краткий гайд по соблазнению учителя начальных классов

      Ландо Норрис, может, и является одним из узнаваемых лиц в «Формуле», может, он берёт подиумы, может, он бьётся за титул чемпиона мира — и прочее, прочее, прочее… Но загвоздка в том, что за пределами трассы он такой же человек, поэтому, когда во время зимнего перерыва Макс звонит ему и практически умоляет — что вообще не в его стиле — о помощи, Ландо соглашается, даже не узнав детали.       И вот так он оказывается здесь, на парковочном месте у частной начальной школы, в своей красной феррари f40, хотя не слишком любит ездить на обычных машинах, потому что это вызывает стресс. Вообще-то здесь много дорогих машин, так что Ландо даже не слишком выделяется, да и малышку Пи время от времени забирал сам Макс, поэтому, пожалуй, детишки, их родители, а также учителя должны были привыкнуть к присутствию лиц с огромных баннеров, но Ландо всё равно с тревогой покидает чёртову феррари, сожалея, что любит Пенелопу слишком сильно, чтобы отказываться, когда её родители так заняты и не могут сами забрать из школы.       На входе с него требуют документы и подпись, прежде чем впустить, но никаких проблем больше не возникает, так что Ландо считает это хорошим знаком и бодро направляется в нужный кабинет, который заботливо сообщила ему уже сама Пенелопа, написав с полчаса назад. Ландо даже не стал спрашивать, как же она ему отправляет сообщения, если в их школе телефоны заставляют убирать в отдельные коробки и выдают лишь в конце учебного дня. Дети этого поколения так зависимы от гаджетов, думает Ландо, утыкаясь в экран айфона, чтобы спрятать лицо от проходящих мимо родителей, или учителей, или кто это вообще.       Он находит нужный кабинет и трижды перепроверяет, точно ли тот номер на двери, а затем дёргает ручку.       Довольно забавная сцена встаёт перед глазами: единственный взрослый на дюжину мелких сорванцов стоит в центре класса и просит всех успокоиться, потому что перемена — это ещё не повод начинать беситься. Он выглядит таким уставшим, а ещё слишком молодым для учителя, но Ландо вспоминает, что это частная школа, а в них юные педагогические таланты, пожалуй, идут с большей охотой, чем в государственные.       — Дядя Ландо! — Пенелопа замечает его, моментально отвлекаясь от разговора с другой девочкой, и бежит, срываясь с места, чтобы прилипнуть к ноге Ландо, который смеётся, пока гладит её по волосам. — Я думала, ты не приедешь.       — Брось, я опоздал всего на десять минут, — фыркает Ландо, поражаясь уровню драматизма у детей, — как зовут твоего учителя?       — Мистер Пиастри! Он такой идиот, — жалуется Пенелопа и поднимает голову, но не разрывает объятий.       — Не стоит так говорить о взрослых, — замечает Ландо, — по крайней мере не в тот момент, когда они находятся рядом.       Пенелопа закатывает глаза.       Ландо не сразу замечает, что часть класса успокоилась, но, когда это происходит, он неловко улыбается этому мистеру-идиоту-Пиастри, позволяя Пенелопе всё ещё липнуть к нему, потому что ему хочется оттянуть этот постыдный момент знакомства с человеком, которого он видит первый и последний раз.       Странно даже не то, что столько внимания приковано к ним, а то, каким взглядом смотрит Пиастри; в его глазах мелькает слишком знакомое для Ландо узнавание, которое бывает у случайных прохожих на улице, когда те готовы подойти для фото или автографа, но ничего такого не происходит. Мистер Идиот быстро возвращает на лицо уставшую улыбку и снова просит детей сесть на свои места, а затем идёт к ним, и Ландо чуть более нервно гладит Пенелопу.       — Миссис Пике предупреждала, что сегодня Пенелопу заберёте вы, — вежливо кивает он, — добрый день, мистер Норрис.       — Ох, отбросьте формальности, я не настолько старый, — смеётся Ландо, — можно по имени.       — Хорошо, Ландо, тогда и меня можно называть просто Оскар.       Оскар.       Оскар-р.       Кажется, не такой уж он и мистер Идиот, хотя, возможно, Ландо не совсем объективен, учитывая, как ему нравится лицо этого парня.       Они стоят целую вечность, пялясь друг на друга, пока Пенелопа не разрывает объятия и не смотрит с немым детским вопросом в глазах.       — Можешь собираться, малышка, — говорит ей Ландо, и его голос звучит слишком хрипло, но в этом точно не виноват Оскар и его тупое красивое лицо, совершенно точно, определённо нет, сэр, ни в коем случае Ландо не плывёт от симпатичной мордашки. Пенелопа радостно улыбается и бежит обратно, даже детский гам возвращается на фон, но Оскар, видимо, не собирается с этим ничего делать. — Так, эм. Приятно познакомиться?       — Профессиональный кодекс, вроде как, говорит мне, что я не должен этого произносить, но вы же понимаете, что для меня это знакомство куда более приятное, верно? — Оскар строит такие речевые обороты, что Ландо требуется не меньше пяти секунд после сказанного на осмысление фразы, но он приходит к выводу, что Оскар, должно быть, получал филологическое образование или вроде того.       — Бросьте, уж я точно не Макс, который завоевал три титула чемпиона мира, — отмахивается Ландо, хотя ему приятно, даже слишком приятно для человека, который и без того часто слышит что-то подобное, пускай Оскар и говорит больше намёками.       — Ну, я давно слежу за «Формулой», так что выбрал своих фаворитов, — неловко оправдывается он, ходя по тонкой грани этики преподавателя.       — Приятно быть одним из них. Не знаю, уместно ли предлагать автограф или фото…       — Вообще у меня есть и то и другое, — слишком быстро выпаливает Оскар, а его щёки моментально краснеют, что ж, он больше похож на студента-недоучку, чем на настоящего учителя, — я был пару лет назад на одном из гран-при, так что смог подловить вас, хотя вы и не помните.       — Упс? — вообще-то странно, что Ландо не помнит, потому что такое лицо точно должно войти в топ-3 его любимых лиц и идеалов внешности парня, но во время сезона Ландо видит слишком много людей и часто слишком погружён в мысли, чтобы запоминать даже самого красивого фаната. — Так даже проще. И теперь-то я точно вас не забуду.       — Не знаю, насколько это хорошо, — снова смеётся Оскар, оголяя зубы, и Ландо замечает, какой он… кролик. Это не должно быть законным.       Или, может, Ландо слишком давно не трахался, поэтому так одержим красивым лицом учителя дочери своего друга.       — Я готова! — Пенелопа вклинивается между ними и выглядит подозрительно ревностно, когда снова обнимает Ландо за ногу. — А ты отвезёшь меня домой к себе или к нам?       Она совершенно невинно моргает, вряд ли на самом деле осознавая, как звучит сказанное, но это вызывает улыбку у них с Оскаром, и Ландо думает, что обязан в ближайшее время найти кого-то на одну ночь, иначе он сойдёт с ума, готовый подставляться под любого смазливого парня в радиусе пары миль.       — Твоя мама должна быть дома совсем скоро, поэтому поедем к тебе, — отвечает Ландо, вызывая забавное хныканье у Пенелопы, — не расстраивайся так, ещё будет возможность провести время вместе.       — Обещаешь?       Ландо угукает.       — Всего доброго, — на прощанье говорит Оскар, и Ландо неосознанно облизывает губы, когда замечает, насколько тепло светятся чужие глаза, наблюдающие за тем, как Пенелопа цепляется за Ландо.       — Вам тоже.

