Черта между нами. (Моя вина).

Старый дом прощался со мной тишиной. Я стоял посреди своей комнаты и ловил взглядом знакомые трещины на стенах — те самые, которые мы с мамой обещали зашпаклевать «когда-нибудь». Потолок здесь всегда был чуть ниже, чем хотелось, а окно — упрямо скрипело, если открыть его слишком резко. Я знал каждый звук, каждый запах. Даже пыль казалась родной. Коробки стояли вдоль стены, аккуратные, подписанные моим почерком. Книги. Одежда. Не открывать. Комната была почти пустой, но эхо всё равно возвращало мои шаги. Я провёл пальцами по подоконнику и выдохнул — медленно, будто если задержаться ещё немного, всё отменится. — Феликс, — донёсся голос с улицы. — Мы уже ждём. Мама. Я выглянул в окно. Внизу, у машины, стояла Дженнифер — в светлом пальто, с тем самым выражением лица, которое означало: я волнуюсь, но делаю вид, что всё под контролем. Рядом с ней — Остин, мой парень, засунув руки в карманы куртки. Он улыбался мне снизу вверх, ободряюще, как всегда, но в этой улыбке была натянутость. Чуть поодаль, прислонившись к двери машины, болтала ногой моя лучшая подруга — Мэйлин. Она поймала мой взгляд и театрально закатила глаза, изображая «ну давай уже, драматург». Я улыбнулся в ответ — машинально. Комната больше не была моей. Она уже стала прошлым. Я обвёл взглядом стены в последний раз, закрыл окно и взял рюкзак. Когда дверь щёлкнула за моей спиной, сердце неприятно сжалось — как будто я закрыл не комнату, а какую-то важную часть себя. На лестнице пахло старым деревом и чем-то сладким — маминым кофе. Этот запах я тоже запомнил. Снаружи было холоднее, чем я ожидал. — Ты готов? — спросила Дженнифер, подходя ближе. Я кивнул. Готов — странное слово. Как будто у меня был выбор. Остин обнял меня коротко, но крепко. — Всё будет нормально, Ликси. Это просто новый дом. Просто. Мэйлин чмокнула меня в щёку и прошептала: — Если он окажется психом — звони. Я приеду с лопатой. Я фыркнул, но смех вышел тихим. Остин схватил меня за запястье, прежде чем я сел в машину. — Подожди. Я обернулся. Он стоял слишком близко — так, как мы привыкли, когда никто не смотрит. Но теперь смотрели. Мама делала вид, что проверяет что-то в телефоне. Она знала. Всегда знала. И именно от этого было тяжелее. — Мы… — Остин запнулся, потом выдохнул. — Это будет сложно. Я кивнул раньше, чем он договорил. Мы оба понимали, насколько. Он наклонился первым — неуверенно, почти спрашивая разрешения — и поцеловал меня в губы. Коротко. Тепло. Без страсти. Такой поцелуй, который больше про прощание, чем про любовь. Мир не рухнул. Никто не закричал. Но внутри что-то тихо треснуло. — Я не исчезну, — прошептал он, лбом касаясь моего. — Просто… буду дальше. Мы будем видеться. — Я знаю, — ответил я, хотя знал только одно: расстояния ломают даже самые осторожные обещания. Я сел в машину, пристегнулся и уставился в окно. Дженнифер тронулась с места, и в отражении стекла я видел, как Остин и Мэйлин становятся всё меньше. Дорога вытянулась серой лентой, и город медленно отступал назад — дом за домом, светофор за светофором. Я сидел, подтянув колени, и держал на них скетчбук. Обложка была затёртой, с пятнами графита — не из тех, что покупают «для вдохновения», а из тех, что таскают с собой годами. Карандаш скользил по бумаге неровно. Я рисовал не красиво — я рисовал, чтобы не говорить. Линии получались кривыми: контур окна, кусок крыши, тень дерева. Ничего конкретного. Просто формы. Просто штрихи, в которых можно спрятаться. — Что рисуешь? — спросила мама, не отрывая взгляда от дороги. Я не ответил. Карандаш лишь сильнее вжался в бумагу. Машина мягко покачнулась на повороте. — Хёнджин тоже рисует, — продолжила она спустя пару секунд, слишком осторожно. — Думаю, вы найдёте общий язык. Я замер. Потом медленно провёл линию — слишком длинную, слишком резкую. Молчание повисло между нами. — В любом