Уравнение со многими неизвестными

Сознание возвращалось к Гаморе волнами. Сначала — тупая, всеобъемлющая боль. Потом — звуки: низкое гудение силовых полей, отдалённые шаги, металлический скрежет. И запах — озон, антисептик и что-то сладковато-гнилостное, характерный аромат кораблей Коллекционера. Она открыла глаза. Небо над ней было не небом, а полированной бронзовой плитой, искусно имитирующей закат. Она лежала на чём-то твёрдом, но не холодном — может, каменной плите, накрытой тканью. Голова раскалывалась. Она попыталась пошевелиться и услышала тихий, но отчётливый звон. Её руки были закинуты за голову и зафиксированы в широких, гладких браслетах из тёмного металла, прикованных к кольцам в полу. Ноги были раскинуты и также закреплены у лодыжек. Она была полностью обездвижена, лежа на спине, одетая лишь в свой изорванный комбинезон. Оружия, конечно, не было. Паника, холодная и острая, кольнула под рёбра. Плен. У Коллекционера. Вместе с этой мыслью пришла и другая, более ясная. Она повернула голову, насколько позволяли оковы. Он был рядом. Земо. Его приковали аналогичным образом, в метре от неё, так что они лежали параллельно, разделённые лишь узким пространством. На нём была только просторная рубашка и брюки, тоже порванные в нескольких местах, с подтёками грязи и чего-то тёмного — крови или масла. Его глаза были открыты. Он смотрел в бронзовый потолок, лицо было абсолютно непроницаемым, но в уголке рта запёклась тонкая струйка крови. Он тоже был в сознании. И, судя по всему, пришёл в себя раньше неё. — Где мы? — её голос прозвучал хрипло, непривычно слабо. — На пути к Коллекционеру, — ответил он монотонно, не глядя на неё. — Камеру, должно быть, подготовили специально. Для демонстрации живой добычи. Или для предпродажного осмотра. Он любит театральность. Его спокойствие взбесило её. — Это твоя вина. Твой просчёт. — Да, — просто согласился он. — Я не учёл переменную под названием «самоубийственная ярость». Она вывела уравнение из равновесия. Теперь мы здесь, — наконец он повернул голову, и его глаза встретились с её. — Мои извинения, впрочем, вряд ли сейчас уместны. — Они ничего не стоят, — прошипела она, дёргая запястьями. Браслеты были крепки. — И что теперь? Твой гениальный ум уже придумал, как выбраться из цепей? — Их материал — сплав адамантия и нейтрония. Он подавляет большинство известных видов энергии, включая кибернетическую. Мои скрытые инструменты бесполезны. Физически разорвать их невозможно. Мы обездвижены. Пока что, — он снова уставился в потолок. — Они отделили нас от артефакта. «Слеза», без сомнения, уже в специальном контейнере. Нас же он, наверное, захочет добавить в коллекцию. Или просто разобрать на сувениры. У него странное чувство юмора. Молчание повисло снова. Гамора чувствовала, как её ярость медленно оседает, уступая место холодной, рациональной оценке их положения. Она была солдатом. Солдаты умеют ждать. Искать слабое звено. — Зачем ты это сделал? — спросила она неожиданно для себя. — В туманности. Ты мог улететь. Оставить меня умирать. Земо закрыл глаза. Долгое время он не отвечал. — Я не знаю, — наконец сказал он, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, глубокая растерянность. — Это было импульсивно и нелогично. Ты должна была стать расходным материалом в моём уравнении. Но в последний момент я увидел в твоих глазах не страх смерти. Я увидел вызов. Абсолютный, чистый вызов самой судьбе. И я не смог позволить этой переменной исчезнуть. Пока я не пойму её. Не классифицирую. — Так что теперь я что? Твой неопознанный объект для изучения? — в её голосе прозвучала горечь. — Да, — он открыл глаза, и снова повернулся к ней. Теперь его взгляд