***

      Если тем же вечером Ландо и вводит во всех соцсетях имя Оскар Пиастри, то это его личное дело, ага?       Всё равно профили, на аватарках которых точно был Оскар, либо пустовали, либо были закрыты.       Несправедливо.

***

      Ландо находит какого-то парня с похожей причёской и такими же тёмными глазами, а затем отсасывает ему в туалете клуба, куда пришёл только за этим, и это действительно помогает забыть об Оскаре, разве что периодически его фамилия (а рядом обязательно приписка идиот) всплывает в переписке с Пенелопой, но это совершенно не беспокоит Ландо.       Пока не наступает июнь.

***

      Перед квалификацией Ландо пытается разыскать Макса, чтобы перекинуться парой слов с ним и малышкой Пи, которую в честь каникул они с Келли взяли на пару заездов, но среди кучи болтающихся тут и там людей он вдруг замечает отдалённо знакомое лицо. Ландо поначалу думает, что это кто-то из спонсоров или вроде того, а затем оказывается чуть ближе.       — Оскар Пиастри! — восклицает он, и Оскар, до этого стоявший вполоборота и внимающий словам Франко с таким восхищением, будто находился в одном пространстве с господом, не иначе.       — Вы знакомы? — удивляется Франко.       — Эм, — неловко выдавливает Оскар и сводит брови, глядя на Ландо, который теперь совсем близко, чтобы заметить, что волосы Оскара слегка отросли за полгода.       — Вроде того. Что вы здесь делаете?       — Я журналист, — Оскар показывает пропуск, висящий на шее.       — А преподавание у малышни — это так, хобби? — улыбается Ландо, чувствуя себя гораздо смелее в привычной обстановке, в то же время Оскар, и в школе явно испытывающий неловкость, теперь вовсе ведёт себя так, словно находится не в своей тарелке.       — Вы ещё и преподаёте? — Франко снова выглядит удивлённым, будто впервые сталкивается с человеком, у которого больше одного хобби в жизни, но Ландо даже понимает его шок.       — У меня есть своя колонка в «Автоспринт», но зачастую я не присутствую на самих гонках, так как занят основной работой в школе, — поясняет Оскар, — а этим летом их главная журналистка заболела, так что я схватился за свой шанс.       — Вы удивительный человек, Оскар, — качает головой Ландо, — я прервал интервью или вроде того?       — Вообще-то нет, мы просто болтали, мне уже пора, — Франко в спешке покидает их.       — И вот мы снова встретились, — говорит Ландо.       — Теперь это выглядит так, будто я слежу за вами, — на щеках Оскара, пожалуй, можно жарить бекон.       — Тогда ты следишь за всеми пилотами. Как ты вообще держишь себя в руках, преподавая у дочери современного таланта, если с Франко выглядишь настолько одухотворённо?       — Ну, в школе проще отключиться от этой фиксации, да и Пенелопу я воспринимаю не как дочь Макса Ферстаппена, а как ученицу. И не выглядел я одухотворённо! — Оскар лишь под конец осмысляет сказанное Ландо, и это заставляет его рассмеяться, хватаясь за плечо Оскара, будто они давние приятели. Ландо вообще привык вести себя в паддоке дружелюбно, поэтому он действительно куда более раскован с Оскаром, хоть это и вторая их встреча. — Ты такой засранец.       — Называешь своего любимчика засранцем? Как грубо, мистер Идиот, — не сдерживается Ландо, — ты же в курсе, что Пенелопа называет тебя так? Говорит, что ты слишком занудный.       Оскар обречённо стонет.       — Эти дети думают, что я ничего не слышу, но я прекрасно осведомлён об их мнении, — сообщает он, — меня не волнует, что я для них зануда, пока они получают высокие результаты в учёбе и не перенагружаются для этого. Однажды они вырастут и будут мне благодарны.       — Ты действительно зануда.       — Такова моя работа.       — О да, я заметил, — Ландо хочет сказать что-то ещё, потому что ему нравится вот так непринуждённо развивать с Оскаром отвлечённую тему, но кто-то из инженеров окликает его, — извини, приятель, у меня тоже есть работа. Встретимся позже?       — Был бы рад, — кивает Оскар, оголяя свои кроличьи зубы в улыбке.       — Ну ещё бы.

