НекроСны. Панки никогда НЕ умрут.

      Он выплывал в реальность по кускам. Тело, раздробленное на осколки, просыпалось вместе с ним, часть за частью начиная отравлять его болью. Он лежал в кювете, сброшенный ими с дороги, как мясной мусор, мешающий движению, и смотрел в полный диск луны, взирающей на него своими холодными безразличными глазами-кратерами.       Они решили, что закончили с ним, поэтому оставили. Но для мертвяка он испытывал слишком острое желание покурить. Он достал из кармана пачку, такую же измятую, как и он сам, отыскал уцелевшую сигарету, и, с трудом удерживая её в непослушных руках, щелкнул зажигалкой, высекая из неё маленькое тёплое пламя.       Он поднял руку и, пуская в небо дымные облачка, разглядывал внутреннюю сторону своего правого предплечья. Смотрел в чёрные провалы вытатуированного черепа. Они взирали на него слишком пристально, даже более тёмные, чем сама ночь.       Они начали его раздражать.       Он докурил и вдавил окурок в глазницу, чувствуя, как под кругляшком тлеющего табака расползается органическая ткать. С шипением, с ароматом паленого мяса, приправленного специями табачного дыма и полевых трав. Он откинул окурок и подкурил новую, снова вдавил сигарету, теперь во вторую глазницу.       С руки на него смотрел безглазый череп с обугленными розовыми провалами вместо глаз.       Он делал так и раньше – столько раз, что на самом дне глазных впадин сквозь истончившуюся плоть уже, казалось, начинала проступать кость. Когда он не мог справиться, всегда тушил сигарету об руку, а после того, как спадала корочка, забивал ее новой татуировкой. Вся его рука ниже локтя уже давно превратилась в бугристое татуированное полотно.       Он поднялся на ноги, на грани сознания от подкатывающих болевых валов, и побрёл обратно в сторону города, с каждым шагом теряя уверенность в том, что хочет вернуться. Он остановился над осколками битого стекла, мерцающими среди травы, и смотрел в калейдоскоп стеклянных фрагментов с его собственным битым отражением. Потом подобрал один осколок, особенно острый, и решил, что неплохо. Занёс его над правым предплечьем. И понял, что из-за татуировок не видит вены. Тогда он переложил стекло в другую руку. И понял, что не сможет резать правой вдоль левой.       Он отбросил стекло и снова подкурил. Наверное, потому что просто хотелось жить.       Даже несмотря на боль.       Он выкарабкался на дорогу, уселся на самом её краю и начал ждать Стэна.       Бесконечность спустя вдалеке замаячили две знакомые фигуры, а он даже не поверил, что видит их на самом деле. До тех пор, пока одна фигура не отделилась и с грузным топотом не помчалась на него.              Малой сидел на краю обочины, скрытый стеблями диких цветущих трав. Стэн опустился рядом с ним на колено и положил руку на плечо, заглядывая в его изметеленное лицо.       – Это были они… – прохрипел Малой безжизненным, опустошённым голосом. – Это они убили Ольгу.       Стэн, пропуская через тело леденящий разряд, схватил его и прижал к груди, благодарный этим уродам просто за то, что они не убили и его.       – Мне нужно его осмотреть, – Лекс мягко отстранил его и пробежался руками по телу Малого, пальцами-рентгеном просвечивая все его злоключения. Трещины в ребрах, отбитые почки, сотрясение мозга, лицо – сплошное кровавое месиво. Но единственным непоправим оказались два выбитых зуба, всё остальное можно было залечить. Эти уроды обошлись с ним довольно нежно. Если бы, теряя сознание, он не выглядел как пережёванная сарделька, всё могло быть куда хуже. Но его измочаленная физиономия выглядела достаточно убедительной – она убедила их, что он мёртв.       – Малой, ты родился в рубашке, – произнёс Лекс, закончив осмотр.       – Нет, он родился в майке, – буркнул Стэн.       Малой издал хриплый опустошенный смех. Стэн затрясся в немом хохоте, вжимая пальцы в глаза и вдавливая назад подступающие слезы.       – ВОТ БЛЯТЬ!!! Пойду за машиной.       Лекс протянул ему ключи. Он резко сорвался с места и понесся прочь, скрываясь во мраке ночи, и с тяжёлого стремительного шага перешел на тяжелый стремительный бег.              Уже час спустя он подогнал тачку. Малой в поверхностной отключке лежал на коленях Лекса. Они аккуратно растормошили его и помогли забраться в салон. Лекс хотел вернуться за руль, но Стэн остановил его и сам занял водительское место.       Они возвращались домой. Малой спал калачиком на заднем сидении, и его совсем не хотелось возвращать в этот тёмный мир.             