был тем самым аналитическим, пронизывающим. — Пока мы здесь, прикованные, у нас есть время. И я намерен понять. Что ты сделала со мной, Гамора? Его вопрос повис в воздухе. Он звучал не как обвинение, а как величайшая загадка его жизни. И этот тон, эта интеллектуальная одержимость ею, зажгли в её груди не ярость, а нечто иное. Что-то тёмное, ответное и столь же опасное. — Может быть, твоя логика всегда была иллюзией, — тихо сказала она, глядя в его глаза. — Прикрытием для того же безумия, что и у всех нас. Ты просто называешь его другими словами. — Возможно, — он не стал спорить. Его взгляд скользнул по её лицу, шее, остановился на месте, где комбинезон был порван у ключицы, обнажая полоску зелёной кожи. — Но даже безумие имеет свою структуру. Свои триггеры. Я должен найти мой. — И как ты собираешься это сделать? Связанный по рукам и ногам? — Есть иные способы коммуникации, кроме слов и действий, — сказал он, и его голос стал тише. — Есть наблюдение. Есть интуиция. Ты ненавидишь меня. И в то же время, ты не убила меня, когда у тебя был шанс. Ты предпочла пойти на риск, чтобы догнать. Почему? — Чтобы убить тебя самой, — автоматически ответила она, но в её голосе не было убедительности. — Ложь, — мягко парировал он. — Убийство было средством. Целью было не дать мне уйти. Не дать мне превратить тебя в переменную и вычеркнуть из уравнения. Ты хотела остаться в моём расчёте. Назло. Из гордости. Из… Он не договорил. Его дыхание, ровное до этого, участилось почти незаметно. Гамора почувствовала, как по её собственной коже пробежали мурашки. Эта близость была невыносимой. Они были обнажены не физически, но эмоционально, и эти оковы лишь подчёркивали это. Они не могли отодвинуться, отвернуться, убежать друг от друга. — Из чего? — выдохнула она, сама не зная, зачем задаёт этот вопрос. — Из желания доказать, что ты — не просто переменная, — прошептал он. Его глаза были прикованы к её губам. — Что ты можешь сломать любую логику. Любой расчёт. Что ты живая. А я позволил тебе это сделать. Я позволил живому существу вмешаться в моё уравнение. И теперь я прикован к этому существу. Буквально. Его слова падали между ними, как раскалённые угли. Воздух в камере стал густым, трудным для дыхания. Гамора чувствовала, как её собственное тело откликается на этот странный, извращённый диалог. Ненависть и влечение сплелись в тугой, болезненный узел где-то под рёбрами. Он видел её. Видел насквозь. И не осуждал. Он признавал. И это было страшнее любой угрозы. — Ты боишься, — сказала она, ловя изменение в его глазах. — Да, — не стал отрицать Земо. — Я боюсь этой новой переменной. Боюсь того, что она делает со мной. Боюсь, что ты можешь быть правой. Что за логикой всегда скрывалось просто другое безумие. Он дёрнул запястьем, и цепь звякнула. — И теперь мы здесь. И у нас, возможно, есть последние часы перед тем, как нас превратят в экспонаты. И я всё ещё не понимаю тебя. И это невыносимо. Он говорил с той же страстной, сдержанной интенсивностью, с которой обсуждал бы тактику или философию. Но теперь предметом обсуждения была она. Их связь. Их странное влечение. Гамора вдруг рванула руками вперёд изо всех сил. Мускулы на её плечах вздулись, вены выступили на шее. Браслеты не поддались, но кольца, вбитые в пол, с треском немного вышли из своих гнёзд. Она не могла освободиться, но смогла приподнять торс, сократив расстояние между ними вдвое. Теперь их лица разделяли сантиметров тридцать. Земо замер, наблюдая за её борьбой с холодным восхищением. — Сила это единственный твой язык? — Иногда это единственный язык, который понимают, — прохрипела она, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, почти