***

      Пенелопа сразу после того, как наобнималась с Максом вдоволь, бежит к Ландо, который в привычном жесте гладит её волосы, пока Келли делает фото на память: одно из сотни подобных, но менее милыми они от этого не становятся, поэтому позже Ландо обязательно потребует фотку себе, чтобы сохранить в отдельную папку на телефоне.       — Тут есть мистер Пиастри, представляешь! — её голос слишком радостный для ребёнка, который ненавидит своего учителя, и Ландо в полной мере понимает, что именно имел в виду Оскар, когда говорил о благодарности своих учеников в будущем.       — О, я ещё как представляю, — пускай Пенелопа не поймёт двойного дна фразы, он всё равно не сдерживается и фыркает, пока Макс выгибает бровь.       — Он смотрел на тебя глазами-сердечками, кстати, — говорит Макс так, будто рядом не находится мелкая болтушка, способная растрещать всему миру правительственную тайну.       — Он на всех здесь смотрит такими глазами, — отмахивается Ландо, — у чувака серьёзные проблемы с личной жизнью, раз он согласен совмещать преподавание и журналистику.       — Возможно, вам обоим следует быть более тактичными, — замечает Келли и обращается к Пенелопе, присев перед ней на корточки, — солнышко, не хочешь по мороженому?       — Хочу! — восклицает она, но тут же цепляется за Ландо ещё сильнее. — А папа и дядя Ландо будут с нами?       — У них дела, — с сожалением вертит головой Келли, хотя дела Макса и Ландо включают в себя разве что пиво в тусовке моторхоума у кого-нибудь из команды и, может быть, холодный душ.       — Ну хорошо… — Пенелопа тоскливо отрывается от ноги Ландо и напоследок крепко обнимает Макса, что выглядит так, словно она является дочерью сразу трёх человек.       — Иногда мне кажется, что она хочет взять твою фамилию, — задумчиво тянет Макс, когда Келли с Пенелопой удаляются.       — Добавить четвертую к уже имеющимся трём? Вряд ли это будет нормально, — Ландо смеётся, хотя тоже понимает, насколько Пенелопа привязана к нему.       Это что-то вроде детской влюблённости к клёвому взрослому рядом, который позволяет тебе чуть больше, чем родители, но при этом мягко учит жизни, и Ландо знает, что Пенелопа это перерастёт однажды, поэтому ловит каждый её восхищённый взгляд и позволяет быть рядом, пока Макс и Келли не возражают насчёт этого.       Ландо как раз погружается в мысли о том, что уже скучает по прилипчивости Пенелопы, которая точно пропадёт к пику её переходного возраста, когда Макс кивает кому-то за его спиной, а затем кивает Ландо с лёгкой, едва-едва заметной ухмылкой, какими разбрасывается только с друзьями, и Ландо оборачивается.       — Хороший заезд, — хвалит Оскар, — извините, что прервал вас, просто короткое интервью. Можно?       — Родительские собрания вышли на новый уровень, — Макс остаётся Максом, даже если журналистом является учитель его дочери, и Ландо пихает его в плечо, хотя и в шутку, — я слишком устал для этого дерьма, но уважаемый мистер Норрис точно не откажется от капельки внимания.       — Или не капельки, — смело уточняет Ландо, опьянённый адреналином после гонки, — Макс Ферстаппен, трёхкратный чемпион мира по хамству.       Уходя в сторону Келли, Макс показывает фак.       — Не странно видеть всё это? — интересуется Ландо, отсмеявшись.       — Страннее было увидеть тебя в школе, — пожимает плечами Оскар, а затем поднимает микрофон, — я пока не включал запись, но было бы неплохо уже начать, чтобы я мог побыстрее тебя отпустить.       — Хочешь избавиться от меня так скоро? — Ландо корчит расстроенную гримасу.       — Без обид, но ты слишком плохо пахнешь.       — Боже, мистер Пиастри! — он хватается двумя ладонями за грудную клетку, там, где, вроде, должно быть сердце, которое сейчас колотится слишком сильно от переизбытка эмоций. Что ж, красивые парни всё ещё вызывают в нём отклик, в этом и есть суть гейства, разве можно осуждать за такое. — А как же то, что я твой любимчик?       — Я использовал слово «фаворит», — хмыкает Оскар, — но вообще-то да. Ты мой любимчик.       — Коленки не трясутся, когда рядом со мной стоишь?       — Уж точно не так сильно, как у тебя, когда ты забирал Пенелопу.       — В самое сердце! Ладно-ладно, включай свою игрушку и задай мне кучу неудобных вопросов, пока я не завонял всего тебя.       — Да, спасибо. Так вот…

***

      — Я знаю тебя очень долго, — как-то невзначай бросает Карлос, когда они в один из жарких августовских дней во время летнего перерыва выбираются в бар, — слишком долго.       Ландо угукает, делая глоток пива, и одной рукой набирает сообщение Оскару о том, что хочет съездить в Бристоль, чтобы проветрить голову перед началом второго этапа; раньше он бы с распахнутым ртом внимал каждому слову Карлоса, но прошло достаточно лет, чтобы Ландо смог отпустить совершенно безнадёжный краш в напарника и перерасти этот этап.       — И твоя зависимость от соцсетей не является чем-то новым для меня, — продолжает Карлос, от выпивки его акцент становится ещё более выраженным, и Ландо не может сдержать улыбки, хотя всё ещё смотрит в основном на экран телефона, где Оскар набирает новое сообщение, — но переписываться столько дней с одним и тем же парнем? Ты уверен, что не запал на него?       Ландо не настолько поглощён Оскаром, чтобы пропустить это мимо ушей, поэтому он тут же оживает и поднимает голову на Карлоса, совершенно сбитый с толку таким нелепым предположением.       — Он учитель Пенелопы, — отвечает Ландо так, будто это сразу должно всё объяснить.       — Ну а я твой напарник, — напоминает Карлос, и это первый раз, когда он прямо даёт понять, что был осведомлён о глупой влюблённости Ландо, заставляя его закатить глаза и, возможно, слегка покраснеть, хотя всё равно никто не докажет, что это от смущения, а не от алкоголя, — ты постоянно окружён множеством людей, не уделяя особое внимание кому-то конкретному, только если не хочешь его трахнуть, а теперь мне кажется, будто я соревнуюсь за тебя с Освальдом.       — Он Оскар, — поправляет Ландо, — не Освальд.       — Да какая разница? Одно дело — влюбиться в кого-то среди коллег, потому что, может, мы и акулы в резервуаре, но все в одной лодке, поэтому понимаем друг друга и не станем сливать лишнюю информацию, а этот парень — настоящая загадка.       — Я не влюблён в Оскара, чёрт возьми! — восклицает Ландо, вызывая интерес у бармена, который переводит на них наигранно ленивый взгляд, протирая бокалы. Приходится понизить тон. — Он просто милый парень, одержимый гонками, к тому же я уверен, что он гетеро. А ещё он слишком серьёзный, вместо нормальных шуток использует сарказм и не против есть рыбу.       Карлос вздыхает, качая головой.       — Кого ты пытаешься убедить: себя или меня?       — Я лишь говорю правду. Да, Оскар симпатичный и всё такое, но одного красивого лица мало, а он рыбоед. Это плохо, мужик, очень плохо.       — Как скажешь, — Карлос всё ещё выглядит так, будто подозревает Ландо в чём-то незаконном, хотя даже если бы Ландо и был влюблён в Оскара, то это совершенно не его дело, а Ландо, между прочим, ни на каплю не влюблен в Оскара, поэтому тема должна быть закрыта сейчас же, пока не стало слишком поздно.       Пока они спорили, телефон Ландо не меньше пяти раз вибрировал от уведомлений, но теперь, когда Карлос так сильно взъелся из-за какой-то мелочи, Ландо решает не проверять, от кого пришли сообщения (хотя всё и так довольно очевидно), и не отвечает Оскару до самого конца вечера. Карлос быстро переключается в режим смешного парня, поэтому они неплохо проводят оставшееся время, но Ландо вынужден признать, что, возможно, слегка скучает по Оскару и его глупым фоткам в завале учебников начальных классов.