случае, — добавила мама, — он твой сводный брат. И… ему нравятся девушки. Я поднял голову слишком резко. — Мам! — в голосе прорезалась злость. — Ты на что намекаешь вообще? Она вздохнула — тем самым вздохом, который всегда означал «я стараюсь, но ты усложняешь». — Я ни на что не намекаю, Феликс. Я просто говорю, что тебе не о чем волноваться. — Волноваться?! — я коротко усмехнулся. — Ты правда думаешь, что проблема в этом? Я захлопнул скетчбук и уставился в окно. Поля сменялись редкими домами, небо давило низко и тускло. — Я бросил друзей, — продолжил я, не глядя на неё. — Остина. Школу. Дом. Всё. — Ты не бросил, — мягко сказала она. — Ты уехал. Это разные вещи. — Для меня — нет. Машина снова замолчала. — Иногда, — сказала мама после паузы, — чтобы жить дальше, нужно оставить что-то позади. — А если я не хочу дальше? — вырвалось у меня. Она ничего не ответила сразу. Только сильнее сжала руль. — Ты хочешь, — сказала она наконец. — Просто сейчас тебе страшно. Я отвернулся. Страшно — слишком простое слово. Я снова открыл скетчбук и вернулся к рисунку, хотя руки слегка дрожали. Линии снова расползались, будто не хотели складываться во что-то цельное. Как и я. Мы въехали в Сеул почти незаметно — без приветственных вывесок, без ощущения столицы. Я ожидал шума, стекла, высоток. Вместо этого дорога стала тише, шире, будто кто-то постепенно убавлял громкость мира. Машина свернула с основной трассы. Я поднял голову. — Мам? Но Дженнифер уже поворачивала дальше — в сторону холмов. Дома здесь были другими: низкие, утопающие в зелени, скрытые за высокими заборами. Ни магазинов, ни остановок. Только ровный асфальт и камеры на столбах. Район богатых. Что? Я посмотрел на неё с недоумением, но она не встретила мой взгляд. — Мы почти приехали, — сказала она слишком спокойно. Машина замедлилась у чёрных ворот. Высоких. Закрытых. На них не было вывесок — только металл и стекло камер. Я даже не сразу понял, что это наш поворот. Дженнифер нажала кнопку. Ворота бесшумно разъехались в стороны. Я открыл рот от изумления. Перед нами тянулась подъездная дорожка — длинная, выложенная светлым камнем. В глубине, словно вырезанная из архитектурного журнала, стояла вилла. Белые стены. Панорамные окна. Террасы. Свет внутри был мягким, тёплым, будто дом уже ждал. — Мам… — выдохнул я. — Ты… ты шутишь? Машина тронулась вперёд, и дом становился всё больше. Слишком большим. Слишком чужим. Это был не просто новый дом. Это была другая жизнь. Я сжал ремень безопасности, словно он мог удержать меня на месте. Я сюда не вписываюсь, — мелькнула мысль. И от этого стало не по себе. Машина остановилась. Я всё ещё смотрел на виллу, не закрывая рта, и впервые за весь день понял: назад дороги нет. Я всё ещё сидел в машине. Дверь с маминой стороны уже закрылась, а она сама шла по подъездной дорожке — уверенно, будто делала это всю жизнь. Навстречу ей вышел мужчина. Высокий, хорошо одетый, слишком собранный для случайного человека. Сэм. Я понял это ещё до того, как они обнялись — коротко, сдержанно, по-взрослому. На крыльце выстроились люди. Дворецкий — прямой, как линия, руки за спиной. Домработница — с вежливой, натренированной улыбкой. Несколько горничных — одинаковые формы, одинаково опущенные взгляды. Это что, шутка? Я сглотнул и, наконец, открыл дверь. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, как пощёчина. Гравий хрустнул под кроссовками — слишком громко, слишком неуместно. Все взгляды повернулись ко мне. Я сразу почувствовал себя лишним. Не тем. Не отсюда. — Феликс, — позвала мама. — Иди сюда. Я подошёл медленно, засунув руки в карманы. Сэм повернулся ко мне, оценивающе, но без явной враждебности. Скорее — с интересом, который мне не понравился. — Значит, ты Феликс, — сказал он. — Рад наконец познакомиться. Он протянул руку. Я посмотрел на неё. Потом — на его лицо. И только после паузы пожал — коротко, без усилия. — Я тоже, — ответил я сухо. Это было неправдой. — Надеюсь, тебе здесь понравится, — продолжил Сэм, будто не заметив моего тона. — Это теперь твой дом. Твой дом. — Посмотрим, — бросил я. Мама напряглась. Я почувствовал это, даже не глядя на неё. Сэм слегка приподнял бровь, но ничего не сказал. Только кивнул — будто поставил мысленную пометку. — Хёнджин ещё не вернулся, — сообщил он, обращаясь скорее к маме. — У него… дела. Я вздрогнул, сам не ожидая этого. Имя зацепилось за что-то внутри — не за интерес, нет. За тревогу. За ощущение, что в этом доме уже есть кто-то, с кем мне придётся столкнуться. Я отвёл взгляд. Дворецкий сделал шаг вперёд: — Если молодой господин готов, я покажу его комнату. Молодой господин. Я сжал челюсть. Я поднялся по ступеням, чувствуя спиной взгляды — персонала, Сэма, матери. И впервые подумал, что, возможно, самым опасным в этом доме будет не его роскошь. А человек, который ещё не вернулся. Дворецкий шёл впереди молча, его шаги были почти неслышны — будто дом глотал звуки. Коридоры тянулись светлыми линиями, стекло и дерево отражали мягкий вечерний свет. Здесь всё было… выверено. Слишком. — Ваша комната, — сказал он и остановился. Дверь открылась без усилия. Я замер на пороге. Комната была большой — не показной, а продуманной до мелочей. Панорамное окно во всю стену выходило на сад; за стеклом медленно темнело, и огни дорожек загорались один за другим. Кровать — широкая, с серым покрывалом, ни складки лишней. Рабочий стол у окна, аккуратный, пустой. Полки — чистые, будто ждали разрешения быть занятыми. Воздух пах новым домом. Не людьми. Слева — дверь в гардероб. Я шагнул туда и остановился снова. Там только одинокая вешалка посередине — и на ней школьная форма. Тёмный пиджак, ровные брюки, аккуратно сложенная рубашка. Всё идеально выглажено, без единой складки, как экспонат. Я мельком взглянул на неё — и сразу отвернулся. Вот кем я здесь должен стать, — подумал я. Формой. Правилом. Чужой частью системы. — Ваш багаж сейчас принесут, — ровно сообщил дворецкий за спиной. Я кивнул, не оборачиваясь. Через минуту в комнату тихо закатили мой чемодан — единственную вещь, которая выглядела здесь по-настоящему моей. Потёртый, с наклейкой на боку, он казался почти вызывающим на фоне идеального пространства. Дверь закрылась. Я остался один. Чемодан стоял посреди комнаты, как точка в пустом предложении. Я не спешил его открывать. Просто подошёл к окну и положил ладонь на холодное стекло. Этот дом был слишком большим, чтобы в нём можно было спрятаться. И слишком красивым, чтобы чувствовать себя в безопасности. В дверь тихо постучали. Я не ответил. Ручка всё равно опустилась, и мама заглянула внутрь — осторожно, будто боялась нарушить что-то хрупкое. — Ну как тебе? — спросила она. Я сел на край кровати, чувствуя, как матрас мягко прогибается подо мной. Взгляд упёрся в пол — идеальный, светлый, без единой царапины. Я задумался, позволяя тишине растянуться. Мама стояла у двери, и в её лице было то самое выражение. Счастье. Настоящее. Спокойное. Такое, ради которого хочется быть сильным. Я хотел порадоваться за неё. Правда хотел. Просто не так. Не через переезд в другой город. Не через прощание с домом. Не через расстояние. Перед глазами всплыл Остин — его улыбка, короткий поцелуй, обещание не исчезнуть. От этого стало тесно в груди. — Да, — ответил я наконец. Тихо. Мама подошла ближе и села рядом. Её рука легко коснулась моих волос, и она привычным жестом убрала светлую прядь мне за ухо — так, как делала всегда, когда я был младше. — Всё будет хорошо, — сказала она мягко. Я кивнул, не глядя на неё. Может быть, просто не сразу? Мама поднялась и уже у двери обернулась, словно вспомнила что-то важное. — Кстати… — сказала она, опираясь плечом о косяк. — Соседняя комната Хёнджина. А дальше, через неё, его маленькая