Утро, когда мы встретились

Короткое сообщение об изменениях в рейсе приходит ему всего за час до начала регистрации — перелёт займет немного больше времени, чем Джисон планировал, но это не так уж важно. Ему некуда спешить. Он спас себя уже тогда, когда решил вернуться домой и оставить позади этот город, как и всё произошедшее в нём. И кажется, что лишний десяток часов в пути уже ни на что не повлияет. Но он меняет всё, потому что за эти часы Джисон совершает ошибку, о которой будет жалеть.

***

Пять лет сейчас кажутся вечностью. Вечность назад она улыбалась ему, тянула ладони к его щекам и заправляла прядь за краснеющее от комплиментов ухо. Вечность назад казалось, что они будут вместе всегда. Что они созданы друг для друга. Что ее имя предназначено для его губ. Вечность закончилась в момент, когда любимые глаза ранили напускным безразличием и холодом, а всегда нежный голос оставил кривой порез в самом сердце словами, которые Джисон пытается стереть из памяти. “Я не хочу, чтобы тебе было больно, но…”. “Так вышло, но он и я…”. “Я все еще люблю тебя, я никогда не врала об этом, просто сейчас…”. “Я надеюсь ты сможешь простить нас с ним…”. Она переживала, наверняка это было так. Она не могла быть монстром, не могла поступить так с ним нарочно. По крайней мере, Джисон хочет надеяться на это и убеждает себя поверить в искренность её “Прости” и “Мне жаль”. Десятки фраз, сгрудившиеся осколками глубоко внутри, делают больно до сих пор, вынуждая прокручивать в голове всё их прошлое. Мысли, дурацкие и глупые, царапаются тревожными кошками: “Что я сделал не так?”. “Что я должен был сделать, чтобы этого не произошло?” Кто бы мог подумать, что их “мы” — уютное и комфортное — не навсегда. Точно не Джисон. И именно поэтому ему сейчас так до тошноты пусто и серо. Чуть больше месяца пролетает слишком незаметно. Дни, переполненные рабочими созвонами, голосами смеющихся коллег, тонной информации, в которой он тонет, вечно горящими дедлайнами, сменяются пустыми и холодными от одиночества ночами. Он ужинает на автопилоте, курит и скроллит ленту бессмысленных видео до тех пор, пока не уснет. Каждая неделя слишком похожа на предыдущую, и если бы не числа в календаре, он бы даже не заметил, что октябрь сменился ноябрём. Он запутался во времени, тягучем и безжалостном, как мушка в паутине и, оглядываясь назад, понимает, что лучше совсем не становится. Раньше, когда его бросали, было больно конечно, но он побеждал хандру. Встречался с друзьями, плакался им в плечи, напивался в каком-нибудь баре, подтирал сопли и шел дальше. Сейчас так не получается. Сейчас сложнее. Во-первых, ни одни из его прошлых отношений не заходили так далеко, как эти. Во-вторых, ситуацию усугубляет то, что в этом городе — огромном и теплом ноябрьском Сиднее — он остался совсем один и попытка напиться в одиночестве чуть было не обернулась слезливыми голосовыми, от которых его уберёг лишь разрядившийся телефон. Поэтому в один из ничем не выделяющихся среди других дней, он признается себе, что не справляется. Кусает нервно щеку, когда провинившимся мальчишкой сбивчиво просит руководителя подписать своё внезапное заявление на увольнение, а затем почти сразу покупает билеты на ближайший рейс в Корею, подходящий по датам. И пишет единственное, ничего не объясняющее сообщение:

Джисон [01:12]

Мам, я возвращаюсь третьего. Наверное насовсем.

Отказываться от комфортной жизни, кропотливо выстроенной с большим трудом, и начинать всё сначала — страшно. Но не выплыть с той глубины отчаяния, в которой он находит себя каждое утро ещё страшнее.

***

Вещей, которые Джисон решается забрать с собой, оказывается не так уж много, хотя казалось бы — за пять лет он должен был изрядно обрасти маленькими эмоциональными якорями. Он и оброс, но всё его важное крутилось вокруг другого человека, которого он пытается оставить в Сиднее. Поэтому багаж собирается скудным: два средних чемодана с одеждой, часть которой он привез с собой из Кореи, несколькими книгами, купленными в первые дни после заселения на съемную квартиру, — ему тогда казалось, что книги помогут оживить пространство, — парой сувениров для родителей и смешным хомяком со стаканом бабл-ти, которого ему подарили коллеги на память. В рюкзак, подходящий для ручной клади, отправляется ноутбук и тёплый свитер, — в Сеуле слишком холодно в это время года. Вот и всё. Ужин в кафе, где он раньше не был, — пусть в воспоминаниях сохранится это место, а не то, куда они ходили каждую субботу; случайный магазинчик, — пачку сигарет и мятные леденцы, пожалуйста. Что? Нет-нет, сдачу оставьте себе, хорошего вечера; погладить милого соседского пса на прощание, — привет малышка, мы больше не увидимся. Расти большой и умной собакой, не разочаровывай Миссис Кларк. Джисон совершает ритуалы, чтобы проститься с городом, который делал его счастливым и оставить себе что-то тёплое и уютное, что можно почти безболезненно вспоминать спустя время. Короткие объятия пожилой соседки в утреннем лифте, нежное прикосновение к растрепанным, сильно отросшим за эти месяцы волосам, искреннее: “Будь счастлив, Джисон” — трогают опечаленное сердце, и он не может сдержать грустную улыбку. — Я буду скучать, Миссис Кларк. Но всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо.

***

Аэропорт никогда не бывает пустым. Сотни людей прилетают в Сидней и улетают отсюда в любое время. Залы ожидания заполнены как минимум наполовину, очереди на стойках регистрации и полосах досмотра — обычное дело даже самым ранним утром. Что-то такое привычное и простое, это даже успокаивает. Джисон находит свободное место среди таких же приехавших пораньше и утыкается в телефон, чтобы скоротать время до начала регистрации. За час до намеченного времени всплывает окно сообщения поверх всех открытых приложений. Короткий информационный текст передает извинения от авиакомпании за задержку рейса. Придётся подождать лишний час, не так уж много. Это не вызывает никаких тревог. Такое случается довольно часто. А вот что случается сильно реже — новое смс и, спустя несколько минут, голосовое оповещение, разливающееся немного невнятным женским голосом в пространстве зала ожидания. Она щебечет что-то о новых изменениях и просит ожидающих подойти на стойку регистрации для подробной информации. О том, что что-то идет не так, красноречиво говорят красное “отмена рейса” на табло вылетов и недовольное лицо какого-то старого мужчины, по-видимому, японца, смешивающего вежливые вопросы и слишком громкие гневные ругательства. — Что происходит? — интересуется Джисон, когда подходит его очередь переговорить с девушкой за стойкой. Он терпеливо ждет, пока она проверит его данные, и удивляется, замечая её неловкую улыбку и два посадочных талона вместо одного в протянутой руке. — Возникли технические проблемы с вашим самолетом, поэтому в целях безопасности, ваш рейс был отменён, — начинает она отрепетированную речь, — Но мы переоформили для вас бронь на рейс нашей партнерской авиакомпании. Джисон машинально берет протянутые бумаги и скользит взглядом по ним: “Сидней - Гонконг” –- читает он на первом, “Гонконг - Сеул” – на втором. — Авиакомпания приносит извинения за причиненные неудобства. — безэмоционально щебечет девушка на фоне. — Посадка на рейс “Сидней - Гонконг” через два часа. Ваучер на бесплатный ланч вы можете получить по прилёте в Гонконг на любой из стоек регистрации нашей партнерской… — А багаж? — перебивает её Джисон, отрывая взгляд от бумажек в своей руке. — Мы направим его сразу в пункт назначения, не стоит беспокоиться. Короткий едва заметный кивок — это единственная реакция, которую может выдавить из себя Джисон. Ему нужно немного времени, чтобы обработать информацию. Он перечитывает посадочные талоны еще несколько раз, удобно расположившись в зале вылета, завершив все формальности досмотра. Пересадка почти семь часов. Не слишком-то похоже на “короткую”. С другой стороны, могло бы быть хуже, например, не улететь отсюда вообще. Джисон легко мотает головой, неверяще, закатывает глаза и усмехается, без всякого веселья. Потрясающе, блять. Он проводит ладонью по волосам и оглядывает людей, попавших в такую же ситуацию: безразличных, недовольных, спокойных. Тот самый пожилой японец болтает с кем-то по телефону, вскидывая руки, — нужно написать маме, думается Джисону, предупредить, что приедет позже, — женщина покупает ребенку печенье в наверняка безбожно дорогом закутке кофейни, симпатичный парень копошится в своем рюкзаке. Время идёт своей чередой. Чтож. Какая разница? В конце концов, ему некуда спешить. Он надеется, что спас себя уже тогда, когда решился уехать, лишний десяток часов практически ничего не изменит.