***

      Ландо отправляется в Бристоль в полном одиночестве, даже не предлагает родителям съездить с ним, а ведь они тоже давно покинули этот город; была крамольная и абсолютно иррациональная мысль купить ещё один билет для Оскара и просто поставить его перед фактом: «мы едем вместе» — но Ландо не стал совершать что-то настолько безрассудное, спасибо, ему уже не двадцать лет, когда было так легко творить глупости. Вместо этого он, натянув кепку пониже, слоняется по родным, но забытым улочкам и думает о том, что сказал тогда Карлос.       Ландо немного злится: большинство пилотов, включая Карлоса, какие бы шутки ни появлялись, какие бы искры ни вспыхивали из-за борьбы за титул, но были настолько гетеро, что становилось физически тяжело находиться в этом коллективе, поэтому Карлос, Зак, Андреа, отец — все вокруг воспринимают его ориентацию как приговор, а каждую влюблённость — как повод начать читать нотации. Но разве это влюблённость? То, что Ландо дружит с кем-то за пределами паддока (или не совсем за пределами, учитывая, что Оскар туда всё-таки прорвался, между прочим), не должно становиться причиной паранойи для его друзей. Обмен номерами после того дурацкого интервью являлся лишь жестом вежливости, который каким-то образом перерос в регулярную переписку, но и переписка была для Ландо скорее способом напомнить себе, что он не только пилот, а ещё и обычный человек, у которого могут быть обычные друзья; даже увлечение Оскара гонками не смущало, хотя в этом случае, наверное, должно было, ведь Ландо в конце концов одержим своим делом, но не так сильно, чтобы общаться только с другими гонщиками, верно?       Всё это так бредово, думает Ландо, когда понимает, что начинает накрапывать дождь. Англия, чтоб её.       Он по привычке достаёт телефон, чтобы проверить сообщения, и замечает висящий значок онлайна Оскара, поэтому без промедлений набирает всего одного короткое: «позвонишь?»       И это меняет всё.

***

      — Ты когда-нибудь чувствовал себя на грани? — спрашивает Ландо сразу после того, как принимает вызов Оскара.       Он скрывается от дождя в какой-то кофейне, где уже собралось прилично людей, сбежавших от перспективы промокнуть до ниточки, поэтому среди толпы Ландо остаётся просто человеком в тени, который тихо болтает по телефону, приличия ради заказав кофе, который даже не любит. Его врачи будут в ужасе, если узнают.       Оскар молчит какое-то время, на фоне шуршат листы — тетради или учебники, наверное. В этом есть что-то домашнее, и Ландо скучает по обычным семейным посиделкам на Рождество, когда не надо думать о соперничестве или о чувствах.       — Почти всегда? — неуверенно отзывается Оскар с нервным смешком. — Я, конечно, могу лишь отдалённо представить, через что проходишь ты, сражающийся с человеком, чью дочь забирал из школы, но, знаешь… Все мы просто люди. Мне действительно сложно совмещать преподавание, особенно у детей, которые ведут себя настолько хаотично, с собственной колонкой в таком популярном журнале, поэтому я вечно уставший, хотя и не должен этого показывать, ведь я сам выбрал такую жизнь.       — Но ты можешь отказаться от этого, если так устаёшь, — возражает Ландо не в попытке принизить проблемы Оскара, а просто пытаясь их понять, — ты не окажешься разочарованием для миллионов, твоё фото не станут использовать в качестве унизительного мема по всему интернету.       — Мемы настолько волнуют тебя? — снова этот смешок, короткий и тревожный, но абсолютно искренний. Ландо закусывает губу, представляя, как сейчас выглядит Оскар. — Да, я могу это бросить, иногда даже хочу выбрать что-то одно, но тогда придётся признать поражение. Я влюблен в возможность работать с детьми, наблюдать, как они медленно подрастают и формируются, как перенимают привычки взрослых, вылепливая из них личность для себя, мне безумно нравится быть частью этого процесса, но не меньше я люблю гонки, для которых просто оказался слишком слаб, а теперь немного жалею, что не поднажал сильнее, чтобы пробиться дальше детских картингов, но благодаря этому я открыл в себе талант к преподаванию, без которого сейчас не был бы собой. Так почему я должен отказываться от обеих своих страстей?       — Опасно употреблять так близко слова «дети» и «страсть», — ляпает Ландо, хотя он хочет сказать что-то куда более содержательное, — а если бы речь была о любви не к увлечениям, а к людям? Если бы пришлось выбирать между работой и человеком, который тебе нравится?       Оскар снова замолкает, давая время им обоим, и Ландо делает глоток слегка остывшего кофе, чтобы скривиться, но всё равно продолжает пить капучино, потому что уже заплатил за него.       — Между «нравится» и «люблю» слишком большая пропасть, — выносит вердикт Оскар, — наверное, в такой ситуации я действительно не смогу оказаться.       — Мне иногда нравится притворяться другим человеком под камерами, так я чувствую себя более уверенным, чем есть на самом деле, но я устал скрывать, что просто… Просто хочу любить? Быть любимым? Что могу заниматься сексом со случайными людьми, что состою в отношениях не с топ-моделями и что это никак не влияет на то, чем я зарабатываю на жизнь.       — Ты гей? — вопрос в лоб.       Такой уж Оскар Пиастри, судя по всему.       Ландо неосознанно дёргает плечом и оглядывается по сторонам, будто кто-то может услышать вопрос Оскара, прозвучавший из его телефона, но людям всё так же плевать на скрытого кепкой парня за столом в углу, поэтому он слегка расслабляется, всё ещё не до конца уверенный в том, что должен прямо отвечать Оскару. Они хорошие знакомые, почти друзья, но не настолько близки, хотя Ландо действительно изо всех сил стремится стереть между ними всякие границы, и это заставляет его снова вспомнить слова Карлоса.       Что ж, может, Ландо и влюблен в Оскара. Слегка. Совсем.       — Вроде как, — бурчит Ландо.       — Я догадывался ещё до нашего непосредственного знакомства, — услужливо сообщает Оскар.       Ландо обречённо стонет: он настолько квиркодирован, что даже обычные фанаты, слегка погрузившись в его личность, способны разгадать эту нехитрую задачу, как бы пиар-менеджеры ни пытались упрятать скелеты обратно в шкаф.       — Тебя это беспокоит? — интересуется Ландо.       — Если только в хорошем смысле. То есть, ну. Я тоже. Становится немного неловко в коллективе, практически полностью состоящем из женщин, даже если большинство замужем. Надо отбиваться от вопросов и не выглядеть так, будто я не состою в отношениях, потому что выбираю себе невесту среди учениц.       — Наш разговор становится слишком аморальным, не находишь?       — Мы просто делимся проблемами. Это одна из них. Я вынужден умалчивать о своей ориентации, потому что даже в современном мире могу выглядеть в глазах других больным извращенцем, ровно как и ты, разница лишь в том, что на тебя обращено внимание общественности, а на меня — локальные коллективы внутри школы. Для нас обоих это одинаково тяжело, как ни крути.       — Оскар Пиастри, выходи за меня, — на одном дыхании произносит Ландо, шутя лишь отчасти, и это вызывает уже чуть менее напряжённый смех на том конце провода, что не может не радовать после таких изнурительных бесед.       — Есть ли какая-то особенная причина, по которой из всех людей в мире ты решил поговорить со мной? — интересуется Оскар.       — Не знаю, это было порывом. Я, наверное, сейчас глупость сделаю, но у меня есть ещё несколько дней перед концом перерыва, а ты на своих законных взрослых каникулах перед началом учебного года, поэтому… Не хочешь приехать? Сюда, в Бристоль.       — Тебе просто нужен личный психолог, я понял, — не сразу отвечает Оскар; в его голосе скользит улыбка, значит, это не отказ, к которому готовился Ландо, — я… я был бы рад. Я, наверное, сейчас глупость сделаю, но после нашей встречи в паддоке я начал переосмыслять фанатство к Ландо Норрису как к пилоту.       — Это почти признание.       — Не совсем. Сколько у нас будет времени, если я приеду к завтрашнему вечеру?       — Пару дней с учётом возвращения тебя домой, а меня — на гонки.       — Сорок восемь часов в мрачной Великобритании рядом с парнем, имя которого достало всех моих сестёр — так часто я его упоминаю. Сейчас забронирую билет.       — Могу скинуть деньги, — предлагает Ландо, не зная, как ещё может отблагодарить Оскара, согласившегося быть рядом с такой трудный момент.       — Нет уж, спасибо. Мне нужен друг, а не папик.       — Ну, я могу быть и тем и другим. Достаточно богат для этого, знаешь ли.       — Не сомневаюсь. Эй, Ландо?       — Мм?       На фоне у Оскара щёлкает мышка или тачпад — невозможно сказать наверняка, но это верный признак того, что Оскар действительно покупает чёртов билет.       — Увидимся.