художественная студия. Он там часто пропадает. Она чуть улыбнулась. — Если будет интересно, можешь зайти. Я снова кивнул. Мама скользнула взглядом по комнате и вдруг остановилась на гардеробе. — О, школьная форма, — сказала она. — Можешь примерить, если хочешь. Я посмотрел туда же, куда и она. — Она будто для элитной школы, — заметил я, нахмурившись. Мама кивнула так просто, будто говорила о погоде. — Так и есть. — А? — я резко поднял на неё взгляд. — Завтра поедешь в школу с Хёнджином, — сказала мама уже тише, будто между прочим. — Он в этом году выпускается. Пауза. — И давай перекусим. После такой дороги ты точно голодный. Она протянула руку. Я встал с кровати, но её ладонь так и осталась висеть в воздухе. Я сделал вид, что не заметил, шагнул мимо. Не из упрямства — просто внутри было слишком много всего, чтобы позволить ещё и этому прикосновению случиться. Мама на секунду замерла, затем опустила руку. Ничего не сказала. Когда мы вышли в коридор, она всё равно мягко взяла меня под руку — осторожно, как будто проверяла, не оттолкну ли. Я не стал. Просто позволил. Мы шли по дому медленно. Я сел за стол, чувствуя себя слишком маленьким для этого пространства. Столешница из светлого камня холодила ладони, а вокруг было тихо — та самая тишина, которая не успокаивает, а давит. Ко мне подошла домработница. Женщина лет сорока с ровной осанкой и внимательным, почти профессионально-спокойным взглядом. — Чай, — сказала она негромко. — Мёд рядом. Небольшая пауза. — Меня зовут Мисс Ким. Она поставила передо мной чашку. От неё сразу поднялся пар — густой, горячий. Следом — тарелка с лёгкими закусками: фрукты, тосты, всё аккуратно разложено, будто для фотографии. — Спасибо, — ответил я автоматически. Мама отошла дальше по кухне — я услышал её голос где-то за спиной, приглушённый. Наверное, обсуждала ужин. Или планы. Или то, как здесь всё должно быть. Мисс Ким кивнула и ушла. Я обхватил чашку ладонями. Тепло оказалось резким. Я сделал глоток — и тут же поставил её обратно. Слишком горячо. Я глазами искал воду. Взгляд зацепился за буфет у окна. Там стоял графин и два стакана, прозрачные, холодные на вид. Я поднялся, подошёл ближе, налил воду. Стекло приятно охладило ладонь. Я сделал глоток — медленно, почти с облегчением. И в этот момент снаружи раздался звук. Приближающийся, мотор мотоцикла. Я машинально поднял глаза к окну. Время будто замедлилось. Во двор въехал байк — тёмный, массивный. Он остановился почти точно под окном. Байкер снял шлем, встряхнул головой, и длинные волосы рассыпались, живые, непослушные. Он провёл рукой назад, убирая их с лица. Потом он слез с байка. Чёрная кожанка. Движения — уверенные, ленивые. Он стянул перчатки на ходу, будто даже не задумываясь. Я поймал себя на мысли — неожиданной, незавершённой: Он такой… — Он горячий? — раздался голос за спиной. — Нет! — я резко обернулся. Слишком резко. Мисс Ким стояла у входа на кухню с удивлённо приподнятыми бровями. Я почувствовал, как к щекам приливает тепло от осознания. Она имела в виду чай. — Я… — я замялся, покраснев ещё сильнее. — Я про… неважно. Да… он горячий. Мисс Ким посмотрела на чашку, потом снова на меня — уже с лёгким, почти незаметным пониманием. — Запомню, — сказала она спокойно. — В следующий раз будет тёплым. — С-спасибо, — я запнулся, чувствуя, как неловкость только усиливается. Она кивнула, будто ничего странного не произошло, и добавила: — В холодильнике есть разные напитки. Если захочешь — бери, не стесняйся. — Спасибо, — повторил я уже тише. Мисс Ким взяла очиститель с тряпкой то, за чем, видимо, и приходила, и вышла из кухни. Я поставил стакан на буфет и подошёл к холодильнику. Он был встроен в стену, открыл дверцу, холодный свет ударил в глаза. Внутри всё стояло ровно, по полкам. Я выбрал банку Chilsung Cider. Закрыл дверь. И замер. Кто-то стоял слишком близко. Я медленно