия. Зачем давать разрешение, если можно сделать самому. Зачем ждать, когда в ее спокойном и мягком взгляде появится еще один вопрос, который она так и не озвучит вслух, потому что не сможет принять решение о том, нужно ли. Подгонять его, заставлять слишком много думать. О чем тут думать? Если нужно сделать музыку тише, значит, он сделает.       Пошел снег. Редкий, какой-то невнятный. На фоне панельки, вытянутой вдоль дороги, будто тело гигантской серой змеи, каждая снежинка кажется блеклой и полой. На дворе апрель. Ни одной снежинке в этом едва прогревшемся после затяжной зимы городе не место. Темно. Фонарям еще не дали сигнал заступить на смену. Люди спешат со службы домой, сбиваясь в разноцветные стайки у светофоров. Наруто не успевает рассмотреть хоть кого-то. Яркие пятна тканей весенних курток, грязный асфальт, полиэтилен пакетов, где лежат прикупленные к ужину изыски. Они с Хинатой редко празднично ужинали. Только по поводу. Сперва не было денег, потом скучный и зачастую постный рацион вошел в привычку. Первого сорта макароны и сардельки подороже, потому что теперь они могут себе это позволить. На деле — могут больше, но ни у одного нет желания бежать после работы в загаженный грязью и талым снегом предбанник магазина у дома, гордо именуемого «Гастроном», чтобы выдрать у таких же оголтелых и усталых собратьев по несчастью право подобраться к холодильнику с остатками приличных окороков первому. На сардельки, особенно те, что подороже, редко так кто-то зарится.       В тачке тепло. Наруто даже открывает окно. Запускает прохладу вечера под воротник, наблюдая за тем, как мимо капота пробегает девушка в ярко-розовом пальто. Она старается успеть добраться до тротуара под мигающий зеленый, а у него болит голова. Музыка бы отвлекала и помогла спазмам в висках снизить давление, но ее следовало сделать тише. Наруто парень простой. Он сделал.       — Может… не стоило нам приезжать?       Она часто это спрашивала. Хинате всегда казалось, что им абсолютно все не стоило. Не стоило переезжать на окраину, не стоило брать с рук подержанное авто, не стоило дарить ее матери на день рождения дорогущие и все еще диковинные для местной публики каллы. Не стоило ввязываться в спор с ее отцом, после которого Наруто и в доме-то не особо жаловали. Не стоило бросать учебу, чтобы рискнуть подзаработать деньжат. «Иногда мне кажется, Наруто, что нам не стоило начинать встречаться…»       

Мне кажется, что нам не стоило встречаться.

      — Почему?       — Не хочу… не хочу, чтобы на нас смотрели свысока. Так часто бывает, когда у тебя в жизни получается, а у других — нет.       — Ты преувеличиваешь, — широко улыбается Наруто. — Подумаешь, долгосрочная аренда и машина за три рубля. Видел этот городишка богатеев и покруче.       — Дело не в машине.       Он знает, что за этим последует. Тишина. Давящая на грудь, колкая. Будто пытающаяся пронзить толстый слой огрубевшей кожи тупой поломанной пикой. Он будет молчать, Хината тоже, закрывшись в свою обиду, как в плотный саван. Он сдавит грудь и живот, иссушит голосовые связки, заставит в носу щипать. От безысходности или потери, от того, что неизбежно все равно случится, пусть и не так скоро, как ей мечталось. Наруто знает, чего она хочет. Видит ее потребность, как будто она имеет четкую форму. Он простой, но временами такой слабый.       — Мы уже обсуждали это, Хина. Сейчас не самый подходящий момент.       — Ты просто не хочешь.       — Хочу! Хочу даже больше, чем ты! — брыкается парень и едва успевает перехватить руль, чтобы удержать машину от заноса. — Блять…       — Тогда…       — Тогда что?       — Ничего…       Она отступает. Всегда так бывает. И дело не в том, что ей нечего сказать, не о чем еще попросить или помолиться. Она не видит смысла. Именно так Наруто интерпретирует взгляд любимой девушки. Всякий раз, когда ей больше не хватает слов, он становится мутным. Блеклым. Радужки лишаются блеска, как у старца, а еще недавно сидящие на самом кончике языка мысли растворяются, так и не узнав, каково это — вырваться на волю. Узумаки ощущает их вкус в своем рту.       — Просто игнорируй эти вопросы. Вот этим курицам заняться нечем, ей богу. Как будто штамп в паспорте что-то действительно меняет, датвоюмать!       — Хорошо.       Наруто заводит машину на парковку. Здесь всего несколько других авто, старый прицеп и ржавая цепь, которой можно пристегнуть к дешевой оградке велосипеды. Ей никто никогда не пользовался. Сколько он себя помнил, эта цепь лежала на земле, густо покрытая то грязью, то скошенной травой. Присыпанная снегом, умытая дождем цепь являлась символом его юности. Гимном его поколения. Вечно голодного, бедного, ненавидящего рассветы. Словно тонкая сеть морщин по цепи бежали трещины коррозии, а Наруто представлял себе, глядя на них, что любой из его друзей и одноклассников когда-то видел в их переплетении нити собственной судьбы. Вели они только лишь к поражению.       Он ставит машину на самое дальнее место. Лишние вопросы им действительно ни к чему. Ворот свитера давит на горло, цепляется за молнию старой кожаной куртки, когда он склоняет к своей девушке голову. Куртка линялая и слишком легкая для сегодняшнего вечера. Хината разглаживает невидимые складки на юбке, подтягивает на себя носки ботиночек на слишком высокой подошве. Дешевая обувь — три по цене одной — маленькая слабость, несущественная победа. В подарок дали сумочку из блестящей ткани. Наруто ни разу не видел, чтобы она ее носила.       — Просто прибейся к Сакуре и пусть она, как и всегда, отвечает за всех, — выдыхает он ей в шею. — Ей ведь все равно будет скучно.       Зачем говорит это — не знает. Сам черт не разберет. Хината кривит губы, ковыряет заусенец у аккуратно отманикюренного ноготка. Бегала к соседке, готовилась к сегодняшнему вечеру. У кончиков ногти белые-белые, сверху неестественно розовые. Крепкие на вид. Такие ненастоящие. Наруто берет ее ладошку в свою, гладит пластиковые квадратики. Успокаивает. Дарит очередную надежду. Ее волосы удушающее пахнут лаком. Он закрывает глаза и представляет, как этот лак все еще томится в воздухе коридора их небольшой квартирки. Он вернется домой и учует. Пронюхает, как старый лис.       В ней все знакомо. Каждый вздох, каждый взмах ресниц. Искусственный теплый свет фонаря тускло, но изящно освещает ее лицо. Ресницы густые, словно гуталиновые, челка прямая, пышная, похожая на шапку. Красивая. Такая, что Наруто все до сих пор завидуют. Она пробегает пальцами свободной ладони по линии его челюсти. Колется о щетину, о которой Наруто забыл побеспокоиться. Смотрит на ебаный ворот и улыбается — она так долго подбирала цвет, чтобы сочетался с полосками на ее юбке. Темно-синий свитер, крупные вязаные «косички».       — Мне идет?       — Очень. Так подходит под цвет твоих глаз.       