***

К моменту, когда колеса шасси касаются взлетно-посадочной полосы, и мягкое “спасибо, до свидания” сказано всем стюардессам, заспанный и слегка помятый Джисон чувствует себя немного лучше. Он проспал больше половины полета, проваливаясь в сон и выныривая из него столько раз, что сосчитать было бы сложно. В такие моменты он действительно рад, что его способность засыпать где угодно никуда не делась с подросткового возраста, иначе было бы довольно изнурительно пережить все девять часов полёта. Во-первых, потому что тоскливые мысли с удвоенной силой заполнили его голову, как только он ступил на борт, вынуждая сомневаться в себе и в собственных решениях. Во-вторых, потому что девушка с соседнего кресла, по-видимому, от переживаний и страха полёта, постоянно пыталась завести с ним разговор, которого он хотел бы избежать. Успокаивать незнакомку — последнее, на что он готов потратить свои и без того скудные силы. В очереди за ваучером взгляд невольно скользит по лицам людей, оказавшихся с ним в одной лодке. Джисон невольно усмехается, когда замечает того же самого ворчливого старика. Он выглядит так же недовольно, как и раньше, разве что немного более отдохнувшим, готовым при первом удобном случае ринуться доказывать работникам насколько же их авиакомпании не правы. Слегка растрепанный парень, как и Джисон, рассматривающий людей в очереди, неожиданно перетягивает всё внимание на себя. Джисон уже видел его раньше, перед вылетом из Сиднея. Парень поправляет рюкзак движением плеча и, едва касаясь самыми кончиками пальцев, откидывает платиново-белую челку, упавшую на глаза. Он выглядит… Милым? Как кот или вроде того. Джисон сталкивается с чужими заинтересованными глазами и спешно переводит взгляд на свои кроссовки, слегка смущенный тем, что его поймали за разглядыванием. В этом нет ничего особенно плохого, но ему жутко неловко. Словно он без разрешения вторгся в чужое личное пространство. Пальцы сами по себе нервно перехватывают лямку собственного рюкзака и натягивают его повыше, неаккуратно сминая край белой футболки, хотя рюкзак даже не сползает с его плеча. Жар приливает к щекам от ощущения, что его рассматривают в ответ. Мелькает колючая мысль, что его бывшая наверняка бы посмеялась над ним сейчас, может быть даже назвала как-нибудь снисходительно. Она любила шутить над его привычкой краснеть от смущения. Джисон закусывает губу, вздыхает глубоко и одергивает себя, вытаскивая из трясины воспоминаний. Время тянется, но очередь начинает продвигаться заметно быстрее, когда открывается вторая стойка, так что уже совсем скоро Джисон слышит безразличное “Ваши документы”, сопровождаемое натянутой улыбкой, и получает свой ваучер. Зал ожидания кажется более пустым, чем был в Сиднее, во всяком случае здесь больше свободных мест и дышится как-то легче. Джисон выбирает отдаленные кресла, где пока почти никого нет и удобно располагается там вместе с одной из книг, купленных по пути в одном из аэропортовых магазинчиков. Она обошлась ему дороже, чем в любом обычном книжном, но желание наполнить жизнь новыми предметами, несущими в себе теплые воспоминания, победило. Он проводит пальцами по золотистому тиснению. Наверное, оно сотрется, если часто перечитывать этот томик. Перелистывает несколько страниц, вдыхая запах типографской краски, так сильно похожий на запах любой другой новой книги, но отличающийся от любого из них подмешавшимся запахом аэропорта и хрустит корешком, наконец раскрывая книгу и принимаясь за чтение. История простая, но не слишком цепляющая. Он даже не успевает как следует погрузиться в происходящее, когда его внезапно окликают. — Прошу прощения… — мягкое, почти мурлыкающее, сказанное на английском с небольшим, но до одури милым акцентом, — Привет? Перед ним стоит парень, тот самый, напоминающий кота. Он робко мнется, ожидая какого-либо ответа, хлопает ресницами и улыбается так, что веет нелепой нежностью. Вблизи он выглядит еще более очаровательно. Настолько очаровательно, что Джисон подвисает и теряется, не в силах думать ни о чем, кроме этого, не понимая даже, что пялится на него так долго, что в обществе это можно было бы считать неприличным. — Эм… — парень, еще более смущенный, сжимает лямку своего серого рюкзака. И именно сейчас Джисон, наконец, отмирает. Он хочет что-то сказать, дать понять, что все в порядке, спросить, чего тот хочет, извиниться за то, что пялился сейчас и тогда в очереди, — и ещё в Сиднее, ты не знаешь, но я смотрел — но заторможенный дурацкий мозг, зацепившийся за единственную крутящуюся в голове мысль, кажется, предает его. Потому что в следующую секунду он слышит слова, выпаленные своим собственным голосом. — Ты красивый, — Джисон тут же роняет книгу на колени и прикрывает свой рот рукой в привычном для себя чересчур эмоциональном удивлении. Блять… Что я несу? — О… — выдыхает парень, кончики его ушей мило краснеют. Знает ли он об этом? О том, как мило это выглядит? — То есть… — перебивает Джисон, тараторя. — То есть привет! Прости, я эм… — Хорошо… — отвечают ему с улыбкой. Парень показывает указательным пальцем на соседнее сидение, и Джисону это тоже кажется довольно милым. — Могу я… Могу? — продолжает он на английском. Джисон несколько раз кивает в знак согласия и, не дожидаясь завершения вопроса, выпаливает: — Да, конечно, да. Присаживайтесь. Боже, почему ты звучишь так восторженно и глупо? Она бы посмеялась и над этим тоже, — на короткое мгновение думается Джисону, но его снова отвлекают. Парень сбрасывает свой рюкзак и, прежде чем сесть, наклоняет голову, как заинтересованный кот, и спрашивает: — Вы говорите по-корейски? Джисон чувствует, как подвисает на еще одно мгновение, за которое на его лице, по-видимому, успевает проскользнуть удивление. — Нет? Извините, я просто подумал… — парень смущается еще сильнее и почему-то всё еще не садится. — Да, да, я говорю, — переходит Джисон на корейский, наконец отыскав нужные слова. Приятно видеть облегчение на чужом лице и новую мягкую улыбку, и вместе с тем неловко, что вынудил переживать по пустяку. — Простите, я немного… — Все в порядке, я понимаю, — мягко говорит он, и соседнее кресло наконец перестает быть пустым. — Долгий перелет, и все такое. Я тоже немного устал. Джисон кивает и на долгую минуту между ними повисает тишина. Парень копается в рюкзаке, кажется доставая повербанк, и растерянность оседает в кончиках пальцев Хана. Он перебирает в руках страницы книги, не понимая стоит ли ее убрать или они не будут продолжать диалог. —Эм… — вновь обращает на себя внимание сосед, — могу я узнать, как вас зовут или это уже слишком? Он неловко улыбается и Джисон тоже не может сдержать короткой ответной улыбки, протягивая ладонь для рукопожатия. — Хан Джисон. — Мне очень приятно, — чужая горячая ладонь оказывается меньше, чем ладонь Джисона, и кожа на ней чуть более грубая. — Вы из Сиднея, Джисон-щи? Вроде бы мы прилетели на одном самолете. — Нет, я из Тэгу вообще-то. Удивление на лице парня легко считывается по приподнятым бровям, короткому кивку в сторону, и легкому “о” на выдохе. — Мне показалось, у вас довольно хороший английский. — Я жил какое-то время в Сиднее, по работе, знаете. Около пяти лет. — Это довольно долго… Наверное было сложно одному в другой стране? Джисон знает, что его улыбка стала грустной, но ничего не может с собой поделать. Он отводит взгляд, картинки прошлого, на короткое время угасшие в памяти, вновь появляются перед глазами, показывая кадры из того времени, когда он был счастлив. Ресницы вздрагивают, и он тянется к собственному рюкзаку, то ли чтобы спрятать внутрь книгу, то ли чтобы спрятаться от заинтересованного прожигающего взгляда. — Нет, я был не один. Мы с моей девушкой довольно быстро обжились. Было не так уж сложно. — Ваша девушка не поехала с вами? Такое беззастенчивое любопытство даже немного обезоруживает и, хотя этот странный парень лезет туда, где Джисону всё еще очень больно, почему-то ему не хочется врать или уходить от ответа. Вместо этого он сдувает отросший волнистый локон, упавший на лицо и со всей своей смелостью смотрит в чужие, — господи, почему они такие красивые и так похожи на кошачьи? — глаза. — Нет, мы расстались. Пару месяцев назад. Парень хлопает ресницами несколько раз, замирая. Очевидно, он обрабатывает слишком неожиданную для него информацию. Он хватается рукой за собственное предплечье, закрываясь в смущении. — Простите… Снова становится неловко. Джисон не хочет неловкости. Не хочет, чтобы его начали жалеть или успокаивать или чего-то еще. Он хочет просто пережить этот момент своей жизни, поэтому раньше, чем парень успевает произнести что-то еще, спрашивает: — А вы? — Я тоже одинок. Джисон вскидывает одну бровь, застывая на мгновение и не может сдержать недоумения. — Что? Они смотрят друг на друга. Секунды длятся, кажется, вечность, за которую на чужом лице сменяется десяток эмоций: недоумение, осознание, испуг. И Джисон от всей нелепости ситуации смеется. Искренне и открыто, уронив глупое “пфф” в неудачной попытке удержаться, улыбается оголяя дёсны, той самой улыбкой, которую его бывшая когда-то назвала похожей на сердце. — Нет, я… — Джисон проглатывает последние смешки, чтобы как можно скорее объясниться перед робко улыбающимся парнем. Его уши снова покраснели, господи, какой же он милый. — Я имел в виду, вы ведь тоже не из Сиднея, да? — О, я-я из Сеула, да, — парень скованно ведёт плечом, по-видимому стараясь побороть смущение. — Простите, Джисон-щи, я немного… — Вы уже знаете обо мне больше, чем мои родители, может перейдем на ты? — перебивает соседа Джисон, стараясь разрядить обстановку. Он шутит, скрывая в словах кусочек правды. Родители ещё не знают о расставании, он не рассказывал им, надеялся, что может быть мама и так поняла всё по его короткому сообщению. Симпатичный парень немного растерянно пялится на него и молчит, кажется посчитав просьбу немного поспешной, и Хан спешит объясниться. — Я немного отвык от формального общения за эти годы в Сиднее. Короткий кивок дает возможность наконец облегченно выдохнуть, и он чувствует, как мышцы, — оказывается он был жутко напряжен в последние минуты разговора, — расслабляются. — Да, хорошо, — легко бросает парень, соглашаясь. — Так, мм… Ты едешь повидаться с родителями, или? — Ага, что-то в этом роде. Хотелось взять паузу и все такое. Удивительно, что Джисона совсем не раздражает такое обилие вопросов о нём самом. Он всегда старался быть чуть более скрытным и не впускать в свою жизнь случайных людей, но сейчас не задумываясь отвечает на любые вопросы. И сам расспрашивает его в ответ. Хан узнает, что этот парень гостил в Сиднее у друзей:“у Чанни-хёна есть маленькая собака, она милая и такая же кучеряшка, как ты”;что ещё один его друг тоже живет в Тэгу: “что? Нет, я не помню, где он учился. А какого ты года? О боже, я старше тебя на два года? Так я для тебя хён!”; что его мама тоже давно не виделась с ним: “они живут в Кимпхо, это не так далеко, как лететь из Сиднея, конечно, но у меня давно не было нормального отпуска, чтобы съездить к ним”. Их болтовня складывается легко и непринужденно, смешиваясь с короткими кивками, смешками и столкновением взглядов. К моменту, когда в горле начинает першить, а на задворках сознания проявляется мысль о необходимости сделать паузу, Джисон успевает проникнуться чем-то вроде доверия к этому человеку. Ну, насколько это вообще возможно за час болтовни с незнакомцем. Джисон нащупывает в кармане джинсов начатую пачку сигарет и кивает в сторону застекленной курилки неподалёку. — Не против если я? — Конечно, я присмотрю за рюкзаком, не переживай. — Тебе не нужно? — Я не курю, — уголок его губ приподнимается в косой улыбке, и Джисон впервые вскользь обращает внимание на то, какими пухлыми они выглядят. — Нужно следить за здоровьем, дыхалка и все такое. — Ты типа зожник? — шутливо морщится Джисон. — Я типа танцор. Ну, хореограф, если быть точным. Нужны здоровые легкие чтобы не умереть от нехватки воздуха прямо во время танца, — парень кивает в сторону, намекая, — ты куда-то собирался. Советую уйти раньше, чем придумаешь шутку о моих танцах, иначе я брошу тебя тут в одиночестве дочитывать твою скучную книгу. — Эй, я и не собирался! — привирает Джисон. Он и правда хотел пошутить, ничего обидного или похабного, типа шуток про приват, но все же. — И вообще, откуда тебе знать, что книга скучная? — Убийца садовник. — Чего? Парень морщит нос и негромко смеется, запрокинув голову. Его смех звучит мягко и мелодично, напоминая перезвон стеклянных ветряных колокольчиков. Он выдыхает протяжное “а-а”, заканчивая смеяться и щурится. — Я шучу, я понятия не имею, о чем твоя книга. Иди уже. И Джисон идет. Покачивает головой неверяще, улыбается и закусывает губу. Господи, развел как лоха, что за человек. Он прикуривает сигарету и смотрит на своего соседа издалека, пока тот увлеченно пялится в свой смартфон, изредка бросая короткие взгляды на Хана. Тонкая синяя рубашка в клетку, черная футболка, обычные светлые спортивные штаны. Он одет удобно, как раз так, как следует одеваться, чтобы комфортно провести полёт. Но Джисон не может отделаться от мысли, что он выглядит до одури уютно. Даже его волосы, слегка растрепавшиеся от того, что он часто трогает их, выглядят хорошо. Джисон выдыхает терпкий дым вместе со странным тёплым чувством легкой симпатии к незнакомцу. Воспоминания снова колются, улучив короткий момент слабости. Его бывшая тоже была милой. Очень милой, на самом деле. Неудивительно, что она нашла кого-то получше. Наверное, этот человек не забывал ей об этом говорить. Потому что Джисон забывал. Бычок сминается о холодную пластину урны, и Хан возвращается. Мятный леденец тает на его языке, стирая неприятное послевкусие. Он держит руки в карманах, стараясь выглядеть расслабленным. — Привет, — улыбается. Ему кажется, что так будет легче вернуться к той непринужденной атмосфере, из которой он вынырнул не больше десятка минут назад. Парень пялится на него, округляет глаза до жути наигранно и восклицает: — Ты красивый! — а после, все так же наигранно, прикрывает рот рукой. — Ты… — брови Джисона мультяшно ползут наверх, он заикается ошеломленно, — Т-ты! Не могу поверить! — плюхается в свое кресло и шлёпает, заливающегося в смехе, парня по плечу, — Ты такой засранец! — Да ла-адно тебе, согласись, это было забавно! — парень вытирает выступившую слезу. — Это даже не совсем шутка, ты же правда красивый! Ты же правда красивый. Правда. Красивый. Для Джисона, за последние два месяца присвоившего себе каждое из возможных самоуничижительных слов, эти два кажутся слишком чужеродными. Но вместе с тем и удивительно сладкими. Чужие карие глаза искрятся забавой, совсем не скрывая плещущиеся где-то на дне смешинки. Парень явно ждёт какого-нибудь ответа, и Джисону кажется, что если он промолчит сейчас, то этот комплимент, утопленный в тишине, заставит умереть от неловкости их обоих. — Соглашусь, это было забавно, —- как можно непринужденнее кивает он и откидывается на кресло, слегка поворачиваясь корпусом, чтобы продолжать смотреть на улыбку, всё ещё не сошедшую с чужого лица. Легкая скованность, поселившаяся в нем за время, которое он провел наедине с собой в курилке, улетучилась практически сразу по возвращении. Он даже не задумывается, почему ему так комфортно находиться рядом с этим почти незнакомцем, просто принимает это как факт. Здесь и сейчас ему хорошо. Даже просто молчать. Спокойно. Разговор складывается сам собой, заглушая фоновый шум зала ожидания. Они говорят о чем-то неважном, парень увлеченно рассказывает что-то о кемпинге и о том, как бывает красиво по ночам за городом. Его мелодичный голос успокаивает, словно кошачье мурлыканье. Джисон даже не замечает, как расслабляется, пока не ощущает, как чужое колено расслабленно касается его собственного. Он переводит взгляд на их ноги и сглатывает. В кармане джинсов нервно вибрирует телефон, пытаясь обратить на себя внимание. Один раз. Еще один. Джисон делает вид, что не замечает его, потому что чужое крепкое бедро кажется интереснее, чем почти все, что угодно. Игнорировать становится почти невозможно, когда короткие вибрации от входящих сообщений сменяются мелодией звонка, как бы говорящей: “Все плохо! Это срочно! Перестань пялиться!” — Черт… Прости, — выругивается Хан, прерывая соседа, и тянется за телефоном. Он смотрит на экран, в ответ на него смотрит имя Айрин. Еще пару недель назад он бы начал нервничать, потому что Айрин никогда не звонит без причины, но сейчас он только хмурится едва заметно, даже не скрывая своей растерянности. Парень, сидящий рядом, от чего-то принимает более собранную позу. Джисон замечает это в то же мгновение, потому что теряет ощущение прикосновения чужой ноги к своей и отрывает взгляд от телефона. Сосед выглядит притихшим и даже будто бы слегка расстроенным. Телефон, уставший трезвонить, наконец замолкает, подсвечивая один пропущенный от Айрин, и тут же жужжит ещё одним сообщением в мессенджере. — Кажется тебя потеряли, — подшучивает парень. — Да, это с бывшей работы, — телефон отзывается еще одним сообщением, и Джисон выдыхает, собирающееся внутри, раздражение. — Думаешь что-то очень серьезное? — парень наклоняет голову, явно пытаясь понять его реакцию. — Или у них есть плохая привычка доставать бывших сотрудников? Если да, тогда пошли их к черту. Удивительно, как легко этот человек умеет разряжать обстановку. Джисон усмехается, покачивая головой. — Если честно, скорее всего произошел какой-то апокалипсис, если Айрин позвонила. Она, типа, просто пиздецки ненавидит звонить, — Хан замолкает, обдумывая стоит ли узнать в чем дело, и продолжает, указывая пальцем на разблокированный экран, — не против, если я? — Конечно, какие вопросы? Если ты переживаешь, что я умру от скуки без нашего увлекательного диалога, то не парься. Я взрослый мальчик и найду чем себя развлечь, — парень крутит в руках свой телефон, хихикая. Джисону ничего не остается, кроме как благодарно кивнуть. В сущности, они просто два незнакомца, ожидающие один рейс, и ничего друг другу не должны. Но ему очень не хотелось бы быть неуважительным говнюком. Взгляд скользит по десятку входящих сообщений. Айрин [17:01] Привет, Джи! Сорри, что дёргаю тебя Мне сказали что ты уволился, но Айрин [17:02] А, черт У тебя естьб минутка? Судя по легко считываемой панике в потоке сообщений, минутки им точно не хватит, думает Хан. Айрин [17:06] У нас форсмажор Джииии Это пиздец Ханна словила шифровальщика и все наши сервера превратились в сраный камень Айрин [17:08] Ну же, ответь! Ты же не в самолете да? Пропущенный звонок от пользователя Айрин [17:10] Айрин [17:11] Ладно Ответь как прочтешь пожалуйста Это правда срочно! Все выглядит и правда, как самая настоящая катастрофа, потому что потерять сервера для его бывших работодателей — означает остановить работу в филиалах по всему миру, потерять деньги, клиентов и репутацию. Всё очень плохо. Его пальцы стучат по клавиатуре, быстро набирая ответное сообщение. Мысленно он уже обдумывает, чем может помочь, и вариантов, если честно, не так уж много. Спасибо Джисону из прошлого за то, что пытаясь вытащить себя со дна тоски и самокопания, зарывался в рабочие задачи с головой, вникая даже в то, что казалось ему бесполезным.