обернулся — и затаил дыхание. Это был тот самый байкер. Без шлема, без мотоцикла — но всё такой же опасный. Он стоял в полушаге от меня и смотрел так, будто разбирал моё лицо на части. Взгляд — тёмный, цепкий, хищный. Чёрная кожанка сидела на нём так, словно была продолжением тела. — Так, — произнёс он спокойно. — Ты и есть Феликс? Пауза. — Мой сводный брат? У меня пересохло во рту. Он был красив. Нет — слишком. И в этом было что-то нечестное. — Я… — голос подвёл, пришлось сглотнуть. — Да. Я заставил себя поднять взгляд. — Хёнджин? — Угу. Он протянул руку не ко мне. К банке. Его пальцы сомкнулись вокруг газировки поверх моей ладони, на секунду задержались. Слишком близко. Слишком тепло. Потом он просто забрал банку. — Неплохой выбор, — бросил он уже на ходу. И ушёл. Шаги были спокойными, уверенными — будто он не ворвался в мой личный воздух, не остановил мне дыхание, не перевернул что-то внутри одним взглядом. Я остался стоять у холодильника с пустой рукой и бешено колотящимся сердцем. Он такой… Мысль так и не успела закончиться. Я понял только одно: завтра ехать с ним в одной машине — было очень плохой идеей. После перекуса Сэм решил провести экскурсию. Он шёл впереди, размеренно, будто дом был ему хорошо знаком и не требовал объяснений. Говорил спокойно, по делу: гостиная, кабинет, лестница, зимний сад. Его голос отражался от стен и терялся где-то под потолком. Я слушал вполуха. Телефон в кармане будто стал тяжелее. Я отстал на шаг, потом ещё на один. Сэм не обернулся. Или сделал вид, что не заметил. Я свернул в коридор с окнами, достал телефон и набрал номер, который не должен был набирать так скоро. Остин. — Ликси? — его голос оказался слишком близко. Я выдохнул. — Я уже здесь. — Как там? — спросил он осторожно. Я посмотрел на отражение в стекле: чужой свет, длинный коридор, я между дверями. — Большой дом, — сказал я. — Слишком. Он тихо усмехнулся. — Ты справишься. — Я скучаю, — вырвалось. Пауза. Короткая, но ощутимая. — Я тоже, — ответил он. — Просто… дай себе время. Я кивнул, хотя он не мог этого видеть. — Я позвоню позже. — Я буду ждать. Я уже собирался убрать телефон, когда динамик снова ожил — на заднем плане раздался знакомый, слишком громкий смех. Мэйлин. Я замер. — Ты с Мэйлин? — спросил я тихо, почти автоматически. Остин фыркнул. — Ага. Я прикрыл глаза. Мэйлин и Остин никогда не ладили слишком разные, слишком упрямые. Они вечно спорили, с кем я пойду гулять, кто первый написал, кто «забрал» меня на выходные. Иногда мне казалось, что я был для них чем-то вроде перетягивания каната. — Ах, да, — продолжил Остин, и в его голосе появилась та самая показная лёгкость, за которой он обычно прятал уколы. — Решили попить молочные коктейли. И вспоминать о тебе. Я представил это слишком ясно: Мэйлин, закинув ногу на ногу, болтает без умолку; Остин, делающий вид, что ему всё равно; стаканы с трубочками, смех, мой пустой стул между ними. — Передай ей привет, — сказал я наконец. — Уже услышала, — раздался голос Мэйлин где-то рядом, слишком близко к микрофону. — И да, Феликс, ты нам должен. За моральный ущерб. Я невольно улыбнулся. Но улыбка получилась кривой. — Я скучаю, — признался я. На этот раз никто не пошутил. — Мы тоже, — сказал Остин тихо. — Просто… не исчезай, ладно? Я посмотрел на длинный коридор перед собой одинаковые двери, одинаковый свет. — Постараюсь. Я отключился первым. Телефон погас, и вместе с ним будто погасло что-то тёплое внутри. Внезапно что-то тёплое и живое ткнулось мне в ногу и сразу же раздался звонкий, настойчивый лай. — А! — я вздрогнул от неожиданности, пальцы разжались. Телефон выскользнул из руки и с сухим, неприятным звуком ударился о кафель. Экран мигнул и по нему тут же побежала тонкая трещина. — Дерьмо! Сердце ухнуло куда-то вниз. Маленькая собака кружила вокруг меня, лаяла, подпрыгивала, словно я был самой важной