***

      Приходится снять другую квартиру, уже двухкомнатную, на случай, если Оскар не захочет делить с ним постель, в чем Ландо, конечно, сомневается, но не собирается давить, поэтому вскользь упоминает о том, что Оскар всё ещё может оставить свои вещи в другой спальне. Вещей не то чтобы много — всего один рюкзак, куда торопливо закинуты пара джинсов, одно худи и ещё ноутбук.       — Похоже на ночёвку в старшей школе, — говорит Оскар, оставляя рюкзак там, где Ландо разбросал собственную одежду, и это значит, что они всё-таки собираются провести двое суток в одном пространстве.       — Часто ночевал с гонщиками?       — Мой отец знаком с Марком Уэббером, — легко бросает Оскар, будто это не сенсация дня, и Ландо округляет глаза, — так что да, пожалуй, чаще, чем большинство других подростков.       — Как мы не встретились раньше? — удивляется Ландо, всё ещё держа лёгкое расстояние, потому что он не хочет показаться идиотом, который влюбился из-за одного откровенного разговора по телефону, пускай его чувства и произрастали уже достаточно давно, но осознание пришло слишком поздно, а Оскар кажется достаточно прохладным парнем, у которого точно не должно сносить крышу от симпатии. — Знаешь, Карлос говорил, что ты, типа, опасный.       — Опасный? — смеётся Оскар и садится на неаккуратно заправленную кровать, с которой Ландо не успел управиться, потому что отрубился днем и завёл будильник, а когда проснулся, то уже почти опаздывал в аэропорт, чтобы встретить Оскара. — Может, будь мы соперниками, это и стало бы правдой. Тебя легко победить, используя все эти… эмоции.       — Теперь ты звучишь как действительно опасный человек, а ещё как полный мудак, — Ландо опирается плечом о косяк двери и складывает руки на груди с лёгкой ухмылкой, — я любимчик Зака Брауна, он никому не отдаст мой трофей. Карлос смирился с этим, потому что ему не так важна победа, достаточно тех денег, что он получает за своё место, хотя он не против иногда сражаться с другими командами. Нас обоих всё устраивает.       — И вот мы подобрались к корню проблемы. Гонки и соперничество.       — Это не такая уж проблема, — пытается отмахнуться Ландо, хотя сама тема вызывает у него дискомфорт, а это явно не говорит в пользу проработанности травмы или вроде того, — благодаря этому мы остаёмся друзьями.       — Но ты всё равно звонишь малознакомому учителю начальных классов, чтобы пригласить его в другую страну, потому что не хочешь оставаться один.       — Я не то чтобы боюсь одиночества, вообще-то как раз ради него я и решил съездить сюда сам, без семьи и друзей. Наверное, всё это было оправданием, чтобы в итоге провести время с тобой и понять, что мои чувства имеют место быть.       — Сядешь? — Оскар хлопает по месту напротив себя, и Ландо подчиняется, хотя и шагает с едва подрагивающими коленями, потому что не может сдержать нервозности. Снова. — Мы не обязаны прямо сейчас набрасываться друг на друга, у тебя проблемы с жаждой любви и с доверием одновременно, у меня — с контролем. Надо получше узнать друг друга. Провести время вместе, как ты сказал, а затем уже решать, действительно ли мы оба влюблены в настоящего человека, а не в образ в голове.       — Кто я для тебя сейчас? Норрис-гонщик или Ландо-друг?       — Вот они, проблемы с доверием. Мне уже не пятнадцать, я осознаю, что мои кумиры стали кумирами в первую очередь из-за образа в медиа, поэтому в нашу первую встречу, пожалуй, ты ещё был Норрис-гонщик, хотя уже тогда я заметил, насколько ты на самом деле тревожный и насколько это не соответствует тому, что можно ожидать. Теперь же, после стольких недель переписки, после того разговора, я понимаю, что невозможно делить тебя на две разные личности, потому что обе из них — это просто части Ландо Норриса, который так мне понравился во вторую нашу встречу. И ты определённо ревновал меня к Колапинто.       — Не было такого!       — Ещё как было, — улыбается Оскар, его торчащие зубы отвлекают Ландо, — ты действительно очень эмоциональный. Мне это нравится.       Невозможно всерьёз разговаривать с человеком, чья улыбка делает его похожим на грызуна, поэтому Ландо взрывается смехом — нервным, даже немного истеричным — и хватается за руку Оскара, подавляя хихиканье в его плечо.       — Нам нужно сходить на какое-нибудь максимально идиотское свидание, — предлагает Ландо, наслаждаясь тем, как легко ему находиться рядом с Оскаром, тем, как Оскар позволяет это, будто они знакомы тысячу лет.       — Ты прав.

***

      Бристоль они покидают врозь, потому что билеты, купленные Оскаром впопыхах, были на другой рейс, и Ландо ноет об этом целую вечность, пока они собирают вещи, даже предлагает запихнуть Оскара в рюкзак, чтобы провезти как ручную кладь, но Оскар, смеясь, говорит, что тогда задохнётся и они уже никогда не узнают друг друга получше. Это единственный аргумент, который в конце концов убеждает Ландо: они даже не целовались толком, хотя и спали в одной кровати, наутро оказываясь переплетёнными, держались за руки и постоянно обнимались — и Ландо знает, что это идеально для постепенного сближения, которое выбрали они оба, но он так тоскует по поцелуям с человеком, который действительно ему нравится.       Это нечестно.       Карлос встречает его у отеля с дурацкой ухмылкой, означающей примерно: «я же тебе говорил» — хотя он говорил об опасности, а опасности не случилось.       Ландо пихает его в плечо.       — Ты ведь помнишь о безопасном сексе? Тебе рано заводить детей, Ландито, ты ещё даже не взял свой первый титул, о боже, а если он тебя бросит посреди беременности!.. — и прочий бред, который несёт Карлос, пока они бесцельно бродят по окрестностям отеля, лишь бы не натыкаться на Андреа, который точно будет не в восторге от влюбленного выражения лица на пилоте, который должен выиграть для них кубок чемпиона.       Где-то между очередными шутками, на которые Ландо даже не может огрызнуться, потому что он слишком рад вернуться в привычное русло, и обсуждениями предстоящей квалификации Карлос становится чересчур серьёзным.       — Опять включишь поучающий режим? — прямо спрашивает Ландо.       — Нет, это бесполезно. Я просто не хочу, чтобы это повлияло на наши результаты и взаимоотношения.       И Ландо действительно ценит его тихую, слегка параноидальную заботу, пускай это и не совсем те слова, которые ему сейчас нужны.