Ни у кого больше нет таких глаз…

      В груди расцветает что-то и тут же умирает. Другие слова, простые и честные, застревают в глотке. Булькают там, свистят. Он поднимает взгляд и видит, как в здание входят несколько его одноклассников, только что закончивших курить. Пора… Нужно бежать! Вперед, быстрее всех, обогнать, придушить! Победить.       Школа такая же, как и три, пять лет назад. Как и двадцать. Темно-коричневый кирпич, битый на углах и стыках. Крошка вокруг высокого фундамента. Смехотворный газон в двадцать сантиметров шириной прямо под окнами. Проплешины, полные грязи, пучки сохранившейся с прошлого года подгнившей травы. Все еще не смытая дождем буква «А» перед ступеньками. От остальных букв уже давно даже тени не осталось. Дверь железная, щербатая. Смазанные петли звуков лишних не издают, а ручка в пальцах лежит теперь уже непривычно.       Отболело.       В предбаннике сыро. Вторая дверь поддается тяжелее. Наруто пропускает спутницу вперед. По левую руку открытый зев спортивного зала, где уже вовсю музыка грохочет. Горит гирлянда новогодняя — неизменный атрибут любой дискотеки. Всполохи зеленые и красные. Прямо небольшая лестница на первый этаж. Нога с трудом находит ступеньку. Наруто смотрит под ноги, боится взглянуть выше. Дежурит кто-то из старшеклассников, он никого из них не знает. Соплякам не предъявить ему за отсутствие сменки, сегодня они здесь ничего не решают. Хината тянет его вверх за руку, без слов просит поторопиться. До гардеробных вешалок, скрытых выкрашенной в серый решеткой, всего семь ступеней и еще тридцать шагов по коридору. На его изломе — медицинский кабинет и класс ИЗО, поворот к пожарной лестнице. Каждая черная полоска на полу знакомая, как будто любую из них уже невозможно ничем устранить. Наруто ждет с ними встречи. Первая ступень и вторая. Он поднимает взгляд.              У Сакуры джинсы сидят так низко на талии, что вот-вот покажется край белья. Она переминается с ноги на ногу, нетерпеливо смотрит на дверь, проталкивает млашеклассников дальше по коридору за плечи. Ей досталось место у стены, где висит расписание. «Отвоевала», думает Наруто. Напротив нее, у лестницы, пусто. В груди паника неясной волной, из сердца прямо в кончики пальцев. Брови сами по себе хмурятся, рюкзак ползет по плечу вниз и валится на пол, когда кто-то толкает Узумаки в спину, призывая пошевелиться. Датвоюмать.       — Ты одна? — выдыхает он, все же добравшись до Сакуры.       — Как видишь, — нервно выплевывает она, продолжая, словно коршун, следить за злосчастными пакетами в руках школьников. — Где твоя сменка?       — Забыл, — жмет плечами Наруто, оглядывая поднимающуюся наверх толпу восьмиклассниц.       — Вали обратно домой!       — Не… я уже обтряхнулся.       — Отряхнулся, — сдавшись, поправляет его Харуно. — Проходи быстрее, пока бабка не заметила. Она сегодня злая.       — А че?       — Хуй через плечо! Проходи, давай! Я и так…       — А где…       — Понятия не имею!       Наруто смеется. Сакура красивая. Он был влюблен в нее всю начальную школу. Однажды дядька даже раздобыл для девчонки заколку в виде бабочки, чтобы Узумаки мог достойно поухаживать. Плотная застежка, больно цепляющая волосы, а на ней — крупная бабочка с резными крылышками серебряного цвета. На узорах крыльев несколько бусинок, блестящие штучки на кончиках рожек на пружинке. Наруто принес заколку в школу в ладошке. И распахнул ее прямо перед удивленными зелеными глазами подруги. Сакура носила бабочку в прическе до девятого класса. В начале учебного года у безделушки, переставшей давно уже быть необычной и уместной, отвалилось одно крылышко.       — Умерла моя Кики… — плакала Сакура.       — Мы найдем тебе что-то получше, — утешал ее Наруто.       Он был влюблен в нее. И даже после того, как влюбленным быть перестал, все еще верил, что это навсегда.              У гардероба уже почти никого. Девчонка на год младше в меховом жилете и облегающих джинсах. Она на парочку даже не смотрит. В руке телефон последней модели, маленький серебряный корпус. Хината тоже такой хотела. «Зачем тебе? От квартиры до работы две остановки! Ну, наберешь мне в цех, я тебя заберу, если зонт забудешь!». И ведь ему совершенно не жалко, он просто правда не понимает.       Наруто ждет, пока Хината повесит курточку. Мех на капюшоне свалялся давно, но отстегивать девушка его отказывалась. Модно с мехом, а без него только неуверенные в себе по городу шастают. Город — всего двенадцать улиц с соборной площадью на пересечении в самом центре. На автобусе до старой дачи сорок минут езды. А все равно красуется. Ладно бы в Москве или Питере! Там такой курткой уже и не удивить никого.       — Как думаешь, Сакура уже здесь?       — Не знаю. Сейчас спустимся и проверим.       Вновь оказавшись у лестницы, Узумаки тормозит. Свет в школе горит только в предбаннике и в закутке директорского кабинета, что расположен аккурат за стеной гардеробной. А лестница на второй этаж черная на самом верху, неприглядная. Он смотрит на гранитные ступеньки, тянется рукой к недавно выкрашенным перилам. Пахнет сыростью и чьей-то несвежей обувью.       — Ты чего?       — Ты это… иди. Я… выйду… покурю.       — Но, Наруто…       — Иди! Догоню скоро! — улыбается Узумаки, ловя недоверчивые взгляды и своей девушки, и надменных дежурных.       — Хорошо.       Он все еще смотрит туда, где секунду назад была ее спина. Пальцы хрустят, спрятанные в карманах джинсов. Дверь внизу открывается, и Наруто тут же срывается на второй этаж, воспользовавшись тем, что два парня-надзирателя воззрились на вошедших. Один пролет, другой… И вот он в черном коридоре второго этажа. Остановился, прислушался — погони не случилось. Возможно, мальчишки его знают. Как не знать бывшего капитана всех школьных команд по всем видам спорта? Главного задиру школы.       «Этого… со шрамами на щеках».       Рекреация по правую руку. Всего три кабинета и мужской туалет для старших классов. Квадратная площадка, где малышне позволяют беситься на переменках. По коридорам бегать нельзя, а вот в рекреации — пожалуйста, благо, что ни одного острого угла там нет. Даже будучи второклашкой, Наруто рекреациями не интересовался. Теперь и подавно.       Кабинет физики первым по коридору. Сам коридор светлый — в окна бьют новехонькие прожекторы, поставленные на спортивной площадке. Тени падают на линолеум, преломляются. Батареи тонут в углублениях под деревянными окнами, все еще стрекочут. Наруто кладет на одну их них ладонь.              В коридоре яблоку упасть негде. Наруто пинает рюкзак под батарею и валится задницей на пол рядом с Сакурой. Девушка листает учебник химии, задумчиво грызет кончик ручки. По спине разливается тепло, но в шею дует — окна в этом году заклеили плохо.       — Готов к контрольной?       — Датвоюмать…       — Забыл что ли? — веселится Харуно, не отрывая взгляда от заумных строчек.       — А я и не запоминал. Дашь списать?       — Проспись, идиотина! У нас разные варианты…       Наруто, откровенно говоря, всю эту химию на хую вертел. Искренне верил, что в жизни оно никогда не пригодится. Так училке и сказал в конце прошлого года, за что она ему нарисовала честную двойку в полугодии. В летней школе ощущалось бесполезно, но весело. Двойка сменилась на тройку со скрипом, зато свободы от ворчания дядьки это подарило немало.       — А где Саске?       — Разве не с тобой?       — А ты его со мной видишь или что, датвоюмать! Я вообще его сегодня в школе не заметил.       — Хм…       Сакура убирает в пенал ручку. А после достает снова. Влажный измочаленный кончик вновь исчезает у нее во рту.              Кабинет истории четко посередине коридора. Узумаки знает, что дверь не заперта. У старика Джирайи дурацкие привычки. Парень осматривает дверное полотно, как будто приценивается. Дверь деревянная единым контуром, вздутая внизу от частой влажной уборки. Непривычно белая. Посередине виднеется черный след от обуви. Ручка простая металлическая, прямоугольная, гладкая от частых касаний. Наруто тянет дверь на себя, слышит треск и скрип. Делает широкий шаг внутрь и позволяет пружине с отчаянным лязгом закрыть кабинет за спиной без его личного участия.       В помещении темно, но не так, что не видно ни зги. Очертания парт в тусклом свете луны смотрятся слишком четко, почти гротескно. Три ряда по восемь. За каждой когда-то по два человека, кроме последних в двух рядах. За одну из них он и держит путь.       Ноги заплетаются. В кабинете пахнет мелом и книжными страницами. На стенах контурные карты, портреты с подписанными именами, несколько красивых постеров с героями Древнегреческих мифов. От старости они уже давно пожелтели и скукожились по краям. Стул на ржавом каркасе от пола отрывается тяжело — в детстве было легче. Наруто падает за стол, цапает большим пальцем кромку столешницы. Так и есть… Выцарапанная на уголочке буква «Н» все еще на месте.       Он вдыхает полной грудью пыльный затхлый воздух, а после прячет лицо в ладонях. Пальцы холодные, будто он только с мороза. Под кончиком каждой фаланги изгибы шрамов. Неудачно попал в аварию. А разве удачно бывает? Удача для него — это выжить. Вот отец и мать в тот день не справились.       Тишина стоит почти могильная. Половицы только под тяжестью ног проседают и трещат приятно для слуха. Щелкает стрелка часов над учительским столом. На доске разводы от наспех стертого домашнего задания. Почерк у Джирайи размашистый, округлый. Говорит он с местным говором и пишет, казалось, так же. Наруто так и слышит его раскатистый смех, будто наяву. И поворачивает голову влево. Туда, где стоит точно такая же парта. Пустая нынче, обласканная светом из окна.              Жарко так, что по шее течет. Солнце лепит лучом прямо в щеку, хотя до окна все три неуверенных шага. Пальцы теребят рукав, а губу Наруто кусает так сильно, что она трескается. Во рту противный металлический привкус, зато корочка кажется ему очень вкусной. Сентябрь ласкает остатками красок. Лето перед восьмым классом выдалось таким холодным, что каждый из сидящих в кабинете покрывается мурашками при одном только воспоминании о нем. А ведь еще писать долбанное сочинение о том, как именно это лето прошло. Узумаки прикрывает глаза, щурится, как лисица, куксится, пытаясь сфокусироваться на приятном. А что приятного? С середины июня до последних дней августа он торчал в железнодорожном депо. Стоило шлагбауму закрыться, чтобы машины могли пропустить очередной поезд, он хватал перетянутые жестким шпагатом газеты и мчался к автолюбителям, чтобы всунуть в каждое приоткрытое окно экземпляр. Платили — курам на смех, но на сигареты и вечернее пивко хватало. Всяко лучше, чем объедать Ируку. Он и так… И так…       Дверь влетает в стену — забыли сменить пружину. Директор на пороге — взволнованная несобранная — странное зрелище. В руке стопка журналов и связка ключей, на голове — волосок к волоску. Наруто хватает ручку, как будто это сделает его в глазах Цунаде примерным учеником. Она на парня даже не смотрит.       — Доброе утро, класс.       Все поднимаются, как по команде. Сакура оборачивается, чтобы убедиться, что он точно встал с места. Наруто улыбается. Ей, самому себе, гребаному солнцу. Привык, воспитал себя с малых лет.       — Хочу представить вам нового ученика. Прошу любить, как говорится… — она замолкает на секунду, — … и жаловать. Проходи, что встал там. Тут швейцаров нет!       Наруто выглядывает из-за широкой спины Шикамару. Новенький? В их-то захолустье? Большинство его одноклассников вместе с ним с детского сада. Несколько детей военных, обитавших на базе недалеко от города, по распределению попали сюда, но это такая редкость. Узумаки успевает заметить, как Сакура поправляет волосы, глядя прямо перед собой. Как Ино резко поворачивает к ней голову и удушливо краснеет. Что за черт?       Парень у учительского стола стоит с такой прямой спиной, что хочется уебать. Брючки-стрелочки, водолазка. Ботинки начищены так, что под солнцем млеют в искрах. Волосы идеальными сосульками по обе стороны от бледного лица. Весь черный, будто с похорон сразу на бал.       — Ну и мудила… — шепчет под нос Наруто, но Шикамару все же его слышит.       Плечи приятеля сотрясает беззвучный смех, а Узумаки все таращится на новенького, едва сломавшимся голосом докладывающего, как его зовут.       — Ну, проходи, Саске. Вон место на последней парте. У тебя… какая группа здоровья? — спохватывается Цунаде и начинает искать между журналами свою записную книжку.       — Первая.       — Значит, доску увидишь. Давай, шуруй!       — Первая, датвоюмать… — передразнивает Наруто, чем вызывает еще один приступ веселья у парней, сидящих перед ним.       Гаара оборачивается, чтобы показательно закатить глаза. А новенький тащится к указанной парте, сжав в руке сумку. Узумаки такой никогда не видел. Прямоугольная, выпуклая, широкий пояс на плечо. Он так и полирует взглядом эту сумку, пока новоиспеченный одноклассник выверенной походкой идет к месту. Садится на стул он тоже аристократично и четко.       — Узумаки, — очнувшись, улыбается от уха до уха Наруто и протягивает соседу руку.       — Учиха, — отвечает тот, даже не взглянув на страждущую ладонь.       — Не подружимся… — подытоживает Наруто, презрительно фыркнув.       Уже на следующем уроке, в другом классе, Саске предпочитает занять отдельно стоящую парту.              Он так устал после смены, что глаза закрываются сами. Работа на заводе хорошо оплачивалась, а еще там можно было получить стипендию на обучение в местном колледже. Ирука настаивал на учебе, поэтому Узумаки честно оттрубил целый семестр в филиале коммерческого столичного ВУЗа, но, видя как опекуну сложно тащить их маленькую семью на себе, Наруто принял решение бросить. Завод принимал всех, но начинать пришлось с самых низов. Однако сейчас парень уже получил свой третий разряд и мог себе позволить тратиться на ерунду самостоятельно. Ирука все еще пытался подсунуть деньжат, да и жить предлагал всем вместе, но Узумаки верещал, что теперь семья у него своя. Хината работала в парикмахерской стажером, копила на учебу в профильной шараге. Чтоб сразу на все два года хватило. Зазнобу Узумаки поддерживал, как мог. Никогда полностью не хватало.       Усталость брала свое. Вместо посещения вечера выпускников, он лучше завалился бы дрыхнуть. Чего он тут не видел? Что за три сраных года поменялось? На завтрашний вечер Наруто взял дополнительную смену, чтобы отложить эти деньги на отпуск. Прошлым летом они умудрились побывать в Турции с честно сэкономленных, Узумаки стремился повторить опыт. Было так хорошо… загар все еще не сошел. Наруто очень любило солнце.              Формула все никак не подставлялась к заданным параметрам задачи. Наруто весь уже извелся. Учился он всегда неплохо, но старшие классы обычно даже умников не щадят. Просить у Саске списать бессмысленно. Он как получил наименование «Мудак» два года назад, так свою сущность и оправдывал. В ожидании хотя бы небольшой подсказки, Узумаки поворачивает к другу голову.       Солнце не любило Саске. Они проторчали на улице почти все лето, а тот так и остался мертвецки бледным. Наруто работал промоутером — раздавал листовки у недавно открывшейся забегаловки, а Учиха подтрунивал над ним, попивая кофе, сидя на открытой веранде этого самого заведения. Дружить с мажором сложно, вечно отказываться от подачек — невыносимо. Узумаки бедный, но гордый. Целый сникерс не взял бы никогда. А если и взял бы, то это только как подарок на день рождения. И то… половинку себе на будущее в морозилку, половинку — Ируке к чаю побаловаться. А если вместе гуляют, то один на троих… и чтобы Сакуре кусочек побольше. Учиха цыкает каждый раз, но слушается.       