Джисон [17:16]

Я тут

Дай мне всю инфу, что у тебя есть

Я попробую чем-нибудь помочь

Три точки всплывают почти мгновенно, и Хан усмехается, читая пришедшее “Слава богам, блять!”, от всегда сдержанной девушки. Он готовится к потоку технической информации, трясет коленом нервно, щелкает костяшками пальцев и замечает краем глаза, что его новый знакомый, выполняя свое обещание “развлечься”, уже достал наушники из своего рюкзака и теперь что-то включает на своем телефоне, непринужденно откидываясь на спинку кресла. Джисон не многое может сделать, сидя в аэропорту Гонконга, но тем не менее он уходит в задачу с головой: анализирует логи, выясняет информацию о бэкапах, дает указания коллеге, работающей из офиса компании. И, спустя немногим более двадцати минут, — быстрее, чем он думал, но это и хорошо, — находится временное решение. Оно не идеальное, но достаточно, чтобы выиграть время для ребят, которые очень помогли ему, когда он только приехал в Австралию. Последние инструкции он пишет заметно расслабившись, им с Айрин остается только дождаться, когда полоса загрузки пройдет свой путь до конца. Она извиняется несколько раз. Джисон набирает ответ, планируя отшутиться, губы растягиваются в удовлетворенной улыбке, он даже почти забыл, где находится. Неожиданная тёплая тяжесть, медленно опустившаяся на его плечо, выдергивает обратно в реальность. Пальцы замирают, оставив напечатанное слово незаконченным, резкий вдох задерживается воздухом в лёгких на секунды, и он поворачивается. Парень спит. Его обесцвеченные волосы рассыпались по плечу Джисона, обтянутому белой футболкой. Один наушник выскользнул и болтается на проводе. Длинные ресницы подрагивают, отбрасывая тень на щеки. Он слегка съезжает вниз, расплющивая щеку о бицепс Джисона, от чего она кажется еще более плюшевой. Пухлые губы приоткрываются, совсем немного оголяя похожие на кроличьи зубы. Он выглядит до ужаса милым, — господи, еще немного и его захочется укусить, — безмятежным и доверчивым, особенно когда зарывается носом в футболку на груди Хана и горячо выдыхает, тихо посапывая. У Джисона сердце пропускает удар, а по загривку пробегают мурашки, и он сам не знает почему. Единственное, что он знает — ему не хочется шевелиться, потому что хочется, чтобы этот момент длился как можно дольше. Он аккуратно опускает руку, выключая экран телефона, и позволяет этому красивому парню использовать себя в качестве подушки ещё какое-то время.