***

      Макс берет четвёртый титул, что не становится таким уж сюрпризом, но Ландо всё равно слегка раздражён, хотя и не показывает этого. Несколько дней он проводит у себя дома, не выходя из него и не отвечая никому, а затем находит силы, чтобы вылезти из кровати и решить, что этот год был не таким уж плохим: даже если Макс Ферстаппен снова первый, никто не может дать гарантий, что в следующем году это не изменится. Ну, так говорит Зак, когда Ландо первым делом звонит ему после этой безумной карусели самобичевания.       — И вы всё ещё остаётесь друзьями, — заботливо добавляет Зак.       — Намекаешь, что я должен поговорить об этом с Максом? — уточняет Ландо.       Ну, Зак прав: они всё ещё друзья, может, не самые-лучшие-до-гроба, но достаточно близкие, поэтому это имеет смысл, — просто Ландо слишком напряжён сейчас, когда только начал отходить от ощущения разочарования в самом себе.       — Карлос передал мне, что Макс писал ему, потому что ты не отвечал, — и это звучит примерно как «он сказал ему, чтобы он сказал мне, чтобы я сказал тебе». Это слегка смешит Ландо. — Он хотел передать что-то по поводу Пенелопы, но не стал уточнять детали. Приглашает куда-то или ещё что-то такое, я так и не разобрался, но в любом случае вам надо поговорить.       — Это уже четвёртый раз, когда Макс Ферстаппен оказывается лучше меня, поверь, я справлюсь.       — Здоровое соперничество на трассе не должно мешать дружбе, — снова напоминает Зак, — мы уже готовим разработки для нового болида и…       — О, нет-нет-нет, это последнее, что я сейчас хочу обсуждать, — перебивает его Ландо, не заботясь о том, насколько грубо звучит, потому что если кто и понимает, что сейчас чувствует Ландо, то это Зак, который хочет его победы так же сильно, — спасибо, поговорим позже.       Он сбрасывает и вздыхает, а затем инстинкты ведут его к чату с Оскаром, на котором тоже отключены уведомления; всего три сообщения — довольно короткие, но содержательные и милые, в стиле Оскара.       «Мы оба понимаем, что я слежу за Ф1 и знаю результаты, но это не отменяет того, как хорош ты был».       «Понимаю, что тебе нужно время, чтобы побыть в одиночестве, поэтому не беспокою пока что».       «Позвони, когда станет легче. Пожалуйста».       Ландо закусывает губу и быстро-быстро моргает, чтобы прогнать слёзы: Оскар будто слишком хорош для него, для человека, который устраивает постоянные тихие истерики и позволяет себе нелестные высказывания, для человека, которому нужны пиар-девушки, чтобы окружающие перестали думать, что он гей, хотя он, блять, гей, в то время, как Оскар — просто милый парень-задрот, случайным образом перебравшийся из Австралии в Монако и ставший учителем, выбравший для себя более спокойный путь, в отличие от Ландо.       С тревогой где-то глубоко под сердцем Ландо нажимает на значок вызова и ждёт.       Уже почти час ночи, а завтра — будний день, так что Оскар, вероятно, спит, потому что он следит за режимом и не хочет ходить на работу с синяками под глазами, и…       — Ландо, — выдыхает сонный голос на том конце.       Чёрт, слёзы снова подступают.       — Ага, — хрипло смеётся он, — извини, что разбудил.       — Я сам просил позвонить, так что это даже хорошо. Я беспокоился.       — Оно того не стоит, — качает головой Ландо, не сразу вспоминая, что они разговаривают не вживую. Это расстраивает больше, чем должно. — Эм. Как дела?       — Уж точно получше, чем у тебя, — с беззлобным смешком отзывается Оскар, и его грубоватый, но привычный юмор трогает Ландо, потому что многие привыкли ходить на цыпочках и контролировать каждое слово рядом с ним, зная, как легко можно нарваться на ответные колкости, которые окажутся слишком личными, — хотя подготовка к зимнему балу убивает. Дети сходят с ума больше, чем обычно. Ты как?       О, так вот, о чём говорил Зак, когда передавал, что Макс хочет куда-то его пригласить — ну, конечно, может, это обычное совпадение, но бритва Оккама ещё никогда не подводила его.       — Была мысль драматично разбиться на машине, но затем я вспомнил, что ни разу не целовался с Оскаром Пиастри, — ну, не то чтобы это правда, потому что Макларен оплачивают ему психолога, но это не всегда помогает справиться с желанием пробить каждое колесо болидов Ред Булл, просто чтобы у Макса не осталось никаких шансов на победу, — это упущение, как мне кажется.       — Оскар Пиастри был бы весьма огорчён, если бы ты разбился на машине, не успев поцеловать его, — хмыкает Оскар, — но не стоит делать это сразу после поцелуя.       — Чёрт, я ведь планировал…       — Очень смешно.       — Да, я уморительный. А ты просто не ценишь этого.       — Обновление ситуации: Оскар Пиастри передумал целовать тебя.       Ландо возмущённо втягивает воздух, но ему не удаётся дожать эту роль, ведь он не выдерживает и начинает смеяться слишком громко для часа ночи.       — Ты врёшь.       — Ага, — не спорит Оскар, — вру. Но серьёзно, Ландо, как ты себя чувствуешь?       — Не очень хорошо, — признаётся Ландо, сдавшись из-за того, как мягко звучит его имя из уст Оскара, несмотря на искажение звука динамиком, — я готовился к тому, что снова облажаюсь, но это так же больно, как и в первый раз. Чувствую себя, типа, виноватым, потому что для меня построили настоящего монстра скорости, а я всё равно не справился. Плохо так говорить, но иногда я жалею, что отец не бил меня в детстве, как это было с Максом. Может, тогда я бы тоже стал гениальным пилотом.       Оскар молчит какое-то время, но его дыхание остаётся ровным и не слишком глубоким для того, кто отрубился среди разговора, поэтому Ландо просто ждёт — так же, как ждал его ответа Оскар.       — У нас у всех разный опыт, — в конце концов произносит Оскар, — разные навыки и разное восприятие мира. Ты не из тех, кто станет сдаваться, даже если чувствует себя дерьмово, именно по этой причине ты стал моим любимчиком. Ты позволяешь себе быть искренним. Может, ты действительно не самый лучший пилот, может, в тебе нет врождённой гениальности, но ты смог покорить каждого механика Макларен и завоевать титул любимчика Зака Брауна, более того — несмотря на огромное количество хейтеров, ты продолжаешь просто быть собой и двигаться дальше, развиваться как личность и как гонщик. Я верю в тебя, Ландо.       — Тупость какая, — утирая слёзы, отвечает Ландо с улыбкой, — ты придурок, огромный придурок. Спасибо. Мне нужно ещё какое-то время, чтобы отойти, но я обещаю отвечать на сообщения. Ты тупой и придурок, Оскар.       — И тебе добрых снов.       Ландо слышит такую же мягкую улыбку, которая сейчас приклеилась к его лицу, в голосе Оскара.