У Саске крутая приставка. Наруто такого даже в кино не видел. У него дома по телику вообще-то три канала, но это если антенну повыше поднять, какие уж там приставки. Покемонов если в обед удалось по первому застать — это уже за счастье. У Саске кассеты и видеоплеер. Фильмы всякие интересные. А у брата в комнате под кроватью ящик с журналами. И там, у самого дна, пластиковая бобина с эротикой. Однажды чуть не попались! Учиха старший с работы раньше времени, а на весь большой экран женщина с голой грудью. Стон на всю хату. Узумаки никто ничего не сказал. А Саске весь следующий день в школе как партизан молчал. Моль прибитая.       Итачи из Москвы и не такое привозил. Вот только не все им показывал.       Солнце не любило Саске. Но Наруто оторваться не может от того, как зенитные лучи ласкают мраморную кожу. Нос острый тень дает на правую щеку. Волосы блестят, прическа новая. На рукаве черной кофты на молнии несколько светлых ниточек. И волос длинный, розовый. Такой девчачий. Пальцы держат ручку не так, как принято. Большой, указательный и средний собраны вместе и скрипят на корпусе, а остальные пальцы в ладошку упираются. Неудобно же. Ногти овальные, гладкие. Тыльная сторона ладони нежная на вид. Кожа прозрачная, того и гляди под солнцем на атомы распадется. Саске поднимает подбородок, смотрит в потолок. «Считает», думает Наруто. Кадык вверх-вниз. Взгляд в тетрадь и резко в сторону.       Наруто взгляда ответного не выдерживает. Весь стыд вниз к вспотевшим в кедах ступням. В груди колотит что-то непонятное, черное. Контрольная так и не пишется. Под звонок их от выхода из класса никто не останавливает.       — Мудак ты, Саске.       — Ничего… — отвечает Учиха. — Перепишешь.              Глаза открыть все же приходится, когда дверь скрипит. Наруто вскидывается, а следом замирает. Как птица, которая точно знает, что открытая дверь клетки не гарантирует свободу. Глаза, привыкшие к темноте, все равно силуэт угадывают слабо. Какому идиоту еще пришло в голову по ночной школе тягаться. С каждым его шагом вглубь класса пульс Узумаки все выше. Голова кругом, во рту кислый привкус. Горечь от солнечного сплетения к зубам, сложно удержать в себе давний обед. Уже должен был перевариться. Тень скользит мимо, поднимает с пола невидимый пепел. В нос бьет запах кожи. Наруто чувствует, как щека становится мокрой. В глазах песок, в голове — болотный туман. Пальцы сжаты на коленях так, что синяки выступят уже через час. Даже не завтра.       — Саске…       Тень молчит. Валится за соседнюю парту. Ноги тонкие в черных джинсах, таких, что между кожей и тканью и палец не пролезет. Челка косая на один глаз. Кроссовки на подошве толстой, разноцветные шнурки. Что за дикость? Синяя толстовка, рукава драные. А пахнет… пахнет эта тень…       — Саске…       Наруто голову поворачивает медленно, как в фильме ужасов. Был недавно в Москве на премьере в большом кинотеатре. Сюжет не помнит, актеров не узнал бы. Хината все полтора часа от страха у него подмышкой пряталась. Так вот он как тот зомби — неповоротливый, зловонный и безмозглый. Еле двигается. Тень в его сторону и не глядит. Смотрит на луну, показавшую свой молочный бок в уголке окна. Дышит. Медленно, шумно. Дышит…       Саске…       — Кто надоумил?       — Господь бог.       — А ты в кого нынче веришь, Учиха?       — Тц…       — Как нашел?       — Хм…       Саске смотрит на свои ногти. Наруто тоже. Пальцы тонкие, в темноте похожи на лапы паука. Узумаки оттягивает ворот злоебучего свитера, царапает горло. У него руки грубые, у вечно сгрызенных ногтей заусенцы. Подушечки стерты, на костяшки корочки от рабочих перчаток. А у вампира за соседней партой… Не знают эти руки труда. Грубости явно не знают тоже.              — Еблан ты, Саске! Веришь в ебанину всякую.       — А я тебе говорю, что так и есть. Все в линиях на ладони! Вся твоя судьба!       Наруто подобное в других всегда высмеивал. Сакура гороскоп им каждый месяц зачитывала из молодежного журнала. Итачи из Москвы привозил по просьбе младшего брата. Саске ей с таким видом вручал выпуск, как будто лично в зубах в логово своей самки добычу заносил. Чего эти гороскопы им только не предсказывали. А теперь он и сам в хуету какую-то подался.       — Хиромантия, а не хуета!       — А я те говорю — ху-е-та. Ну, что там, на ладони, может быть? Три пересекающиеся полоски. У тебя в одну сторону, у меня в другую, у Гаары в хуй. Вот и вся математика, датвоюмать!       — Понимаешь ты много, — вздыхает Учиха, глядя в потолок.       В комнате уже плещется рассвет. Наруто редко оставался у Саске на ночь. Ирука подобное не одобрял никогда. А тут родители свалили к Итачи на выходные, чем не повод качественно забухнуть? Умоляли дядьку два часа и вместе. Бухали полночи, еще половину пытались друг друга в карты переиграть. Поспать бы хоть два часа, а потом для галочки сочинение накарябать перед первым уроком.       Сидят на полу, спины в кровать уперли. Наруто шорты учиховские выпросил — вечно ему жарко. Саске в модном спортивном костюме, ткань атласная, по бокам полоски. Узумаки тоже примерял на рынке похожий, только опекун не оценил. «Как педик, ей богу! Нару, ну включи мозги. В этом прикиде, как минимум, неудобно».       Подумаешь…       — Понимаю! — упрямствует Узумаки.       — Давай сюда!       — Ч-что…       — Руку, долбоеб, — щерится Саске и протягивает в его сторону открытую ладонь.       