***

“Какое-то время” длится недолго, судя по последнему сообщению в диалоге с Айрин, всего минут пятнадцать. У Джисона даже шея затечь не успевает, когда давление на плечо ослабевает. Парень хлопает глазами, видимо пытаясь осознать, что происходит, резко выдыхает и вскидывает голову. Он смотрит на Хана неверяще, отстраняется медленно, и кончики его ушей становятся пурпурными. — Я… Прости, я не хотел… Эм… —он сворачивает свои наушники, будто старается занять руки и ищет причину не смотреть в лицо Джисону. Смущенная краснота перебирается с ушей и на шею, добавляя ещё больше очаровательности. Господи, Джисон, это взрослый мужчина. Почему ты считаешь его таким до одури милым? — Все в порядке, — отвечает он, и его обычно низкий голос звучит нежнее, чем всегда. Он пытается разрядить обстановку, отшучиваясь, — Мне говорили, что из меня довольно удобная подушка. Так что, кажется, тебе повезло. Воспоминания о тихих вечерах, проведенных в объятиях той, кому принадлежали эти слова, появляются вспышкой и сразу же гаснут. Их смывает волной внезапного, по-странному тёплого любопытства, когда парень фыркает в ответ на шутку и на его лице растягивается усмешка. Джисон не дает себе времени на размышления. Вместо этого подхватывает свой рюкзак, оживляясь, вытаскивает из него чуть помятый ваучер и встаёт. — Раз ты проснулся, как насчет перекусить? Пошли поищем, где мы можем использовать эту штуку? В ответ ему кивают. Парень поправляет волосы и рубашку, приводя себя в порядок, и тоже тянется за своим рюкзаком. — Да, идём. Довольно забавно, что поиски выходят больше похожими на квест, потому что мест, которые готовы принять ваучер, выданный их авиакомпанией, оказывается не так уж много. К тому времени, когда они находят подходящее непритязательное кафе в углу терминала, Джисон еле сдерживается, чтобы не начать сердито ворчать. Спасает только то, что блюда в меню оказываются довольно неплохими, а в самом заведении слишком приятно пахнет кофе и выпечкой. Сумма, на которую рассчитан ваучер, покрывает обед из двух блюд. И несмотря на то, что порции кажутся довольно большими и сытными, Джисон всё равно предлагает купить для них кофе после. Потому, что запах обещает что-то действительно вкусное и потому, что хочется увидеть улыбку на чужом красивом лице еще раз. — Не подумал бы, что ты любишь холодный американо. Еще и без сиропов, — говорит парень, когда они выходят из кафе. Он держит в руках стакан со своим горячим ванильным латте, на котором бариста нарисовала милую кошачью мордочку. На стакане Джисона нарисован хомяк и в глубине души он хихикает от того, что девушка не спросила их имен, но всё равно передала их шарм, нарисовав животных, которые так сильно похожи на них обоих. Даже если это вышло случайно, это кажется милым. — Почему? — хмыкает он, отпивая горькую ледяную жидкость сквозь трубочку. — Ну, ты выглядишь мягким и сладким, — парень запинается и сразу же поправляет сам себя. — То есть… Я имею ввиду, как кто-то, кто пьет приторный раф с кучей сливок и сиропа. — Как кто-то, вроде тебя? — усмехается Джисон отвечая, и в его плечо тут же прилетает толчок чужим плечом. — Если честно, когда я жил с родителями, я часто пил такое. Там недалеко от дома есть классная кофейня, она называется “Кофе Момо”. Миленько, но звучит немного глупо, как по мне. Он вздыхает, вспоминая симпатичную вывеску и всегда приветливого добродушного парня на кассе, белого кота, спавшего в плетёной лежанке на большом подоконнике. Чужие карие глаза горят любопытством, но парень ждёт, пока Джисон продолжит. — У них был фирменный капучино со сливками и персиковым сиропом. Ну знаешь, момо, персики… — Японский антураж, да? — Ага. Так вот, это очень сладкий кофе, но очень нежный. Он мне очень нравился. — Ну и… Так и почему ты перешел на американо? Не осуждаю твой вкус, но однажды я его попробовал и чуть не выплюнул свой язык от горечи. Джисон выдыхает новый смешок. Черт, да. В первый раз, когда он попробовал американо, он отреагировал точно так же. Еще один глоток освежает, позволяет взять небольшую паузу. Так странно сейчас вспоминать эту нелепую историю. Хан поворачивается, чтобы посмотреть на блондина, и его взгляд задерживается на маленькой родинке, живущей на крыле носа, — красивого, кстати говоря, идеально прямого носа, — и на пухлых розовых губах. Верхняя прижимается к крышечке стакана, мягко вминаясь в поверхность, и вновь отстраняется. Влажный язык собирает капли непослушной сладости, попавшей на плюш губ и задержавшиеся там. Кадык Джисона подпрыгивает в нервном глотке, когда он отмирает, находя себя пялящимся. — Мой тренер из Сиднея сказал мне, что будет сложно прийти в форму, если я продолжу, сейчас будет цитата: “вгонять себя в сахарную кому литрами капучино” и назначил мне что-то типа диеты. Поэтому я начал есть куриную грудку и перешел на эту горькую хрень. Ну и привык потом. — Да ладно, ты только что съел огромную тарелку жирной лапши. Что скажет твой тренер, когда ты вернешься? — спрашивает парень, подшучивая. Что-то внутри снова неприятно скребется острой тоскливой лапой. — Я не вернусь, — отрезает Джисон. Он молчит. Закусывает щеку, теребит ручку рюкзака. Улыбка на чужом лице тоже угасает, после тихого “Оу”. Последние глотки кофе теряются в молчании, стаканчики летят в урну. Джисон благодарен, что парень дал ему немного времени побыть в своих мыслях, запереть их обратно в шкафу неаккуратным клубком и вернуться наружу. — Придется отработать лапшу в зале, когда вернусь в Корею, — в его голосе все еще слышится легкая грусть, но он, как может, старается избавиться от нее. — Не удивлюсь, если ты планируешь сделать пару лишних подходов на мышцы груди. — Что? Почему? — Ну знаешь, из тебя вышла и правда хорошая подушка. Уверен, ты знаешь толк в отработке лапши в зале, — в глазах парня играет озорство, он по-кошачьи прищуривается, — дай мне контакты человека, который помог тебе сделать это, и я выпишу ему благодарность. — Парень вновь смеется и в который раз купол чего-то теплого окутывает их. Джисон театрально прикрывает грудь свободной рукой и наигранно ахает: — Напиши спасибо моей маме, это она постаралась! Приятно, что смех сопровождает их всю дорогу обратно, Джисон давно не ощущал такой легкости, общаясь с кем-то малознакомым. Будто знал этого человека десяток лет, будто они учились вместе в младшей школе, а потом поступили в один университет и жили по-соседству. Это так необычно и так… так приятно. Случайно найти того, кто может понять, рассмешить или дать время на спор с внутренним нытиком. Они рассматривают витрины маленьких аэропортовых магазинчиков с тонной сувениров, которые тянутся на всем пути от кафе до зала ожидания. Джисон рассматривает странные упаковки, по-видимому, жгуче острых снеков, национальные шапочки, магниты и блокноты, выглядывающие со стоек то тут, то там. С обложек журналов, выставленных на продажу, улыбаются идеальные девушки и мужчины, продавая своим фанатам красивую картинку. Несуразная подколка, возникшая в его голове, остается не произнесенной, потому что блондин тянет за рукав, обращая внимание на себя. Он будто светится восторгом изнутри, когда просит притормозить и подождать его. Джисон кивает согласно и послушно ждет. Невольно следит, как парень поправляет рюкзак, скатывающийся с плеча, как подлетают его волосы, когда он быстрыми широкими шагами летит к одному из магазинчиков. Он тычет куда-то пальцем, поправляет волосы, упавшие на лицо, и расплачивается. — Быстро ты, — щебечет Хан сразу же, как парень возвращается. Его запястье оказывается бесцеремонно окольцованным чужими пальцами. Парень приподнимает его руку, разворачивает ладонью вверх и вкладывает что-то черное и мягкое. Он молчит, хлопает ресницами и ждёт реакции Джисона, но выглядит при этом, как довольный кот, притащивший добычу хозяину. Слишком очаровательно для парня. — Что это? — любопытство щекочется и искрится внутри, когда Джисон пялится на свою ладонь. На него в ответ смотрит мягкий черный котенок с огромными глазами, такой же пушистой белой рыбкой в лапах и с кольцом-звёздочкой на цепочке. — Захотелось тоже сделать что-то для тебя. Это за кофе. — Он очень смешной, — Хан вертит брелок в руках и сжимает его щёки несколько раз. Щёчки моментально возвращаются в изначальное положение и кот продолжает смотреть большими глазами. — И милый. Напоминает тебя, — парень засовывает руки в карманы и продолжает идти дальше, и Джисону не остается ничего другого, кроме как пойти следом. — Такой же взъерошенный черныш. Приходится замедлиться, чтобы зацепить звездочку-карабин за петельку на рюкзаке. Теперь брелок висит на нем, покачиваясь с каждым движением. — Но он буквально большеглазый котёнок, как ты, — в два шага догоняет парня Джисон и усмехается, когда тот оборачивается, округлив глаза. — Да ладно, я никогда не поверю, что никто не говорил тебе, что ты похож на кота. Блондин фыркает, его уши в который раз наливаются жаром, — господи, разве можно так часто краснеть? — и, ничего не говоря, он возвращает взгляд в зал ожидания, к которому они успели добраться к этому моменту. Те кресла, что они занимали ранее, давно занял кто-то другой. Свободных мест вообще осталось не так уж много: одно у выхода, одно в самом центре зала, рядом с женщиной, завалившейся на него во сне, и еще парочка у больших панорамных окон. Парень вскидывает голову, и Хан вновь ощущает теплоту чужих пальцев на своем запястье. — Идем! — резко говорит он и тянет за руку. — Вон там. Они спешат, чтобы добраться туда первыми. Прямо как в студенчестве, думает Джисон, как в дни, когда Джинни тащил его за собой ради лучших мест в аудитории. Рюкзак валится, занимая место на полке для сумок, тесня второй точно такой же только серый, сброшенный туда же меньше минуты назад. Кот на брелоке подскакивает, и валится куда-то вбок, привлекая внимание. Джисон смотрит в большие глаза плюшевой игрушки, пока садится, не замечая, как притирается бедром к чужому тёплому бедру. Он не сразу понимает, почему ему кажется, что он о чем-то забыл. Взгляд скользит от одного зеленого глаза к другому, — какой-то вопрос щекочется в мыслях, играет с ним, но не дает словить себя за хвост. Он смотрит на маленькую белую рыбку, — ему кажется, что он вот-вот вспомнит, о чем забыл, — смотрит на пушистый хвост и косолапые задние лапки. Слова вертятся на языке. Как будто есть что-то, что он просто обязан сказать. — Спасибо, кстати, — кажется, вспоминает, вздыхая с облегчением. Только вот почему-то непонятное чувство никуда не уходит. Но чужой недоуменный взгляд уже прожигает его, поэтому он просто отмахивается от навязчивых мыслей и спешит объясниться, — за брелок. — О, да ну брось. — Мне вообще-то правда нравятся коты. Я не мог завести их раньше, так что этот, — он тычет в брелок, — будет первым. — А почему не мог? — в глазах блондина горит такой неподдельный интерес, что это даже как-то согревает сердце. — Ну, это сложно… Я имею в виду, сначала я был недостаточно взрослым. Ну, я так думал. Типа, большая ответственность, если я не справлюсь, то кот не будет счастлив или что-то такое, понимаешь? Парень фыркает насмешливо. — Не смейся, я боялся проебаться! — Джисон толкает чужое бедро своей ногой и только сейчас осознает, что личного пространства между ними осталось не так уж много. И это, почему-то, не ощущается неловким. — А потом, когда переехал в Сидней, были другие причины. М… Не зависящие от меня. Ему не хочется говорить о своей бывшей. Рассказывать об их спорах, о всех доводах, которые приводил Хан, пытаясь уговорить ее. Он даже говорил, что это была бы хорошая тренировка перед родительством, господи, как глупо, он же даже никогда не хотел детей. — Тогда тебе пора выбрать имя этому коту. — О черт, я правда должен? — низкий бархатный смех Джисона раздается в притихшем зале. — Да, давай, — парень старается выглядеть таким серьезным, будто это вопрос жизни и смерти. Но в его глазах искрятся смешинки, а уголки губ подрагивают, норовя растянуться в широкую улыбку. — Назову его Сусу. Парень наклоняет голову, сводя брови к переносице. Он не спрашивает, но по одному его виду легко считывается интерес и замешательство. Он хлопает ресницами часто-часто и вскидывается, будто найдя решение. — Типа Сусуватари? Как у Миядзаки, да? Не понятно, чему Джисон удивлен больше: тому, что этот парень смотрел “Унесенные призраками” или тому, что он так быстро разгадал придуманное им имя. В любом случае, от этого в груди теплится лучистое маленькое солнце, согревая его изнутри. — Поверить не могу, что ты так легко раскрыл мой план, — соглашается Хан под чужое смешное ворчание и произнесенное чуть громче шепота “поверить не могу”. Закат окрашивает небо розовыми и оранжевыми красками, его отблески льются сквозь окна и оседают на чужих щеках и скулах. Лучи путаются в платиновых прядях, не позволяя отвести взгляд. — Моего первого кота зовут Суни, — с теплотой в голосе произносит парень. В этот момент он выглядит почти влюблённым, перебирает пальцами край рубашки, тянет его и приглаживает, расправляя. — Первого? У тебя их несколько? — Да, их трое и… — Все три плюшевые? — перебивает его Хан, хихикая. — Нет, эй! — он выпрямляется и тоже толкает ногу Джисона своим бедром, словно до глубины души оскорблён. — у меня есть настоящие коты! — О, правда? Желание дразниться, возникшее из ниоткуда, плещется где-то внутри груди с таким восторженным восхищением, что кажется будто даже сердце начинает биться чаще. И от собственного желания глупо хихикать и от шутливо-обиженной реакции знакомого, и даже от того, с каким рвением он тянется к своему карману и вытягивает из него телефон. — Подожди, я покажу тебе фото, если ты мне не веришь. И знаешь что? Вы бы понравились друг другу. Потому что они иногда такие же засранцы, как и ты, — аккуратные небольшие пальцы листают снимки в галерее, после чего парень протягивает свой смартфон Хану. — Вот, смотри. На фото крепкая венистая рука зарывается в мягкий мех на кошачьем животике. Джисон должен смотреть на котов: на пухлого рыжего, доверчиво позволяющего гладить себя, на еще одного, такого же рыжего, но улегшегося где-то позади на диване хлебной буханкой, поджав лапы, и на серого, смешно вылизывающего шерсть. Но Джисон пялится на руку — ту же самую, сильную и красивую, что сейчас расслабленно держит перед ним телефон. Пялится и гулко сглатывает. — Видишь? — парень придвигается ближе, вжимаясь плечом в плечо Джисона, чтобы наклониться и тоже увидеть экран смартфона. — Там есть еще фото. Изящный палец вновь скользит по экрану, смахивая изображение, заменяя его новым. На нём три кота свернулись в уютные клубочки; еще одно — три кота лежат толстенькими батонами; еще одно — рыжий кот с большим белым пятном на носу, — смотри, вот это Суни, — в шапочке с заячьими ушками; ещё одно — серый кот недовольно морщит морду, — вот это Дори, — у него тоже белое пятнышко рядом с носом; еще одно — другой рыжий кот, — а это Дуни, он не любит фоткаться, — в колпаке санты. И ещё одно — парень, такой домашний и взъерошенный, обнимает кота, жмет его к себе и… ещё фото, и еще, и ещё… Сердце, колотящееся в восхищении, замирает, когда Джисон чувствует чужое горячее дыхание на своей щеке. Они так чертовски близко. По затылку пробегают мурашки, спускаясь вниз по позвоночнику к талии. Он коротко вздрагивает всем телом, надеясь, что парень не заметил странной реакции, поворачивается, шепчет на выдохе, совсем тихо: — Вау. Что именно “вау”, Джисон не уверен. Вау — явно счастливые коты, вау — искренняя любовь этого парня к ним, или вау — он сам, красивый на той фотографии и красивый прямо сейчас, сидящий так близко к нему? Джисон не определился. Блондин поворачивается к нему тоже. Скользит взглядом по лицу обжигающе осязаемо, и время будто замедляется, становясь похожим на загустевший приторный мёд. Джисон облизывает губы, — видит бог, это вышло не специально, он не отдавал себе отчет в этот момент, — и парень хлопает ресницами, отодвигаясь. Всё вокруг отмирает. Дышать становится легче. — Они хорошенькие, да? — пухлые губы, секунду назад находившиеся так близко, растягиваются в непринужденную улыбку, и парень убирает телефон. — Хорошенькие, да, — кивает Хан, отвечая. — У тебя много общего с твоими котами. — Мм, ещё бы. Они мои братья. Смешок слетает с губ Джисона, он даже не планировал его сдерживать. Ему хочется сказать какой этот парень очаровательный, милый, забавный и странный, но он не говорит. Просто улыбается так широко как может, щурится и искрится смехом. — Что? Почему ты смеешься? Мы почти родня, они самые счастливые коты в Корее. — Я верю тебе, кошачий папа, я почти завидую твоим котам. Ответа Джисон так и не получает, потому что их разговор прерывает, поднадоевшая за время ожидания, мелодия, на которую они не обратили бы внимания, если бы после неё не был назван номер их рейса. Гнусавый голос объявляет посадку на нескольких языках, подгоняя их скорее собраться и встать в очередь из таких же, дождавшихся вылета, пассажиров. Часы, появившиеся на заставке его телефона, подтверждают, что никакой ошибки нет, и совсем скоро он вернется в Корею. Только от этого почему-то немного печально. Парень хлопает себя по бедру и встает, смешно крякая. Он тянется за своим рюкзаком, подхватывая заодно и рюкзак Джисона, вынуждая отмахнуться от невнятной мысли. Черный пушистый котенок толкается в спину, когда Джисон закидывает свою сумку на плечо, и от этого толчка снова становится всего на капельку, но теплее. — Идем, — настаивает блондин, — у меня место ближе к носу, кажется двадцать первое. Твои места далеко? Немного мятый посадочный талон оказывается в руке раньше, чем Джисон задумывается об этом. Он пробегает глазами по тексту и вздыхает разочарованно: — М, черт у меня пятьдесят четвертое. — Надеюсь тебя не укачивает, в хвосте иногда потряхивает — хихикает парень, оглядываясь. Они шагают сквозь поток людей, обгоняя их, направляясь к своему гейту. Образовавшаяся очередь больше похожа на толпу. Все торопятся занять свои места, чтобы поскорее оказаться дома. Пик суеты настигает их у трапа, когда Джисон спиной ощущает чужую подкачанную грудь, от того, что блондина толкают и ему ничего не остается, кроме как прижаться. Перед Джисоном остается всего пара людей в очереди, когда горячий смешок опаляет его ухо. Плечо сжимают в поддерживающем жесте, и парень шепчет где-то возле виска: — Хорошего полета, Джисон. — И тебе, — говорит он в ответ, смутно задумываясь, как обратиться к парню. Стюардесса здоровается, обращая на себя внимание, просит показать посадочный талон, и Хан спешит, чтобы не задерживать и без того нервничающих людей. Все идет как обычно, девушка улыбчиво кивает, поясняет с какой стороны его место, Хан лавирует между людей к своему почти последнему ряду, закидывает рюкзак в багажный отсек, пристегивается. Ему на душе хорошо. Скоро он увидит родителей. Загорается табло, стюарды просят поднять шторки иллюминаторов. Впереди их ждёт четыре часа полёта.