новостью за весь день. — Кками, нет! — резко сказал Сэм, наклоняясь. — Тихо! Но Кками и не думала слушать. Она только сильнее виляла хвостом, будто гордилась собой. И тут сверху, со второго этажа, раздался голос спокойный, уверенный, уже знакомый мне слишком хорошо. — Кками, ко мне. Лай тут же сменился радостным писком. Кками развернулась и понеслась к лестнице, хвост ходил из стороны в сторону, будто жил своей жизнью. Она с энтузиазмом рванула вверх, но на первой же ступеньке запнулась, неловко переступила лапами, потом ещё раз — смешно, торопливо, с полной самоотдачей. Я медленно выдохнул и только потом вспомнил про телефон, лежащий у моих ног с треснувшим экраном. Злость накрыла резко. — Я сожалею, — начал Сэм, наклоняясь к телефону. — Мы купим новый, не проблема… — Я хочу быть один! — слова вырвались сами. Резко. Громче, чем я ожидал. Я впервые повысил на него голос и сразу почувствовал, как что-то внутри дрогнуло. Сэм замер, будто не ожидал. Его ладонь зависла в воздухе, потом медленно опустилась. — Феликс… — начал он мягче. Я уже разворачивался. Я ушёл быстро, почти бегом, по коридору, мимо дверей, мимо света, который загорался под ногами и тут же оставался позади. Сердце стучало в висках. В груди было тесно, как будто этот дом внезапно стал слишком маленьким. Дверь в комнату захлопнулась глухо. Я прислонился к ней спиной и медленно сполз вниз, сжимая в руке телефон с треснувшим экраном. Трещина расползалась паутиной, как карта дорог, по которым я больше не мог вернуться. Я закрыл глаза. Я просто хочу тишины. Хоть немного. Но даже здесь, в своей комнате, я знал: в этом доме тишина — временная. Ужин подкрался незаметно. В дверь постучали тихо. — Милый. Я лежал на спине, уставившись в потолок. Болтал ногами в воздухе, задевая край покрывала. Дверь открылась, и мама вошла. Свет из коридора лёг на стены, на шкаф, на меня. — Пора спускаться на ужин, — сказала она мягко. Я не сразу ответил. Потом медленно сел, свесив ноги с кровати. — Я сейчас, — выдохнул я. Мама кивнула, не настаивая. На секунду задержалась взглядом — тревожным, но сдержанным. Потом развернулась и вышла, прикрыв дверь. Я встал, провёл ладонями по лицу и подумал, что, кажется, это будет самый длинный спуск в моей жизни. За ужином Сэм и мама оживлённо разговаривали. О чём-то взрослом, уверенном, выстроенном: встречи, планы, люди, имена, которые ничего мне не говорили. Их голоса переплетались легко, будто они давно научились быть одной командой. Я ковырял вилкой еду. Место напротив пустовало. Хёнджина не было. Сэм вдруг посмотрел на меня внимательно, слишком вовремя. — Ты в курсе, в какую школу идёшь? — спросил он ровно, без подвоха. По крайней мере, на первый взгляд. Мама повернулась ко мне с улыбкой. Той самой ожидающей. Скажи правильно. Скажи, что всё хорошо. Я медленно поднял голову. — Я не просил запихивать меня в элитную школу, — сказал я жёстко. — Как чемодан, который просто поставили куда удобнее. Тишина ударила сильнее любого крика. — Феликс! — резко одёрнула мама. Я сжал челюсть. Сердце билось быстро, но отступать было поздно. — У меня была школа, — продолжил я тише, но не мягче. — Была жизнь. И меня никто не спросил, хочу ли я всё это менять. Сэм откинулся на спинку стула, скрестив руки. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд стал жёстче. — Мы хотели для тебя лучшего, — сказал он. — Лучшее для кого? — вырвалось у меня. Мама закрыла глаза на секунду, словно собираясь с силами. Пустой стул напротив будто смотрел на меня. Я вдруг подумал, что, возможно, хорошо, что Хёнджина здесь нет. — Довольно, — сказала мама твёрдо. — Дорогая, всё нормально, — спокойно ответил Сэм, будто пытался сгладить углы. Я усмехнулся и посмотрел прямо на него. — Скажи честно, — бросил я. — Тебя же бесит, что я тут. Не надо делать вид, что всё прекрасно. Сэм чуть напрягся, но голос остался