Рука теплая, касание крепкое. Пьяное тело Наруто реагировать адекватно отказывается, все ему смешно. И как Саске подсаживается ближе, и как голову склоняет к линиям, и как дышит горячо на запястье. Палец плывет по каждой складке ладони, а Узумаки на каждый взмах ресниц друга считает удар своего сердца. Раз… два…       — У тебя линия жизни длинная и не прерывается. А вот тут, — Учиха указывает на что-то в центре ладони, — какой-то переломный момент. В двадцать лет, или около того.       — Прям так и написано? — ржет Узумаки и пытается сквозь свисающие волосы Саске рассмотреть, что он там делает.       — Почти… — еле слышится в ответ.       Взгляд Наруто, конечно, выдерживает. Слишком пьян, чтобы паниковать. Слишком спокоен, чтобы ожидать подвох. Сам опускает подбородок ниже. Зачем — совершенно не знает. Зеркалит позу собеседника, склоняет голову вбок. Все еще смеется, хотя видит, что Саске не до веселья. Трезвый он что ли? С пеленой в глазах и не разберешь.       — У тебя такие красивые глаза… — шепчет Учиха.       — Что?       — Глаза… Я никогда таких не видел. Ни у кого больше нет таких глаз…       — Ты ебнулся, — качает головой Наруто и пытается встать.       Грубости эти руки не знают. Узумаки почти теряется, когда кожи на щеке касаются пальцы Саске так нежно, что крик сопротивления проваливается обратно в гортань. Счет на три. Даже глаза закрыть не успевает. На губе корка — результат их последней драки. У оппонента щетина на подбородке. Колется. Все не так. Неправильно.       — Я из тебя всю душу сейчас выбью! — визжит Наруто.       Отталкивает Саске, валит на ковер спиной. Нависает сверху и замахивается. Кулак застывает в сантиметре от носа.       — «Таких» не бью… Природа и так… В пизду, датвоюмать!       Наруто вылетает в утро в одних только шортах. И почти не чувствует на своей щеке влагу.              — Явно не по запаху. Я перед приходом сюда успел душ принять…       — Мда…       Саске…       — Ты когда вернулся?       — Сегодня.       — Надолго?       — Явно не хочешь услышать, что насовсем, — выдыхает Учиха и Наруто видит, как искривляется от этих слов его рот.       — Насовсем?!       — Ебанись. Завтра обратно.       — Надолго? — шепчет Узумаки.       — Навсегда, — повернувшись к нему, отвечает Саске.              Дискотека кровавыми всполохами по спортивному залу. Грохот такой, что на улице слышно. Наруто курит и осматривает входящих в школу девчонок. У Сакуры майка смешная — открытые руки и мех на плечиках. Ино в короткой джинсовой юбке, того и гляди с талии тонкой свалится. Зима в разгаре, последний школьный год. Курточки едва поясницу прикрывают.       — Придатки застудишь!       — Смотри свои яйца не отморозь!       Гаара качает головой, Шикамару скалится. Он блондинку на все сегодняшние медляки уже забил. Если кто сунется — кулаки Наруто наготове.       — Ты с кем на последний танец?       — Хуй знает, — жмет плечами Узумаки. — Я так-то не танцор.       — По легкому пути пойдет, — философски замечает Гаара.       — Хината что ли? Губа не дура! — сально хихикает Нара.       Он добрый. Узумаки знает, что не со зла глумится. Хината красивая, скромная. Папа в автобусном депо работает. Двоюродный брат в Питере учится на программиста. В Питер бы! Ездили с классом на экскурсию в конце прошлого года. Ирука в долг у всех соседей брал, чтоб ребенок к искусству прикоснулся. Наруто даже моргать забыл, пока по Эрмитажу и Летнему саду шарился. Так красиво… И люди… Люди вокруг! Разные, даже темнокожие. Ночью сбежал с Гаарой по улицам бродить. А у одного из памятников…       — И нормально им…       — А че? Морды не бьют и публично не трахаются. Ну, пососались. Подумаешь, — махнул рукой Гаара и потащил его дальше.       Два пацана. Кроме Узумаки их и не заметил никто.       Учиха на экскурсию не ездил. Он и так каждые полгода на выходные с Итачи в Питер.       Дискотекой заправляет Киба. Вкус музыкальный у него так себе, но выбора особо не имеется. Попсня дворовая, хиты восьмидесятых. Заходят прекрасно, потому что свое, родное, привычное. Ирука когда Какаши в гости приводит, всегда «Сектор Газа» врубает. Красуется. А когда кашу по утрам варит, по радио ищет волну, где Мурат Насыров о любви поет. У Наруто тоже от этих песен в груди ноет.       Девчонки под «Руки вверх» скачут. Шикамару тоже старается, только в ритм не попадает. Узумаки хорошо видно все из своего угла. Ему нравится что посложнее, что-то, где уже чуть задуматься надо. В основном иностранное, где через слово ничего не понять. Соловьем заливаться о чувствах на любом языке можно. Что такое эти чувства, Наруто так и не разобрался.       Саске в дверях. Джинсы вместо брючек. Волосы на затылке в хвост. Сакура машет ему, призывает, виляет бедрами. «Дура», думает Наруто. Учиха взглядом по толпе. Плавно, равнодушно, а на нем все равно спотыкается. Больше года уже не разговаривали, а все еще давит. Болит. Пару раз дрались, но это от неизбежности. Гаара в одно рыло разнимал, но лишнего не спрашивал. Гаара на дискотеки глаза черным подводит. Узумаки тоже не спрашивает.       Саске тащится к колонкам. Киба с ним на короткой ноге. Руки жмут. Взрослые… Диджей кивает и к проигрывателю рукой. Учиха на танцпол с полной уверенностью в движениях. Сакура под его ладонью мягкая, податливая, словно разогретый пластилин. Музыка меняется. Ритмы рваные.       