***

Когда самолет наконец приземляется, время в Сеуле пересекает отметку полуночи. Люди, уставшие и спешащие вырваться из тесного самолёта, набиваются в проходе ещё до оповещения о начале высадки. И давка становится только хуже, когда по громкоговорителю сообщают о выходах в хвосте и в носу салона, от чего части людей приходится разворачиваться, толкаясь и ворча. Среди суматохи и стены выходящих людей, Джисон не может разглядеть светлую макушку. Парень должен выходить с другого выхода, поэтому он не будет слишком удивлен, если тот уже успел добраться до здания аэропорта. К лентам выдачи багажа Джисон приходит одним из последних. Он шарит взглядом по чужим лицам, пытаясь найти единственное знакомое. Но его нигде нет. К горлу подступает неприятное чувство похожее на тревогу. Нога отстукивает по полу нервную чечетку, — ну же, где ты? — пальцы напряженно играют друг с другом, растирая нервную дрожь и вдавливая костяшки, заставляя их щелкать. Хочется скорее забрать свои чемоданы и выбежать туда, где обычно стоит толпа встречающих. Быть может он там. Может он ждёт его. Они ведь даже не попрощались. Черт. Лента начинает заполняться багажом. Черная сумка, еще одна, мятная и серая, ещё и ещё. Каждый новый чемодан медленно выползает и ждёт своего хозяина. Но каждый из них — не Джисона. Гул разговоров постепенно стихает и к моменту, когда Хан наконец стягивает с ленты свои чемоданы, его окружают не больше двух десятков человек. Почти столько же людей рассредоточены в зале у выхода и чуть меньше ждут свои такси на улице. Ни один из них — не он. Не он. Не милый парень с проницательным взглядом, с тремя родинками под ухом, со стёртыми до бела стикерами на чехле смартфона. Рюкзак скатывается с плеча, и от чего-то Джисон не останавливает его, вместо этого скидывает с руки и ставит поверх чемодана. Черный пушистый котенок шлёпается о ручку и возвращается обратно. Он смотрит на него. На эти глупые большие глаза и забавную белую рыбку. Игрушечный брелок пялится на него в ответ. Этот парень подарил его, это было мило. Ничего страшного, всегда ведь можно попробовать найти его в соц сетях, верно? Этот парень… Как же он представился… Осознание накатывает неминуемой разрушительной волной, потому что мысль, которая витала где-то на задворках сознания все это время, наконец формируется во что-то почти осязаемое. В ушах шумит с такой силой, что это больше похоже на оглушительный гул. Он… Блять. Этот парень… Джисон не знает, как его зовут. Джисон. Не спросил. Как его зовут. У него нет ни его контактов, ни адреса, ни страницы в соц сетях, ни, — черт подери, — имени. Он останется всего лишь воспоминанием, скорее всего навсегда. Тёплым и уютным, ребячливо-игривым безымянным воспоминанием. И Джисон никогда его не найдёт. Приложение на телефоне оповещает о скором ночном автобусе до Тэгу, отметая любую возможность проверить аэропорт еще раз: следующий автобус будет только рано утром. Он зачесывает пятернёй растрепавшиеся волосы, сглатывает густой комок слюны и выдыхает, стараясь убедить себя, что ничего особенного не потерял. В конце концов, они ничего не обещали друг другу, просто скрасили время пересадки неплохой компанией. Да. Автобусная остановка встречает его пронизывающим ветром и ознобом, за последние пять лет Джисон порядком отвык от такого холода. Он кутается в кофту, все это время ждущую своего часа в рюкзаке, закуривает и вновь смотрит на брелок. Как же всё это глупо. Автобус, практически пустой в такое время, не заставляет себя долго ждать: он подъезжает минута в минуту, как и обещало приложение, и замирает на десяток минут, дожидаясь пока Джисон избавится от окурка и выберет место поудобнее. Холодное стекло, к которому Хан прижался лбом сразу же, едва сев и надев наушники, отрезвляет. Пальцы и волосы пахнут сигаретным дымом, во рту привычная горечь. Горько от никотина и горько от собственной глупости. Плейлист подбрасывает какое-то романтично-меланхоличное инди, ночные огни Сеула, пролетающие за окном, со временем тускнеют, и за темнотой улицы Джисон видит свое отражение. Он выглядит уставшим. Чувствует себя он тоже уставшим и, быть может, немного опустошенным, потому что еще пару часов назад всё было хорошо и уютно, а теперь стало снова одиноко. Кажется, даже хуже, чем в последние месяцы в Сиднее. В попытке успокоиться, он тянет рукава мягкой кофты вниз так сильно, что неприкрытыми остаются лишь кончики пальцев. Так будет теплее, пожалуй. Ничего страшного. Скоро он увидит маму и отца, они позавтракают чем-то вкусным, — мама не умеет готовить по-другому, — поговорят о том и об этом, отец позовет его копаться в гараже, потому что их старенький форд отживает свое, — мама рассказывала об этом пару недель назад, — и ему полегчает. Он кивает сам себе и выдыхает, таков был план с самого начала, таким он и остался, и появление неожиданной переменной никак не повлияет на результат. В конце концов, он взрослый мальчик, нет смысла так драматизировать. Автобус урчит, останавливаясь в своем конечном пункте, когда небо окрашивается леденцово-розовым рассветом. Шея ноет от того, в каком неудобном положении он дремал все эти долгие часы. Воздух кажется еще более холодным, чем был ночью. Зябко. Отец помогает погрузить сумки в багажник, мама треплет и без того лохматые волосы, ворчит по-доброму что-то о том, что Джисон легко одет и непременно заболеет. Хочется покрепче обнять их обоих. А ещё покурить и завалиться в удобную постель, поспать часов четырнадцать, до того глубоко усталость пробралась в его кости. Уголки губ вздрагивают в трогательной улыбке, когда он сгребает родителей в охапку, не дожидаясь возвращения домой. Он помнит своих родителей вот такими: заботливыми и понимающими, и это именно то, чего ему не хватало, чтобы почувствовать себя немного лучше. За пять лет город изменился, но не настолько сильно, чтобы не узнавать любимые улицы. Странное чувство ностальгии теплится в груди, пока они с родителями возвращаются домой под песни восьмидесятых. Напоминает детство. То, как пахнет в квартире родителей, тоже напоминает детство: отцовский парфюм, апельсины, которые он обожает и мамин суп, приготовленный на завтрак. Джисону здесь правда хорошо. Даже несмотря на то, что его комната стала совсем не похожа на ту, какой была раньше. Он не может винить в этом родителей, было бы хуже, если бы пришлось вернуться в законсервированное пыльное помещение, которое выдавало бы то, насколько отчаянно по нему скучали все это время. Он скользит глазами по светлым обоям, — раньше здесь висели постеры рок групп;по новому комоду и гостевой кровати, которая наверняка использовалась довольно редко; по шторам, обрамляющим окно. Вид из окна — единственное, что осталось неизменным. Джисон приоткрывает фрамугу, запуская прохладный воздух в помещение, как делал всегда, решая покурить. Он поджигает сигарету и, почему-то, вспоминает совсем не те сотни моментов, когда его ругала мать в студенческие годы за курение, и не то, как бывшая девушка воровала его сигареты, когда они только начали встречаться. В памяти всплывает парень из аэропорта, с его озорным взглядом и просьбой не шутить о том, что он танцор. Джисон так и не придумал шутку тогда. Да и сейчас плохо выходит, хотя хотелось бы быть остроумным парнем, чтобы запомниться парню так же, как тот врезался в память самого Джисона. За кухонным столом его уже ждут. Родители стараются не давить расспросами, и он благодарен и за это тоже. Мама рассказывает о планах на день, о воспитательнице, с которой иногда работает вместе, о паре детей, которые оказались более шкодливыми, чем были дети в прошлых группах. — Мам, — перебивает ее болтовню Джисон, решаясь наконец рассказать обо всём. Женщина замолкает, но он не может подобрать нужных слов, чтобы продолжить. — Как Сидней? — приходит на помощь отец. — Сидней хорошо. Там сейчас жарко. Когда я уезжал, миссис Кларк даже перестала надевать на свою собаку смешные кофточки. Родители кивают, но вопросов больше не следует, они просто дают ему время собраться с мыслями. Тишину в маленькой кухне нарушает стук столовых приборов и едва слышный звук, который издает его нервно трясущаяся нога. — Да, м. В общем, мы с… ну, мы расстались, — Джисон, потупив взгляд в тарелку и ковыряясь в рисе, закусывает щеку. Потом выдыхает болезненную усмешку, и наконец смотрит во встревоженные глаза родителей. — Точнее меня бросили, вообще-то. Какое-то время назад. — Ох, Сони… — голос мамы тихий и наполненный беспокойством. Её маленькая женская рука накрывает руку Джисона в жесте поддержки. — Она нашла кого-то, с кем была счастливее… — слишком вдаваться в подробности не хочется, но незнание точной причины наверняка бы терзало близких, так что он объясняется еще до того, как будет задан неизбежный вопрос. Он не рассказывает, как тяжело ему было, потому что уверен: родители и без того это понимают. — Так что ну… Попробую начать всё с начала. Нахмуренное лицо женщины не сулит ничего хорошего. Конечно, она не могла не оскорбиться, ее сына по-сути предали. — Как ты себя чувствуешь сейчас? — участливо спрашивает отец, не дав матери возможности выругаться на эмоциях. — Ну, я думаю… Думаю мне нужно еще немного времени. Но я здесь, так что все будет хорошо, да? Неожиданным оказывается то, что эти слова, призванные успокоить переживания родителей, совсем не кажутся ему фальшивыми. Похоже, что он, сам того не осознавая, уже начал отпускать произошедшее. И это несколько пугает: всего сутки назад он чувствовал себя по-другому. Хуже. Возможно, причина в том, что рядом с родителями он больше не чувствует себя настолько одиноко. Или так влияет на него Тэгу. Или, быть может, дело в том незнакомце. О последнем Джисон решает не думать, раз уж он пообещал себе не быть слишком драматичным. Вряд-ли эти шесть часов могли что-то изменить, он ведь не в мелодраме. Наступившей ночью, утопая под теплым одеялом Джисон понимает ещё кое-что важное: следующего пункта в плане “как начать всё с начала” у него попросту нет. Когда он решился сбежать, он не слишком раздумывал, как собирается приходить в норму: между пунктами “вернуться и пожить у родителей” и “всё наладилось” — чистый лист. Поэтому он импровизирует: плывёт по течению, вливаясь в новую-старую рутину, спит ровно столько, чтобы чувствовать себя отдохнувшим, помогает по дому, старается относиться к быстро пролетающим дням, как к длительному отпуску. Он наконец находит время на те книги, что привёз с собой, заполняя выдуманными сюжетами пустоту в груди. Только вот эта самая пустота от чего-то не