ровным. — Феликс, ты просто злишься из-за телефона. Это понятно. Мы завтра купим тебе новый, после школы. — Почему бы не просто отдать его в ремонт, — отрезал я. Мама устало потерла переносицу. — Феликс, ремонт займёт время… — Ага, — перебил я, — конечно. Зачем ждать, если можно просто всё купить? Я резко поднялся со стула. — Деньги решают всё, да? — голос сорвался. — Даже когда ими пытаются заткнуть человека. Я отодвинул стул и вышел, не дожидаясь ответа. За спиной что-то тихо звякнуло вилка или бокал, но я не обернулся. Я поднялся по лестнице, держась за перила, будто они могли удержать меня от того, чтобы сорваться окончательно. В груди жгло не от злости даже, а от усталости. От того, что меня снова не услышали. Или услышали, но по-своему. В комнате я захлопнул дверь слишком резко. Не хлопком но с нажимом. Я опустился на кровать и уставился в пол. Телефон с треснувшим экраном лежал на тумбочке. Свет отражался в паутине трещин, и от этого становилось только хуже. Я лёг на бок, подтянув колени, и уставился в стену. Ночью сон так и не пришёл. Я кувыркался в постели, переворачивался с боку на бок, бил подушки, пытаясь уложить их так, чтобы стало удобно: под шею, под плечо, под голову. Ничего не работало. Простыни казались слишком гладкими, матрас слишком твердым. Мысли не отпускали. В какой-то момент я просто сел, провёл ладонями по лицу и понял: если останусь здесь ещё минуту начну задыхаться. Я тихо встал и вышел на балкон. Дверь скользнула в сторону без звука. Навстречу мне шагнул воздух прохладный, свежий, уже осенний. Ранняя осень только начиналась, но она чувствовалась сразу: в запахе листвы, в холодке, который забирался под футболку, в ночи, ставшей глубже. Я опёрся о перила и закрыл глаза. С соседнего балкона раздался тихий, но очень конкретный звук — скольжение кроссовки по камню. Я вздрогнул и открыл глаза. Кто-то… карабкался. Тень двинулась сбоку, неловко, с приглушённым выдохом и коротким шёпотом, явно не предназначенным для чужих ушей. Я моргнул и почти сразу понял, кто это. Хёнджин. Он перелезал через перегородку между балконами, цепляясь пальцами за край, будто делал это не впервые. Кожанка была расстёгнута, волосы растрёпаны, в движениях — та самая уверенность, перемешанная с усталостью. От него тянуло ночью, дорогой, чем-то вне дома. То ли друзья. То ли вечеринка. То ли просто желание не возвращаться «через дверь». И именно в этот момент он поднял голову. Наши взгляды встретились. Мы оба застыли. Абсолютно нелепо. Он всё ещё висел — одной ногой на своём балконе, другой где-то в воздухе, пальцы вцепились в камень. Я стоял, вцепившись в перила, с распахнутыми глазами и полным отсутствием мыслей. Тишина растянулась. — … — … Хёнджин моргнул первым. — Э-э… — протянул он, всё ещё не двигаясь. — Привет. Я открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл. — Ты… — начал я и запнулся. — Ты что делаешь? Он посмотрел вниз, будто только сейчас осознал своё положение. — Возвращаюсь домой, — сказал он серьёзно. — Альтернативным способом. Я фыркнул против воли. Хёнджин прищурился. — Не смешно. Я почти упал. — Ты буквально висишь, — выдохнул я. — Это уже считается. Он усмехнулся, подтянулся и, наконец, неловко перелез, приземлившись на свой балкон. Несколько секунд стоял, переводя дыхание. Мы снова посмотрели друг на друга. — Ты не спишь, — заметил он. — Ты тоже, — ответил я. Хёнджин вдруг прижал палец к губам. Жест был быстрый: никому не говори. Смотрел не улыбаясь, без вызова, а просто просьба. Молчаливая сделка, заключённая взглядом. Я медленно кивнул. Что? Зачем кивнул? Хёнджин выдохнул, словно только этого и ждал. Развернулся, скользнул к своей двери и исчез внутри, тихо закрыв за собой стекло. Я остался один. Балкон снова наполнился ночью. Ветер прошёлся по перилам, по моим рукам, забрался под ворот футболки. И вместе с холодом принёс его