Послушай, может исправим?

      

И все акценты расставим.

      Наруто в толпе через секунду. Похуй, что танцевать не умеет. Ему вообще похуй. Гаара с руками выброшенными в воздух, плавный, обтекаемый. Карандаш под глазами размазался. Нара прочь из центра зала к скамейкам, он к такому не приучен. Узумаки стоит, как вкопанный. Пальцы жжет. А Саске к нему спиной, лица не видно. Сакура перед Учихой с восторженным взглядом, его руки возле головы девчонки пасы выписывают. Танцует… Учиха?       Хината сама рядом оказывается. Ей такая музыка непонятна. Тут не про юбчонки, а о чем-то странном. Тут о чем-то, что скребет позвонки изнутри. В шестнадцать разве о таком думаешь? Все должно быть просто. Правильно. Без необходимости что-то исправлять. Наруто берет ее за руку. Пусть двигается сама. Он просто посмотрит.       Посмотрит.       

Умирай от любви…

      Жарко, душно. Хочется курить. Ноги двигаются сами. Руки стремятся достать потолок. Подсмотрел у Гаары? В дешевых клипах по МТV? Тело тяжелое, Наруто бегает по стадиону по два часа каждый день, пиная мяч. Ирука не разрешает работать в учебном году, падла, требует отчета о личном времени. У Узумаки футбол, баскетбол с младшими классами. От сигарет никакой дыхалки, но ветром его зато не сдувает.       Он просто не может так двигаться.       Так двигаться…       Он тоже умирает. Следует призыву. Тихому зову. Безмолвному, хриплому. Идет на тусклый пустой свет. Хината в его глазах. Саске за его спиной. У его спины. В нем самом. В кровотоке. Под деснами. Режет. Давит.       Ненавидит.       Наруто ненавидит.       

Лети за мной!