уменьшается, а чувство подавленности ходит за ним по пятам, даже не пытаясь маскироваться. Конечно, Джисон не ждал, что переезд моментально излечит его и всё исправит. Но каждый раз, когда взгляд случайно падает на пушистый черный брелок, ему докучают назойливые мысли. Спустя несколько недель после возвращения, взгляд цепляется за золотое тиснение книги, купленной в аэропорту. Горло колюче сжимается и в носу щиплет, будто он вот-вот расплачется. Он проглатывает болючий ком нахлынувшей тоски и хрустит корешком, ныряя в сюжет. Сосредоточиться получается с трудом, потому что он неосознанно ждет подвоха от этой истории: одновременно боится и надеется, что та шутка, брошенная незнакомцем в аэропорту, окажется не шуткой вовсе. Когда последняя глава раскрывает все карты, Джисон тихо посмеивается, но этот смех пронизан грустью воспоминаний. Он бы хотел рассказать тому парню, насколько близок он был, когда шутил о финале. Наверняка тот бы удивился, зависнув на секунду и приоткрыв в неверии рот, оголив чуть кривой резец. А после обязательно тихо рассмеялся бы. Потому что клише с убийцей-дворецким не так уж сильно отличается от его предположения. Книга возвращается на полку, заполняя ожидающее её пустое пространство. У Джисона же вновь вернуться к своей повседневности не получается: пустота в его груди разрастается, память услужливо подкидывает картинки недалекого прошлого, по которому он не должен тосковать. Но тоскует. По улыбке и ни к чему не обязывающей болтовне, по протяжному “а-а”, выдыхаемому по окончании заразительного смеха, по мелочам, которые он, казалось бы, не замечал, но отчего-то запомнил. И это не проходит. Ни к выходным, ни спустя две недели. Свербящее чувство беспокойной кошкой мечется в груди, не может улечься. Он хотел бы поговорить с тем парнем ещё раз, хотел бы провести с ним время или хотя-бы просто увидеть. Но Джисон не знает, как найти его, и ни один из пришедших в голову вариантов не кажется рабочим. Потому что для любого из них недостаточно “у него есть друг в Сиднее” и “у него красивые руки”. Господи, какой же он дурак, как он мог узнать десяток незначительных мелочей, но не задать самый простой, блять, обязательный при знакомстве вопрос? Эти мысли, сначала редкие и мимолётные, возникают всё чаще, становятся более назойливыми и отчаянными. И когда вместо умиротворения, которое Джисон обычно получает во время прогулки по парку, он ловит себя на том, что вглядывается в лица прохожих, надеясь встретиться со знакомым, по-кошачьему завораживающим взглядом, он решает, что пора развеяться, сменить спокойную домашнюю обстановку хотя бы на вечер и, может, завести новые знакомства. А если нет, то просто увидеться и выпить со старым другом — тоже хорошая идея. Бар, в котором Джисон не бывал до своего переезда, встречает его неоновой вывеской с розовым фламинго и приглушенной музыкой. Он протискивается сквозь толпу людей, — стоило ожидать, что в вечер пятницы, хорошее заведение не может быть пустым, — и ищет взглядом нужный ему столик, где его должен ждать друг. Здесь пахнет алкоголем, сладким дымом и почему-то кофе. На кирпичных стенах рассыпаны постеры из фильмов нулевых и десятки полароидных снимков. Музыканты на небольшой сцене играют знакомую Джисону с юности музыку, делая это место еще более атмосферным. Нужный столик находится в углу, знакомая тёмная макушка покачивается в такт мелодии, и Джисон чувствует, как немного расслабляется, — Чанбин почти не изменился. — Хей, на фото ты не выглядишь такой машиной, — шутит Джисон подходя, и ловит смущенную дружескую улыбку. Он расслабленно садится на вельветовое кресло и ладони встречаются с холодной деревянной столешницей, — он ловит себя на том, что начинает барабанить по ней пальцами и убирает руки на колени. — М-м, кто бы говорил, Хан Джисон, — парирует друг. Он протягивает Джисону бутылку, прикрытую сорванной крышкой. — Я заказал нам по пиву, надеюсь ты всё ещё пьешь светлое. — Я тоже надеюсь, — отвечает немного неловко. Он сталкивается с непониманием на чужом лице и спешит пояснить, — я почти не выбирался в такие места в Сиднее из-за работы, кажется, даже забыл какое оно на вкус. Чанбин кивает с пониманием и между ними повисает тишина. Она некомфортная, немного неловкая, будто каждый из них не знает, как продолжить разговор. От ощущения, что в компании с некогда самым близким другом неуютно, Джисон неосознанно начинает потряхивать ногой, пытаясь избавиться от тревоги. Он собирает большим пальцем холодные капли конденсата, выступившие на бутылке, и делает глоток. С тем парнем в Гонконге так не было. С ним было сразу хорошо. — Не так уж плохо на вкус, — он отгоняет непрошенную мысль, возобновляя диалог. — Как родители? — осторожно начинает друг. — Я так удивился, когда ты позвал выпить, я думал что-то случилось, — Бин вскидывает руками и Джисон хихикает, от того, что наконец узнает своего друга. — Мы не переписывались сколько? Пару месяцев? Я даже не знал, что ты в Корее! — Многое успело измениться за пару месяцев… Джисон тупит взгляд и ковыряет пальцем этикетку, затем вздыхает и рассказывает всё, даже вскользь упоминает короткое знакомство в аэропорту. Чанбин кивает, удивляется, ворчит матерясь и заказывает ещё пиво. — Ты меня извини, конечно, но она поступила как мразь, — не сдерживается он, и Джисон кривится от такой прямолинейности. — Хорошо, что вы договорились повременить с рождением детей. — Кто знает. Может, она из-за этого и нашла кого-то другого. Того, кто хотел бы с ней настоящую семью, — неожиданно для себя Джисон приходит к пониманию, что это больше не ранит его. Немного обижает, но не делает больно. Как будто он, сам того не замечая, отпустил её. — Не оправдывай её, она могла закончить ваши отношения до того, как запрыгнула на другого мужика у тебя за спиной, — Чанбин хмурится, и Хан просто пожимает плечами, не желая развивать эту тему. Он отставляет уже пустую бутылку на край стола и делает большой глоток из новой. Холодное пиво немного горчит, но эта горечь приятная и успокаивающая. Боковым зрением он замечает пепельно-белые волосы, мелькнувшие у барной стойки, и резко поворачивается, чуть было не сбив локтем пустую бутылку. Бутылка немного покачивается и стучит по столу толстым дном, выпрямляясь. Джисон судорожно переводит взгляд между людьми, выискивая светлую макушку. В какой-то момент ему даже кажется, что стук его обнадёженного сердца звучит даже громче, чем музыка. Требуется несколько минут, чтобы найти этого человека. У него крепкая спина, обтянутая белой майкой и действительно обесцвеченные волосы. Волосы хоть и короткие, но на макушке всё равно собран небольшой пучок, будто волосы немного отросли и начали мешать. Его обнимает симпатичная девушка и что-то шепчет на ухо. Разогнавшееся сердце спотыкается, пропуская удар на мгновение, а затем парень оборачивается. И Джисон понимает — это не он. Не тот, кого он искал. Глупо было надеяться встретить того человека здесь, он ведь даже не из Тэгу. Что ему делать здесь? — Джи? — окликает его Чанбин, — Чего ты? — Сорри, обознался, — неловко улыбается, возвращаясь к их болтовне. — Расскажи лучше, как сам? Как там та девушка, о которой ты писал? Кажется Суа? — О, ну она в норме, но мы типа разошлись тоже, — он хмыкает и чешет затылок. — Но знаешь, там сразу было понятно, что мы не сходимся характерами, так что нам хватило пару недель, чтобы разбежаться и остаться друзьями. — Оу. Мне жаль, что ничего не вышло, вы вроде хорошо смотрелись вместе, — вздыхает Джисон, вспоминая пару фото в соц. сетях друга. Он смотрит, как Чанбин покачивает бутылкой, заставляя пиво внутри скручиваться маленькой центрифугой и надеется, что его ответ звучал не слишком натянутым. Расстаться на хорошей ноте, не успев причинить друг другу боли — непозволительная роскошь для Джисона, он даже немного по-доброму завидует. Чанбин хмыкает и застенчиво тупит взгляд: — Да всё в порядке вообще-то. Я недавно встретил кое-кого, — он допивает свое пиво и слегка морщит нос. Выглядит таким очарованным, каким Джисон не видел его со студенческих времён. — Она очень милая. Я познакомлю вас как-нибудь, ты же пока не планируешь уезжать? — М-м, пока не планирую, — Джисон отрицательно качает головой. Он задумывается на секунду, несколько глупых идей возникают во все еще взбудораженном надеждой, пьяном от алкоголя сознании, и он продолжает, отчего-то запинаясь, —м-может быть съезжу в Сеул ненадолго. — Не думал поискать там работу? Несколько из наших толковых ребят переманили Сеульские компании. Зарплаты повыше и условия тоже, ну ты и сам понимаешь. Джисон пожимает плечами: — Я пока не думал об этом. Может позже, когда немного приду в себя и, — он хмыкает, — когда будут заканчиваться деньги. В любом случае, не сейчас. — Да, понимаю… Друг отвлекается на официантку, чтобы заказать еще пива и каких-то до жути солёных закусок. Сложно объяснить, почему Джисону хочется закурить именно сейчас, но он чувствует, что это могло бы немного притупить разбушевавшееся желание сорваться с места, уехать в другой город ближайшим экспрессом и пытаться… Что сделать? Найти незнакомца в огромном городе? Господи… Глубоко вздохнув, он вытаскивает из кармана пачку и просит принести пепельницу. — Сам не думал? — возвращается к разговору, выдыхая горечь сигаретного дыма. — Думал, конечно. Но у меня такой пиздец в фирме сейчас, что… Ну не могу их бросить. Поставлю на ноги всё и может потом, — он откидывается на мягкую спинку своего кресла и снова улыбается, — к тому же мы только начали встречаться с Йерим, и я бы… Ну, типа очень хочу, чтобы всё получилось. Может потом переедем вместе. — Ты такой ответственный и такой влюблённый, фу, — Смеется Джисон, стряхивая пепел. Он вспоминает себя в прошлом, когда получил оффер на работу в Сиднее и переживал, что не успевшие толком начаться отношения, могут из-за этого разрушиться. Еще месяц назад, когда он думал об этом периоде, он жалел, что она не ушла от него ещё в тот момент. Сейчас внутри ничего кроме тянущей пустоты. Чанбин полупьяно смеется в ответ, отвлекая от гнетущих мыслей, и уводит тему, вспоминая об их общем знакомом. — Ты помнишь Сынмина? Он недавно женился. — М-м. Конечно, Джисон помнит Сынмина. Из-за него он впервые подрался на территории университета и из-за него же когда-то начал курить. И впервые напился после расставания, тоже из-за него. — Он настолько очевидный гетеро, боже, как ты вообще умудрился уговорить его тогда попробовать с тобой отношения? — продолжает пьяно хихикать друг. Это не самый любимый этап жизни Хана, иногда