запах, машины и бензина. Холодного металла и дороги. Утро пришло слишком быстро. Я стоял у раковины, опираясь ладонями о холодный мрамор, и смотрел на своё отражение. Лицо было бледным, под глазами тени после бессонной ночи. Я включил воду, подставил руки и плеснул на себя — раз, другой. Холод пробрался под кожу, привёл в чувство. Полотенце оказалось мягким, почти чрезмерно. Я вытер лицо, шею, задержался на секунду, вглядываясь в себя ещё раз, словно проверяя: это всё ещё я? В комнате утренний свет лежал ровными полосами на полу. Я подошёл к гардеробу. Форма ждала. Тёмный пиджак строгий, идеально скроенный. Белая рубашка без единой складки, воротник жёсткий, как требование. Брюки ровная линия стрелок, ни намёка на прошлую жизнь. Всё выглядело так, будто меня уже измерили, оценили и решили, каким я должен быть. Я медленно оделся. Рубашка скользнула по коже — прохладная, непривычная. Пуговицы застёгивались с тихими щелчками, один за другим, как отсчёт. Брюки сели точно по талии, будто под меня, но ощущались чужими. Я надел пиджак и плечи сразу выпрямились сами, не спрашивая разрешения. Я поправил воротник, одёрнул рукава. Пальцы дрогнули, едва заметно. — Привыкай, — сказал я своему отражению тихо. Но отражение не ответило. Я взял рюкзак, на секунду задержался у двери и глубоко вдохнул. Запах дома был нейтральным, чистым — без следов ночи, без бензина и дороги. Как будто всё вчерашнее мне приснилось. Я вышел из комнаты. Дженнифер уже стояла внизу, у лестницы. В руках чашка кофе, на лице собранная, почти торжественная улыбка. Она подняла голову, когда услышала мои шаги. Я начал спускаться медленно. Ступенька за ступенькой. Рядом прошёл Хёнджин. Он будто вообще не замечал меня или делал вид. На нём были джинсы, простая тёмная футболка и поверх — тот школьный пиджак. Расстёгнутый. Небрежно накинутый на плечи, как деталь, а не правило. Я невольно задержал взгляд. А так можно? Рядом с ним моя форма вдруг показалась особенно строгой. Будто я старался, а он — нет. Или наоборот: будто ему не нужно стараться вовсе. Он бросил на меня короткий взгляд — быстрый, оценивающий и прошёл мимо, не замедлив шаг. — Сегодня твой первый день, — сказала мама, подходя ближе. Завтрак выглядел так, будто его готовили не для того, чтобы есть, а чтобы смотреть. Длинный стол был заставлен идеально: фрукты, выложенные по цветам; тёплые круассаны с хрустящей корочкой; йогурты в стеклянных чашах; соки, сверкающие на свету. Всё аккуратно, симметрично, без единой случайной детали. Я сел и вдруг понял, что уже сыт. Не желудком — глазами. Аппетит исчез, словно его и не было. Я взял вилку, покрутил её в пальцах и отложил обратно. Еда казалась слишком красивой, чтобы к ней прикасаться. Я сделал глоток воды и посмотрел на стол, будто он мог что-то мне объяснить. Хёнджин за всё время завтрака почти ничего не ел. Только выпил стакан воды медленно, будто никуда не спешил, и откусил тост, не садясь как следует. Потом посмотрел сквозь стол. Сквозь меня. — Поехали. Я сначала даже не понял, что это было обращение ко мне. Я встал, собираясь взять рюкзак, когда мисс Ким подошла и протянула контейнер. — Обед, — сказала она спокойно. — Спасибо, — машинально ответил я и взял его, всё ещё переваривая услышанное. Во дворе воздух был свежим, утренним, с холодком. Я оглянулся почти автоматически, ожидая увидеть мотоцикл. — Слушай, я не могу… — начал я, уже представляя, как вцеплюсь в куртку. Но Хёнджин даже не обернулся. Перед домом стояла машина. Низкая. Спортивная. Дорогая настолько, что даже выглядела неуместно на обычной дороге. Чёрный лак отражал утренний свет, линии были острыми, хищными. Хёнджин открыл дверь водителя. — Сядь, — сказал он коротко. Я замер на секунду. Потом всё-таки открыл пассажирскую дверь и сел внутрь. Салон пах кожей и чем-то знакомым — дорогой, скоростью, им. Дверь закрылась мягко.