      Спина сильная. Наруто все так же похуй. Гаара сбоку, прижался тесно, чтобы другие не видели. Сакура смеется, Хината — молится. А Узумаки…              — Хина тебя по всей школе ищет, — после паузы докладывает Учиха.       — Как-то незаметно… — выдавливает из себя Наруто. — Ты справился лучше.       — Я не старался.       — Линии жизни подсказали? — шипит Узумаки, уже не пытаясь игнорировать свое состояние. — Те, которые навечно тебя с кем-то связывают, да? Те, которые тянут. Ты теперь в универе это говно в тетрадочку записываешь?       — Хм…       — Учиха!       — Ты прекрасно знаешь, что в тетрадочке я записываю схемы инженерных сетей, — равнодушно отвечает Саске. — Чтоб ты еще знал, что просмотры на «Одноклассниках» не анонимные…       Наруто нечем крыть. Ползал в сети, вымолив у прораба доступ к рабочему компьютеру. Скрывать смысла нет. Виновен. Саске обитает в Питере. В Архитектурно-строительном учится. Они когда-то об этом мечтали. Поехать, зацепиться. Наруто в купленной Учихе квартире вовек бы жить приживалкой не стал! Пошел бы в пиццерию какую за кассу — и еда под боком, и платят неплохо. Вот только…       — Иди на хуй.       — А ты в спортзал. Сакура тоже нервничает. А я не люблю, когда она нервничает.       — Ебетесь? — огладив лицо ладонями, спрашивает Наруто.       — Как карта ложится, — равнодушно жмет плечами Саске.       Ресницы слиплись, свитер почти уже придушил. Заусенец сорван до мяса, кровь на вкус сладкая. А в голове только одно теперь воспоминание. Яркое, уже давно покрытое бликами сомнений. А так ли точно было? А было ли вообще? Не стерлась ли хоть одна деталь? Только сейчас становится понятно, что он бы себе не простил. Если бы хоть что-то… хоть одно мгновение! Гнев сдавливает грудную клетку. Пузырями прямо к мозгу от легких. Они лопаются там, взрываются, обжигают извилины кислотой. Превращают мысли в жижу.       — А ты разве можешь?       — А ты?              А Узумаки вылетает из зала вслед за Саске. Через раздевалку девчачью, светящуюся приглушенно за спиной Кибы. Здесь аппаратура, куртки дежурных, несколько пакетов с алкашкой, припрятанной от директора. Учителя на танцполе — две ехидны. У пожарного выхода уже пьяный Джирайя, он за второй дверью в переодевальню и не следит. А вот душевая… Обычно бывала закрыта. Не сегодня.       Стена ледяная и твердая — по лопаткам боль расстилается. Изо рта у Саске пахнет орбитом. И руки грубости не знают, вот только все равно жестко. Губы кусает, не ластится. Тянет на себя и тут же обратно в стену. Еще чуть-чуть — и драка.       Наруто стыдно. Он твердый. Грудь как доска, на прессе кубики. Ноги крепкие, бицепс в обхвате две хинатины ладошки. Он твердый. Там, куда Саске тянет пальцы. Там, куда утекли абсолютно все разъебанные песней мозги.       — Я не девка… — скулит Наруто, хватая его за хвост.       — Я знаю, — шепчет Учиха и, толкнув его в стену еще раз, падает на колени.       Очень неумело, оттого больно. Холодно.       Голодно.              — Пошел на хуй. У меня все хорошо.       — И у меня, — соглашается Саске.       Саске…       — Ты захуя здесь? — сняв влагу с ресниц, спрашивает Узумаки.       — Батя заболел.       — И бросишь?       — Не, заберу к себе на неделю. Доктора нашли.       — А потом бросишь? Свалишь? Как…       — Как тебя? Я тебя не бросал.              До выпускного неделя. Ирука купил два костюма. Наруто и себе. Сказал, пойдет на вручение с цветами для всех учителей. Говорить спасибо, что его оболтуса выпустили в большой мир с приличными оценками. Узумаки на оценки плевать. Он пьяный весь последний месяц каждый день. Он на ЕГЭ заявился, еле стоя на ногах. Чужая школа, запахи неприятные, а он сам, как помойка. Гаара лично два пальца в рот совал в кафельном туалете. Шикамару у Саске духи заграничные выпрашивал положение дел поправить. Наруто только от знакомого запаха в себя и пришел. А после экзамена и праздничного ужина и в знакомую квартиру заявился. Два года почти не был.       — Мать дома… — прошипел Учиха и вытолкал его на площадку.       — Тогда ко мне… Мой старик к другу поехал на дачу. Мое становление отмечать.       — И нахуя мне это?       — Хочу отплатить добром за добро, — улыбается Наруто.       А внутри все скручивается. А внутри взрывается еще один вулкан. И когда он сам на колени… в собственном коридоре… бежать уже не от чего.       А когда все заканчивается:       — Поедешь со мной? Наруто… В Питер… Как мы мечтали…       — Чтобы я там… как ты́? — скривившись, спрашивает Узумаки, неловко заваливаясь набок.       — Можно… как сам захочешь.       — Пошел ты, датвоюмать! Пошел ты! По-шел ты!       И Саске уходит. А аттестат за него получает посеревший на несколько тонов Итачи.       — Вот вы где!       Сакура хороша собой. Наруто ее тоже три года не видел. Хочется разозлиться, вот только в его глазах она все еще девчушка с бабочкой на светлой косе. Подружка с пластырем на коленке. Крикливая, дерзкая.       Это она выбирала. Это она уберегла Саске. Она ездила в Германию к Гааре. В руках телефон последней модели, на плечах меховая жилеточка. Мех не чебурашкин, а настоящий… На свету лоснится, наверное. Как с картинки. Ни дня в жизни не работала. Но ее руки… ее руки грубость знали.       — Спускаемся немедленно! Сейчас Шикамару будет речь толкать. Подозреваю, что Ино беременна. Готовься, Узумаки. Чувствую, после сходки тебе достанется…       В спортивном зале действительно горит свет. Среди двух классов выпуска две тысячи шестого года и новоиспеченные старшеклассники. Им интересно. Они воодушевлены. У Нары микрофон, школа, видать, расщедрилась. Он так улыбается, что у Наруто сводит зубы. Хината, стоящая через зал напротив, жмет ладошки ко рту.       Как же Узумаки тошно от самого себя. Эта женщина заслуживает. Семью, настоящий дом, свадьбу, о которой так мечтает. Детей, уюта. Тепла в постели. Турции. Нового телефона. Она заслуживает всего самого прекрасного на свете! Она не Сакура, точно рассчитавшая свои силы. Четко знавшая, когда поставить точку, а когда начать новое предложение. А он сам? Что насчет него?       А для нее? Чтобы дышать рядом полной грудью. Чтобы любить так, что взрываются звезды. И тащат, тащат, тащат свои разноцветные хвосты по небосклону. Чтобы…       — А ты разве можешь?       Не может. Оборачивается. Ищет глазами.       Саске…       На улице так холодно! Наконец-то пригодился свитер. Фонарь над его машиной погас, зато соседний освещает припаркованную сбоку. Дверь открыта, в салоне горит синим огнем подсветка магнитолы. Саске курит, опирается поясницей на тачку. Грохочет музыка. Так, что собственного дыхания не слышно. Не разобрать. Слова странные, неизвестные. Грубые, правдивые. Шевелят внутренности.       — Я здесь…       Мотает головой. Делает вид, что не слышит. Наруто лезет в машину. Не с первой попытки, но находит способ выключить музыку. Он простой парень. Понятный. Грубый. Слабый. Терпеливый, жадный. Именно сейчас. Так сказали ему линии судьбы.       Наруто…       — Я здесь…       — А меня давно уже нет, — бесцветно отвечает Учиха и выбрасывает сигарету в снежную крошку.       Наруто…       Узумаки раскидывает руки в стороны. Позволяет промозглому ветру достать до самых ребер. Пощекотать сердце, покрытое трещинами. Он бросает взгляд на цепь. Она тоже все еще здесь. А ее фантом все еще обвивается вокруг его горла. Душит.       Все же не отболело.       Наруто…       — Я здесь… перед тобой. На кресте. Если скажешь… Если захочешь… одно твое слово, Саске… Одно твое слово, и я под крестом. Если ты так хочешь… Для тебя.       

Лети за мной…

      Учиха смотрит на него. А после за его спину. Поджимает губы, как делает, когда чувствует бессилие. Узумаки знает, что она там. За ним, как и всегда. Молчаливая, мягкая. Заботливая. Он не заслужил такую женщину. Если он обернется, то увидит, как Сакура крепко сжимает ее плечо. Не поддерживает, а останавливает. Не вмешивается, но предупреждает. Боится. Как же она боится! Он чувствует это кожей. Он слышит это своими венами.       Наруто…       Учиха молча огибает машину. Садится на водительское место. Мертвая тишина заливает парковку. А после песня продолжается там, где Наруто посмел ее прервать.       

Я обещаю… Можешь лететь!

      Саске не трогает машину с места. Руки цепляются за руль так, что кожа на костяшках рискует лопнуть. Он смотрит перед собой, готовый надавить на педаль газа, чтобы пустить машину прямиком в столб.       — Не сегодня, мудак, — бормочет себе под нос Наруто и разрывает под подбородком горловину свитера. — И никогда. До тех пор, пока я здесь!       Наконец-то! Наконец-то он снова может дышать!       Саске…       Однажды он уже сделал свой выбор. Кого любить…       Саске…       Но все еще так и не нашел для себя ответа: может ли он этому выбору принадлежать?       Саске!!!       Надолго?       

Навсегда.

      Тишина снова правит. Двигатель не урчит.       А Узумаки… не делает шаг вперед.       И не оборачивается.