он вспоминает те дни перед сном и его начинает подташнивать от собственной наивности. — Наверное ему стало меня жаль, — он хмыкает. Лёгкое опьянение развязывает язык, обнажая вещи, которые хочется стереть из жизни или вернуться и прожить по-другому. Чанбин что-то невнятно ворчит в ответ, но Хан не слушает. Он стучит пальцами по поверхности стола и продолжает, — да ладно, тебе тоже меня было жаль тогда. — Ты, конечно, выглядел как испуганный оленёнок, потерявший мамку, но я тебя не жалел. С какого бы хуя мне это делать? — Ты простил меня всего через неделю. На твоем месте я бы психовал гораздо дольше. — Да нихрена. Я, конечно, пиздец как обижен был, потому что ты совсем тупой, раз подумал, что я тебя буду осуждать за влюбленность в парня или че там у тебя с Сынмином было, — Чанбин хмурится и надувает губы. — Но ты, типа, мой лучший друг. Кем бы я был, если бы отвернулся от тебя? — Очевидно, ты был бы придурком, — шутит Джисон и они легко смеются, когда Чанбин искренне соглашается. Они говорят весь оставшийся вечер, перебрасываясь шутками и историями. Алкоголь, — спасибо ему большое, — помогает расслабиться и раскрепоститься, почувствовать ту близость, которая успела остыть за прошедшие пять лет и, что самое потрясающее, к концу вечера Джисон чувствует себя отдохнувшим и отключившимся от проблем. Хан замечает, как быстро пролетело время, только когда официантка приносит счет, сообщая, что бар готовится к закрытию, а соседние столики начинают пустеть. Он провожает взглядом уходящих и посмеивается с осоловело улыбающегося друга, порывающегося оплатить за всё в одиночку. Ещё немного и друг, как обычно, начнет клевать носом. Холодный декабрьский воздух помогает Джисону протрезветь, но совсем немного. Ровно настолько, чтобы спокойно дождаться такси и уговорить Чанбина, который очевидно более пьян, отвезти его домой. Чанбин хороший друг. Он заботливый и мягкий, как большой плюшевый медведь. Он вваливается на заднее сидение машины, утягивая Джисона за собой и лезет обнимать его, со всей своей пьяной искренностью. — Я так рад что мы снова можем видеться, Джи! Я пиздец… Я вот… — бормочет он заплетающимся языком, — я так скучал по тебе, ты вот не представляешь даже, наверное… Благодарность согревает Хана изнутри, и он легко похлопывает друга по плечу, тихонько поддакивая: — Я тоже рад, Бин. Я тоже скучал. — Мы должны будем встретиться еще, — бормочет друг куда-то в плечо Джисона, расплющивая щёку об его куртку. — Обязательно, — уговаривает его Хан. — М-м, и я познакомлю тебя с Йерим… Она знаешь, она правда такая хорошая и… — парень вздыхает сонно, — и у нее такие пухлые губы… Она… Она так хорошо целуется, Джисон… Мне кажется я уже так её… люблю… — он шепчет последние слова еле слышно, на выдохе, и проваливается в короткий сон. — Хорошо, Бин… —шепчет в ответ Джисон, хотя это не имеет никакого смысла, потому что друг его уже не слышит. Он сглатывает тугой комок, но это не помогает избавиться от противного колющего ощущения глубоко в горле. Тяжесть, которую он ощущает своим плечом, согревает, но вместе с тем напоминает о другом человеке, и от этого ещё хуже. Джисон смотрит на уснувшего друга, чьи темные жесткие завитки волос колят в шею, на его подрагивающие во сне ресницы и маленький причмокивающий рот, на пьяный румянец и хочет расплакаться. Это не тот человек, которого он хочет видеть, которому хочет позволить спать на своём плече. У того человека светлые волосы и родинка на крыле носа. Он милый и до боли очаровательный. И… Джисон зажмуривается. Нужно прекратить. За окном мелькают огни города, в их машине играет ненавязчивая баллада какой-то женской айдол-группы. Он старается ни о чем не думать, постоянно одергивая себя, до тех пор пока не приходит время проводить друга к двери его квартиры. И потом тоже, когда он возвращается в квартиру родителей, кланяясь отцу в извинении за позднее возвращение, когда принимает быстрый душ, стараясь смыть с себя наваждение, когда курит, меняя свои горячие выдохи на холодный воздух из приоткрытого окна. И когда он тонет в своей кровати, сопротивляться мыслям больше не получается. Ему не спится. Он немного пьян и совершенно не может отключить свою голову. Тот парень в баре, если бы он оказался тем самым его незнакомцем, был бы Джисон рад? Или грудь прорезало бы болью от того, что у него кто-то появился, и этот кто-то — не Джисон? И с чего бы Джисону вообще чувствовать всё это? А Чанбин почти не изменился, да. Такой же плюшевый, каким и был и напивается так же легко и… ну, у него новая девушка, хах. С пухлыми губами, м. У того парня тоже пухлые губы, особенно верхняя. Красивые до чертиков. Джисон задумывается, вспоминает как эти самые губы прижимались к стаканчику кофе, как влажный язык появлялся в уголке рта и собирал сладкую кофейную пену. Джисон проводит двумя пальцами по своим собственным губам, обжигая подушечки горячим выдохом. Его нижняя губа немного пухлее, чем у того парня. Наверное, если бы они целовались, то собирались бы в идеальный пазл. Фантазия подкидывает картинку, от которой сердце больно сжимается и жжет. Ему нестерпимо сильно хочется узнать, какие у этого парня губы на вкус. Такие ли они мягкие, какими выглядели в тот день? Хан старается как можно скорее отмахнуться от навязчивых мыслей. Вместо этого он вытаскивает из-под подушки телефон и пялится в ленту рекомендаций, стараясь отвлечься. А потом находит себя открывающим поисковую строку Инстаграма. Он вбивает запросы, перебирая варианты: “Хореограф Сеул” и “Хореограф Кимпхо”, “Студия танцев” и даже “Суни”, — единственная кличка, которую он запомнил, — но это не приносит результатов. Телефон со злостью впечатывается в подушку сильной рукой, потому что сотни просмотренных фотографий не дают никакого результата. На них другие люди. Они танцуют, улыбаются, живут свои счастливые жизни. Ни на одной из этих фотографий нет того, кого Джисон ищет. И от этой безысходности хочется закричать, но из горла вырывается только сиплый, сдавленный выдох. Они провели вместе меньше десяти часов, так почему Джисон так сильно хочет увидеть этого человека вновь? Что со мной не так? Какого черта? Что мне делать? Вопросы остаются без ответа, и в эту ночь он почти не спит: ворочается, снова и снова тянется к телефону, открывая страницу поиска, снова отбрасывает его, не добившись результата. В нём вскипает отчаяние, от которого становится дурно, тошнота скручивает желудок. Короткий беспокойный сон накатывает лишь тогда, когда он выматывает себя окончательно и отключается, наконец провалившись в забытье на несколько часов. Утреннее солнце, цепкими лапами, вырывает его в серый зимний день, и Джисон сдается, потому что уснуть снова уже точно не выйдет. Он даже не расчесывает свою спутанную копну волос, собравшуюся в нелепое гнездо за ночь. С кухни пахнет чем-то сладким, а в гостиной, куда по наитию шлёпает босыми ногами Джисон, слышится приглушенный голос мамы. Хан замирает в дверях, прислонившись к косяку и устало вздыхает. Женщина расслабленно сидит на их старом диване, одетая в свой домашний цветастый халат и что-то тихонько напевает. С экрана телевизора щебечет какая-то романтическая дорама, когда Джисон садится рядом с мамой. Он ждет минутку, а потом укладывает голову ей на колени, как делал в старшей школе, когда держать в себе проблемы было уже невозможно, — поджимает ноги, прячет ладони в теплоту между бёдер, обтянутых в домашние выцветшие шорты, и замирает. Нежное поглаживание маминой руки по волосам успокаивает, как и раньше. Он уже давно взрослый мужчина, но не для неё. — Что случилось, Джисон-и? — её голос ласковый и тихий, в нем словно скрывается всё спокойствие этого мира. — Мам, я такой глупый, — шепчет Джисон и сжимается всем телом ещё сильнее, стараясь уменьшиться. Когда ему было семнадцать, он начал точно так же. Тогда он был на грани паники, он много думал о своем однокласснике, и это пугало. Пугало, что глупое сердце стучит не из-за девушки, что это не нормально и неправильно, что он какой-то не такой. Он даже не думал, что мама может не принять его, потому что он тогда и сам не успел разобраться и осознать, с чем именно столкнулся. Даже забавно, что причина была до жути похожей на нынешнюю, только сейчас он чувствует себя не столько запутавшимся, сколько действительно глупым. Женщина молчит, ожидая продолжения, дышит размеренно и продолжает мягко гладить так и не остриженные волосы сына. — Я встретил кое-кого в аэропорту, во время пересадки… — он запинается, не зная, как объяснить всю эту странную ситуацию, в которой погряз. — Это парень? — Да. Да, это парень, — отвечает Джисон почти мгновенно. Его голос всё еще тихий, но в нём слышатся тревожно-хриплые нотки. — Он очаровательный. Пальцы в его волосах даже не вздрагивают, будто мама ожидала такого ответа. Она, со всей материнской нежностью, убирает упавшую на глаза спутанную прядь челки и мягко, поддерживающе улыбается, вглядываясь в лицо сына. Джисон сглатывает густую слюну, собираясь с мыслями, трет вспотевшими ладонями свои шорты, пытаясь избавиться от неприятного ощущения нервной влаги на них, и снова просовывает их между коленями. — Он… Я думаю, он хороший человек. И… — наконец подбирает нужные слова, сталкивая самого себя в пропасть откровенной честности. — И я, кажется, ужасно скучаю по нему… — он наконец перекатывается на спину, стискивает руками футболку на животе, будто ищет в ней поддержки, и теперь открыто смотрит на маму. Он продолжает почти сразу, отчего женщина не успевает задать ни единого вопроса, — мы провели вместе всего часов шесть, мам… Но это было так хорошо, будто мы знакомы всю жизнь. И я не могу выбросить его из головы. — Ох, Джисон-и… — Я думаю… Разве это не глупо? Я так много думаю о человеке, которого знал меньше суток… — Если ты так сильно скучаешь по этому человеку, почему ты мучаешь себя, милый? Джисон молчит. Он нервно жует нижнюю губу, его взгляд мечется по белому потолку, будто он старается удержать первые слезинки. — Я не… Я не знаю, как его найти, мам. И я… Чувствую себя таким беспомощным из-за этого, — печаль, замеченная в чужих глазах, оказывается для Хана красноречивее любого ответа. Он всхлипывает. — Что мне делать? Черт… Я не знаю, что мне делать... — шепчет он в конце концов, приподнимаясь и заключая женщину в объятия. Титры, скользящие по экрану, подходят к концу, сменяясь рекламой каких-то, совершенно не интересных Хану, музыкальных шоу и новых дорам. И хотя поцелуй в макушку выводит из оцепенения, парень не знает, сколько времени еще сидит в объятиях.