***

      Ландо специально увиливает от вопросов Оскара по поводу своих дальнейших планах на декабрь, хотя он уже написал Пенелопе, пообещав прийти на зимний бал, где у неё должно быть своё выступление.       Даже на официальные мероприятия или медиа дни он не выбирал одежду так тщательно.       Красная феррари f40 смотрится по-прежнему не столь уж впечатляюще на фоне остальных машин, и Ландо, сидя за рулём за десять минут до начала, пытается собраться с духом: в школе его ждёт Макс, с которым они так и не поговорили нормально, и Оскар, для которого эта встреча вообще должна стать сюрпризом, и только присутствие Пенелопы смягчает грани — малышка всегда его любила без всяких условностей и обожала, не обращая внимания на то, кто, где и какой титул взял.       Стук в окно заставляет Ландо испуганно вздрогнуть и оглянуться.       Макс приподнимает брови и корчит расслабленную ухмылку, привычную для его лица.       — Долго сидеть будешь? — спрашивает он, когда Ландо опускает стекло.       — Как раз планировал выходить, — врёт Ландо, — а где Келли и Пенелопа?       — Уже там, я вышел покурить, — хмыкает Макс и показывает зажатую в одной руке пачку лаки страйк.       Ландо вылезает из машины и громко хлопает дверцей, а затем воровато оглядывается, прежде чем потянуться к внутреннему карману пиджака, где спрятал купленную недавно одноразку. О да, весь состав врачей Макларен точно не будет в восторге, но сейчас перерыв, поэтому можно позволить себе слегка расслабиться, уж тем более рядом с Максом, который делает уже вторую затяжку, игнорируя предупреждение на парковке о запрете курения.       — Для кого ты сюда приехал? — спрашивает Макс, не глядя на него.       Ландо задумчиво наблюдает, как дым застилает лицо и летит прямо в вечернее небо Монако.       — Не знаю, — отвечает он, — наверное, для себя.       — Всё ещё друзья?       Макс протягивает руку, зажимая между губ сигарету, и Ландо с сомнением протягивает собственную ладонь.       — Куда уж там, — вздыхает он, крепко сцепляя пальцы, чтобы доказать Максу, что даже после стольких лет поражений он остаётся достаточно сильным, чтобы продолжать бороться, — в следующем году я тебя нагну.       — Попробуй, — кивает Макс.       До школы они идут вместе, на этот раз избегая темы гонки, и Ландо чувствует себя замечательно, потому что хотя бы на этот вечер может забыть о проблемах внутри паддока и почувствовать себя просто человеком.       Зал украшен по-настоящему празднично: со следующей недели детишки должны выйти на праздничные каникулы, поэтому, как объяснила Келли, все серьёзно занялись тем, чтобы подарить им хорошие воспоминания перед Рождеством и Новым годом. Ландо кивает и слушает вполуха, больше увлечённый то Оскаром, сидящим на передних местах с другими сотрудницами (он действительно смотрится весьма комично на фоне этих интеллигентных дам), то Пенелопой, которая так и норовила выскочить из-за кулис, чтобы проверить, на месте ли родители и Ландо. Приходится каждый раз махать ей рукой, убеждая, что никто не сбежал, и это успокаивает её на некоторое время, прежде чем она снова не появляется, щуря глазки.       В последний момент, прямо перед началом представления, Оскар даже оборачивается, и Макс срочно пихает Ландо вниз, потому что они уже обсудили, что это должно быть неожиданностью. Другие родители, их родственники и братья-сёстры в недоумении оглядываются.       — Возможно, он что-то подозревает, — шепчет Келли с улыбкой.       — Да ну неужели, — бормочет Ландо, поправляя кудри, над которыми и так корячился весь день.       Постановка по-детски наивная и забавная, Ландо хлопает каждый раз, когда видит Пенелопу, и на соседних местах Макс с Келли точно так же воодушевлённо радуются за дочь.       Все последующие разы, когда Оскар оборачивается, Ландо уже не пытается прятаться — и ловит его взгляд с нежной улыбкой, которая, как он надеется, даёт понять, что чуть позже они ещё успеют поговорить.