***

      Он сидел на лавке и курил.       Сырный диск луны уже скатывался к горизонту и зловеще скалился, топя мир в предрассветной темноте. Лекс, обработав раны Малого и дождавшись, когда тот погрузится в глубокий сон под действием обезболивающих и седативок, вышел на крыльцо и встал рядом, скользнув рукой по его загривку.       Стэн, выдувая клуб дыма, обхватил его за бёдра и, прижавшись лбом к животу, устало потёрся о него головой, высекая в рубашке статическое электричество своей шевелюрой.       Оно же его и закоротило.       Он, одной рукой затушив окурок об стену, другой поддернул полы рубашки, выправляя её из пояса брюк, и, скользя ладонью по животу Лекса, отодвинул вверх, прижимаясь губами к кусочку оголившейся кожи. Нежные руки гладили его по голове, мягко массируя затылок, он целовал живот и пробирался руками выше, оглаживая талию и рёбра. И все больше чувствовал, как изнутри вздымается вся его скопленная ярость.       Он сгреб полы рубашки в кулаки и рванул в стороны, срывая пуговицы, и, проведя языком по нежной коже, впился в нее зубами. Лекс вздрогнул с коротким выдохом. Стэн резко встал и рывком впечатал его в стену дома.       Хотелось чувствовать его тепло. Хотелось его выебать.       Он вжимал Лекса в стену, терзая его нежные губы своими грубыми животными поцелуями, и руками сжимал его задницу. Лекс, слишком вымотанный, слабо реагировал на его рваные ласки, но все равно отвечал ему, вновь давая свое мягкое согласие.       Стэн на мгновение отстранился, разглядывая его в белом лунном свете. Может, это флегматичное лицо и не выражало эмоций, но на нём читалась явная усталость.       Лекс, не отрывая от него мерцающего взгляда, потянулся к поясу своих брюк и расстегнул их. Стэн рывком развернул его спиной и придавил сзади, срывая брюки с его бедер. И, приспустив свои джинсы, вжался в него отвердевшим членом.       Он грубо двигал бедрами, вколачивая Лекса в стену, но, вслушиваясь в его стоны, все больше убеждался, что не изматывает его, а наоборот, с каждым толчком будто стряхивает с него усталость и пробуждает ото сна. Лекс, всем своим телом принимая в себя его мудацкое бешенство, все больше заводился.       Чем громче отвечал ему Лекс, тем агрессивнее он в него втрахивался, все больше дурея от его возрастающих стонов. И снова усиливал темп, а Лекс ещё громче стонал и впивался пальцами в дверной косяк.       Чем грубее он был, тем громче Лекс отвечал на его грубость.       Этот парень будто намеренно тянулся к грубости, желая, чтобы его пробудили от глубокого эмоционально сна.       Лекс просил его не сдерживаться.       Стэн внезапно его понял.       Он высвободил всю свою агрессию, с рваными выдохами жестко втрахиваясь сзади и подтягивая к себе его бедра. И зверскими шлепками заполнял тишину ночной улицы.       Лекс вжимался щекой в шероховатую поверхность кирпича и, впиваясь пальцами в дверной косяк, разрывал тишину своими рваными громкими стонам, а его разгоряченное дыхание оседало конденсатом на холодные стены бесконечно темной ночи.              После этого Лекс, придерживая расстегнутые брюки и слегка пошатываясь, прошел в дом. В комнате Стэна он, скинув с себя всю одежду, изможденно завалился в кровать рядом с Малым и мгновенно погрузился в сон.       Стэн еще долго сидел на лавке и, сжимая зубами фильтр неприкуренной сигареты, дрожащими пальцами все чиркал в забытьи колёсиком зажигалки. И леденел от мысли, что неминуемо приближающийся рассвет мог для них всех наступить уже без Малого.