***

Так или иначе, он старается смириться и продолжать жить. Как умеет и как получается. Иногда ему даже начинает казаться, что всё это было сном. И если бы не черный пушистый комок, продолжающий глазеть на Джисона, он мог бы даже поверить в то, что выдумал всё произошедшее. Или в то, что сошел с ума. Но брелок никуда не делся, котёнок всё так же держит в лапках белую рыбку, и Джисон знает, что парень, подаривший его, где-то в Сеуле, среди сотен тысяч людей и, к сожалению, Джисон вряд ли сможет его найти, даже если решит обойти каждый уголок огромного города.

***

Несмотря на то, что Джисон старается наполнять свои дни чем-то новым, будь то поход на рынок, попытки готовить или видеоигры, каждое утро обычно мало чем отличается от другого. Кроме сегодняшнего. Сегодня утро выдаётся особенным. Джисон чувствует это, когда просыпается раньше обычного и не ощущает усталости, въевшейся в самые кости. Он потягивается, напрягая каждую мышцу и тихо поскуливая от ощущения расслабленности. Утренний душ и завтрак, короткий разговор с отцом, — всё те же. Образ, возникший перед глазами при взгляде на рюкзак, как и всегда, оставляет тоскливое послевкусие. Всё обычное, но какое-то другое, озаряемое слишком ярким светом из окон. Джисон привычным движением достает зажигалку из растянутых серых спортивных штанов и наконец смотрит в окно, прикуривая. Снег. Чистый и светлый, впервые за эту зиму посетивший Тэгу. Медленно кружащиеся в воздухе снежинки не позволяют оторвать от себя взгляд. Джисон так давно не видел снег, что не может сдержать улыбки. Он выдыхает остатки лёгкой грусти из лёгких вместе с дымом и опускается взглядом к крыльцу кофейни, больше десяти лет живущей в доме напротив. Снег собирается на вывеске симпатичными сугробами и покрывает тонким слоем подоконники. Стеклянная дверь открывается и, — Джисон даже не сразу понимает, что происходит, — из кофейни выходит парень. На нем тёплое, карамельного цвета пальто и большой пушистый шарф. И его волосы — идеальный платиновый блонд, — выглядят слишком знакомо. Джисон бросает в пепельницу сигарету, даже не затушив, и срывается с места. Он не тратит время на то, чтобы натянуть куртку поверх растянутой футболки с глупым мультяшным принтом. У него этого времени нет. Он не уверен, что ему не показалось, однажды он уже почти обманул себя. Но это не имеет значения, пока есть хотя бы один шанс. Джисон не ждёт лифт. Он сворачивает на лестничную площадку и бежит вниз, спотыкаясь и сбиваясь с дыхания. И когда, наконец, вырывается из подъезда в зимний холод, убеждается: это действительно он. Блондин не спеша направляется к парковке и сердце Джисона пропускает удар. Ему хочется как-нибудь окликнуть парня, обратить на себя внимание, но он так сильно боится упустить возможность вернуть его в свою жизнь, что не может выдавить из себя ни звука. Он должен догнать его. Должен успеть раньше, чем тот уедет. Хан бежит мимо витрины кофейни, и кот, сидящий по ту сторону окна, незаинтересованно провожает его взглядом. Смешные розовые тапочки скользят по выпавшему снегу, но Джисон не обращает на это внимания. Пальцы, напряженно тянущиеся вперед, наконец цепляются за мягкий рукав чужого пальто, вынуждая парня испуганно оглянуться, притормозив. — Извините… — произносит Джисон. Взъерошенный, в одной футболке и домашних штанах, он крепко сжимает в своей руке чужую манжету и пытается отдышаться, выпуская клубы пара изо рта. Его испуганные глаза не могут остановиться на какой-то одной точке: они мечутся от удивленного взгляда к снежинкам, запутавшимся в светлых волосах, от трех сережек в мочке уха к родинке на крыле носа. Парень, явно ошеломленный, выдыхает тихое “о” и сжимает в руке стаканчик с логотипом персика и надписью “Кофе Момо”. Взбитые сливки, красиво уложенные шапочкой поверх парящего теплотой кофе так сильно напоминают Джисону тот самый, нежный и сладкий, что он часто покупал раньше… — Почему ты раздет? —спрашивает парень. Его голос такой же нежный, каким Джисон его помнит. — Тебе нужно… — Как тебя зовут? — перебивает его Джисон. У него есть кое-что поважнее, чем забота о том, что он может простыть. Парень удивленно хлопает ресницами, едва заметно хмурит брови. Он сжимает в руках стаканчик сильнее, слегка карябая картонный манжет аккуратными ногтями. Вместо ответа между ними повисает молчание. — Я забыл... — доверительно говорит Джисон, и грусть, зарождающаяся в глазах напротив, заставляет его поторопиться с объяснением: он захлёбывается словами и сбивается, когда пытается продолжить, тараторя — Нет! Нет, то есть… Я забыл спросить тебя тогда, в аэропорту... Я так много думал о тебе все это время, с тобой было так комфортно, ты такой красивый, и милый, и вообще, но я не спросил, и я… — Минхо, — парень не даёт Джисону закончить свою паническую речь и искренне улыбается, —меня зовут Минхо. Джисон сглатывает, смотрит на парня напротив, почти не веря, что наконец получает ответ, и шепчет: — Минхо… — он пробует на вкус его имя. Оно сладкое, как сироп и обволакивает теплотой. Джисон прикасается кончиками пальцев к своим губам, будто пытается исследовать чужое имя на ощупь и продолжает после, знакомясь вновь, — А меня зовут Джисон, Минхо. Я бы хотел... Я бы хотел увидеть тебя снова, Минхо. — Тогда, может быть, ты оставишь мне свой номер, Джисон? — трогательный румянец касается щек Минхо в этот момент. Он заправляет прядь волос за ухо, но она, непослушная и слишком короткая, снова соскальзывает на лицо. — Я хотел спросить тебя ещё в аэропорту, но не решился, а потом… — Да… Да, конечно. Минхо ставит на скамейку свой стакан с остывающим, едва начатым кофе, тянется во внутренний карман за смартфоном и кладет его в ожидающую ладонь Джисона. Пальцы Хана, слегка озябшие от прохлады, стучат по экрану, набирая номер. На это не требуется много времени, он заканчивает слишком быстро, но не решается отдать телефон сразу. Он медлит мгновение, а потом, не спрашивая разрешения, торопясь, открывает мессенджер и ищет себя. Минхо может посчитать его слишком наглым, но Джисону всё равно. Он извинится потом, на всякий случай. Сейчас ему очень и очень важно быть уверенным, что они точно смогут связаться друг с другом. — Я искал тебя в инстаграме, но не смог найти… — заполняет тишину ожидания своей нервной болтовней, не особенно задумываясь о том, что говорит. — Ну, у меня не было имени, я пытался найти как-то по хэштегам, но ничего не вышло… Я, если честно, почти поверил, что выдумал тебя… — его голос немного дрожит. — Я загадывал тебя, когда на часах видел одиннадцать-одиннадцать. Это так тупо, — он неловко хихикает, — я ведь даже не верю, что это работает… Джисон протягивает Минхо телефон, закончив, и поднимает свой застенчивый взгляд. Он стоит очень близко. Настоящий, с той самой родинкой на крыле носа и с милыми, похожими на кроличьи, зубами. Джисон успевает заметить, как искрятся его глаза в момент, когда парень приближается еще на шаг и стягивает свой шарф. — Я ждал тебя тогда в аэропорту, но тебя не было так долго… Я подумал, что ты, наверное, уехал… — зачем-то объясняется Минхо. Это похоже на немного неловкую, но искреннюю ответную честность. Джисон замечает, как подрагивает чужой кадык, теперь не скрываемый теплом шарфа, — я хотел приехать сюда ещё на прошлой неделе, но не решился. Подумал, что… Ну, знаешь, хах… Может быть стоит выбросить тебя из головы? — усмешка касается уголка его губ, и он немного морщится. — Я подумал, что я такой дурак. Лёгкое вязаное полотно ложится на плечи Хана, окольцовывая шею и согревая. Джисон даже не осознавал, насколько ему было холодно все это время. Ладони Минхо касаются плеч сквозь крупную вязку и скользят вниз. Парень сжимает концы шарфа в своих руках, слегка покачивая. Джисон задерживает дыхание, его кожа словно горит от этого легкого прикосновения сквозь два слоя ткани. Он закусывает губу, замечает, как чужой кошачий взгляд коротко скользит по ней. — Я… — тихо и неуверенно шепчет Минхо, — будет странно, если я тебя сейчас поцелую? — Да, — так же тихо отвечает Джисон. Его сердце, окутанное восторгом, начинает биться невыносимо быстро. Он подвисает на чужих подрагивающих ресницах, на которые осела хрустальная снежинка, и рвано выдыхает. Клубок пара срывается с его губ, когда он взволнованно продолжает, — но мне кажется, я люблю всё странное. Небольшие тёплые ладони мгновенно ложатся на замерзшие покрасневшие щеки, и мягкие губы, — именно такие, какими он их и представлял себе, — сталкиваются с его собственными. Минхо на вкус, как кофе и персиковый сироп. Это прикосновение, робкое и отчаянное одновременно, вызывает такие искры фейерверков за закрытыми глазами, каких Джисон ещё никогда не видел. Он не может сдержать мелкую дрожь, скользнувшую по его затылку то ли от холодного ветра, то ли от волшебства момента и вжимается в губы Минхо в ответ. Ему нужно получить больше этих губ, нужно запомнить их как можно лучше. Мягкие прикосновения становятся настойчивее, Минхо осторожно прикусывает его нижнюю губу, и Джисон, не в силах сдержаться, едва слышно всхлипывает. Он цепляется в воротник пальто, стараясь притянуть Минхо еще чуточку ближе, и от ощущения тёплых пальцев, сползающих с его щек на шею и путающихся в волосах, грудь обжигает волной эйфории. Это то, чего он хотел. То, о чем он мечтал. Мир сужается до ощущения чужих губ, скользящих по его собственным, до клубов пара их смешанного сбившегося дыхания. Но когда воздух в лёгких заканчивается, им приходится отстраниться, даже если Джисон этого совсем не хочет. Он дышит приоткрытым ртом и не решается открыть глаза, до тех пор пока не чувствует аккуратные, но отчего-то такие обжигающие поглаживания на скулах. — Ты замерзнешь, — шепчет Минхо прямо в его губы. Он поправляет чуть съехавший шарф и прижимается лбом ко лбу Хана. — Мне не холодно, — врёт Джисон. — Это не так, — Минхо улыбается мягко, и Джисону больше всего на свете хочется почувствовать эту улыбку своими губами. — Тебе нужно вернуться домой. Джисону нужно. Снег всё ещё продолжает идти, а он всё еще в одной футболке и тапочках. И даже укутанный в чужой шарф, он, вероятнее всего, простудится. Но он продолжает цепляться за чужое пальто, как напуганный ребенок, потому что страх, что всё вот-вот закончится — сильнее него. Минхо обнимает его несмело и отстраняется. Его взгляд пропитан нежностью, когда он обещает: — Я напишу тебе сегодня же. Через час. Или даже раньше. Хорошо? Джисон кивает и отмирает наконец: — Хорошо. Напиши мне и… Увидимся, Минхо? — произносит он с нескрываемой надеждой. — Обязательно. Джисон не помнит, как добрался домой, потому что все это время оглядывался, чувствуя на себе провожающий взгляд. Минхо стоял там, грея руки в карманах пальто. Стоял и ждал, до тех пор пока Хан не скроется за дверьми своего подъезда. И это всё, о чем мог думать Джисон в тот момент. Это утро подарило ему надежду. Это утро подарило ему Минхо. В это утро пошел первый снег.