***

      Среди суматохи радости и детского смеха никто и не замечает, как один мистер Идиот и странный друг семьи Ферстаппен ускальзывают прочь из праздничного зала. Ландо лишь убеждается напоследок, что уделил достаточно внимания Пенелопе и что сейчас она будет купаться в любви родителей, даже не подумав о том, чтобы проверить, где же Ландо. Оскар тащит его к каморке за кулисами, где есть ещё одна дверь, ведущая прямиком к лестницам той части здания, которую обычно используют технические работники, уборщицы или повара, потому что она лежит вниз, к столовой, но Оскар останавливается на верхней ступеньке и садится на холодный бетон.       Ландо с улыбкой следует его примеру: надо же, они будто сбежавшие с выпускного школьники, а не два взрослых человека.       — Вот что за загадочные дела на этот вечер у тебя были, — говорит Оскар, когда они оказываются плечом к плечу, заставляя Ландо рассмеяться; не слишком громко, иначе эхо могло бы их выдать, но искренне.       — Я пытался быть романтичным и сделать сюрприз, — оправдывается Ландо, поворачивая голову к Оскару, чтобы снова полюбоваться на то, как слегка подсвечивается его спокойное лицо в полумраке, — извини, что без цветов.       — Мне не нужны цветы, — слишком уж серьёзно воспринимает Оскар эти слова. — Но знаешь что? Ты можешь загладить вину поцелуем.       На секунду мир замирает: не видно слегка светящихся вывесок с предупреждением о запасном выходе и не слышно вибрации от сотен голосов из актового зала, а ещё Ландо совсем не чувствует, как бьётся сердце, хотя отчего-то уверен, что оно колотится сильнее, чем на самых бешеных гран-при. Оскар тоже поворачивает голову к нему и в томном ожидании смотрит прямо в глаза, но Ландо требуется ещё не меньше сотни лет, чтобы собраться с мыслями. Он осторожно тянется вперёд, не спеша опускать веки, потому что не хочет упустить ни единой эмоции на лице Оскара, и благодаря этому, оказавшись совсем близко, замечает, как краснеют его щёки. Замечает и несколько более мелких родинок, которые раньше не успел разглядеть; новое открытие дарит возможность представить, как Ландо будет целовать его мягкое лицо, соединяя каждую точечку.       Они подстраиваются под дыхание друг друга и какое-то время оба просто бегают взглядами по лицу напротив.       Ландо поддаётся вперёд и мягко захватывает своими губами губы Оскара — теперь можно прикрыть глаза, отдавшись ощущениям момента. Оскар облегчённо стонет ему в рот, будто ждал этого и в самом деле слишком долго, а затем позволяет языку Ландо скользнуть внутрь. Приходится искать более удобное положение, но Ландо не жалуется, потому что в это время они продолжают изучать друг друга: сначала он обводит кромку зубов Оскара, затем уже Оскар проникает языком прямиком в рот Ландо. Дыхание заметно учащается, а руки Оскара, до этого покоившиеся на коленях, переползают к плечам Ландо, чтобы стиснуть их.       Иногда, всего на пару секунд, они отстраняются друг от друга, чтобы перевести дыхание, и в такие моменты всегда начинаются со смущённых смешков, которые прерываются новым поцелуем. Ландо зарывается в волосы Оскара, делая из его идеальной причёски принца полный хаос, а в ответ на это получает возмущённое мычание, но даже так Оскар не прерывает поцелуй окончательно — только пытается мстить, дёргая Ландо за кудри, но им уже ничего не поможет, даже с укладкой.       — Ну как? — шёпотом выдыхает Оскар, когда они, вдоволь насладившись этим моментом, отстраняются почти одновременно. — Всё ещё хочешь разбиться на машине?       Ландо, в голове которого только Оскар-Оскар-Оскар и целовать-целовать-целовать, сначала поднимает брови в недоумении, а затем закатывает глаза и стукает его по плечу.       — Ты всё ещё об этом, — бурчит Ландо с нежностью.       — Извини, что беспокоюсь психическим состоянием своего парня, — и снова этот слишком серьёзный для фразы, брошенной в полушутку, тон.       — О-о, так я теперь твой парень? — мурлычет Ландо.       — Было бы весьма неплохо, — кивает Оскар.       — Тебе повезло, что это был хороший поцелуй, иначе я бы сбежал, — вообще-то Ландо врёт, потому что, господи, он даже не представляет, в какой ситуации действительно готов бы был сбежать от Оскара Пиастри после всех тех долгих месяцев, что они прошли вместе, — не беспокойся так, хорошо? Я часто говорю чушь, особенно на эмоциях. Убивать себя? Нет, спасибо. Хочу что-то более героическое.       — Мы ещё обсудим твою жажду фантазировать о собственной смерти, — фыркает Оскар и утыкается ему в шею, — хочешь вернуться в зал?       — Я бы предпочёл поехать домой. Типа, знаешь, вместе.       — Это можно устроить.

***

      Ландо не удаётся наныть на такси и даже ещё один долгий поцелуй не убеждает Оскара, так что в итоге они едут на его феррари, пока Ландо нервно смотрит то на дорогу, то на Оскара, который выглядит слишком спокойно для человека, который гладит его по колену прямо, блять, сейчас.       — Мы попадём в аварию, — с полной уверенностью в голосе заявляет Ландо, — и это будет твоя вина. В следующем году я не смогу взять кубок, потому что буду мёртв. А ты не напишешь об этом статью, потому что тоже будешь мёртв.       — Навигатор говорит, что мы почти приехали, успокойся уже, — вздыхает Оскар, но не убирает ладонь и даже не прекращает движения, будто специально провоцируя срезать в какое-нибудь огромное дерево и разбиться насмерть, — как ты вообще продержался столько лет в гонках?       — Ездить на полной скорости по специальной трассе с напичканным технологиями для обеспечения безопасности болидом — это совсем другое!       — Ну да, а еле-еле выжимать газ на пустой дороге ночью — это не паранойя, — отзывается Оскар.       — Я тревожный.       — Спасибо, что сообщил. О, смотри, осталось только припарковаться и…       Ландо хочется заткнуть его (по возможности, третьим поцелуем), но приходится сдерживать желание, чтобы осторожно поставить машину на место; это даётся с куда большим трудом, чем может показаться, не помогает и насмешливая и едва заметная ухмылка Оскара, которую он не скрывает.       И только убедившись, что машина не поедет сама по себе или вроде того, Ландо в спешке дёргает дверь, Оскар делает то же самое со своей стороны, и они вместе в неловком молчании идут до входной двери, будто не жаждут наброситься друг на друга прямо сейчас.       Как только они оказываются внутри, Оскар — что весьма неожиданно, потому что самый нетерпеливый из них всё-таки явно не он, — не дав даже запереть дверь, дёргает Ландо за ворот рубашки, чтобы впечатать спиной в стену и вернуть свои губы именно туда, где им самое место, — на губы Ландо. Голова слегка кружится от волнения, но это приятное ощущение, а не та мерзкая паника, какую чаще всего испытывает Ландо, и он отдаётся поцелую полностью: шарит руками по чужому телу в попытке найти место на ткани, за которое можно зацепиться, чтобы пробраться к голой коже, позволяет Оскару раздвинуть бедром его ноги и активно двигает тазом без стыда за такое быстрое возбуждение. Оскар в ответ накрывает ладонью его пах и сжимает пальцы; Ландо приходится откинуть голову, ведь он хочет стонать во весь голос, пока его так откровенно кроет, но и это не слишком расстраивает Оскара, потому что он тут же прилипает ртом к его шее, оставляя достаточно нежные поцелуи, чтобы не было следов.       — Можешь… — Ландо снова прерывается на стон и закатывает глаза от удовольствия. — Можешь оставить засосы, блять, оставь их, пожалуйста, как можно больше, сейчас всё равно перерыв, а я так хочу видеть…       Повторять дважды нет необходимости: Оскар тут же смыкает зубы и втягивает кожу на его шее, — и Ландо с позором кончает себе прямо в брюки, потому что он вряд ли когда-либо ещё в жизни ощущал столько желания отдаться другому человеку. Оскар не упускает его оргазм, потому что не может быть такого, чтобы он не заметил, как ткань в области ширинки стала влажной, а тело Ландо начало дрожать.       Ландо торопливо лезет своими руками, которые так и не добрались до кромки рубашки Оскара, к его паху, но сюрприз, поджидавший его там, не то разочаровывает, не то радует, потому что — о, чудо! — его стояк тоже понемногу спадает, а вот влажное пятно — растёт.       — Тебе что, тринадцать? — спрашивает Ландо.       — Кто бы говорил, — устало и беззлобно выдыхает Оскар ему в шею.       Ландо, опьянённый счастьем и наслаждением, улыбается: наконец-то всё на своих местах.