касаясь его боковины. — Ты всё говоришь о переменных и уравнениях. Я не уравнение. Он медленно, как бы против своей воли, повернулся к ней на бок, насколько позволяли оковы. Теперь они лежали лицом к лицу, разделённые лишь узкой полосой воздуха, пахнущего потом, кровью и напряжением. — Тогда объясни мне этот факт, — его шёпот был обжигающим. — Объясни, почему твой пульс участился? Почему твои зрачки расширились? Это страх? Ненависть? Или отклик на мой собственный сбой? Её ответом был не крик, не оскорбление. Она плюнула ему в лицо. Точным, яростным жестом. Слюна смешалась с кровью у его рта. Земо не моргнул. Он просто прищурился, а потом, с невозмутимой медлительностью, провёл языком по губам, убирая её плевок. Этот жест был настолько интимным, настолько однозначным в своей животной грубости, что у Гаморы перехватило дыхание. — Ненависть, — констатировал он, но в его глазах плясали искры. — Чистая, неразбавленная. И всё же направленная. Сфокусированная. На меня. Не на Таноса. Не на прошлое. На меня, здесь и сейчас. Это честь. — Заткнись, — выдохнула она, но уже без прежней силы. — Нет. Ты хотела общения без слов. Вот он. Твой плевок. Моя кровь. Наши цепи. Это и есть наша реальность. Никаких иллюзий. Никаких масок стратега и стража. Только два животных в клетке. Он внезапно рванулся вперёд, насколько позволяли оковы. Расстояние между их лицами сократилось до считанных сантиметров. Она почувствовала его дыхание на своей коже. — И знаешь что, животные не разговаривают. Они чувствуют. И прежде чем она успела что-то сказать, он закрыл оставшееся расстояние и прижался губами к её рту. Это не был поцелуй в любом привычном смысле. Это была атака. Акт агрессии, исследования и отчаянной попытки установить контакт там, где слова уже исчерпали себя. Его губы были твёрдыми, требовательными, они не просили, они брали. В них был вкус крови, металла и той самой холодной, безумной логики, с которой она боролась. Гамора замерла от шока. Потом её тело среагировало само. Не отталкиванием, а ответным укусом. Она впилась в его нижнюю губу, пока не почувствовала солёный привкус свежей крови. Он только глубже втянул воздух через нос и ответил тем же, сильнее прижимаясь к ней, его язык силой проник в её рот. Это была битва. Битва за доминирование, за понимание, за право не сломаться. Их связанные тела изгибались, цепляясь друг за друга, как только могли — бёдрами, грудью, предплечьями. Звон цепей сливался с их хриплым, прерывистым дыханием. Он оторвался, чтобы перевести дух, его глаза были дикими, без намёка на привычный контроль. — Вот он. Отклик. Грубый. Примитивный. Реальный. Ты это чувствуешь? — Я чувствую только твою кровь у себя во рту, — выдохнула она, но её голос дрожал. — Моя кровь — теперь часть тебя. Как и твоя слюна — часть меня. Уравнение изменилось. Переменные смешались. Он снова поцеловал её, на этот раз чуть менее яростно, но с той же неумолимой настойчивостью. Его руки, хоть и закованные, двигались, и его пальцы смогли дотянуться до её бока, до разрыва на комбинезоне. Он не ласкал. Он ощупывал, изучал топографию её мышц под тканью, шрамы, которые он, конечно, знал, что там есть. Гамора вырвалась, откинув голову назад. — Прекрати. — Ты хочешь, чтобы я прекратил? — его голос был низким, хриплым. Его пальцы остановились на её ребре. — Скажи это. Скажи «нет». И я остановлюсь. Это будет логично. Мы враги. Пленники. Это безумие. Она смотрела на него, на его раскушенную губу, на безумие в его обычно холодных глазах. Она должна была сказать нет. Это был единственный разумный выход. Но её разум молчал. Её тело кричало. Кричало о жизни перед лицом неминуемой гибели. О чувстве перед лицом пустоты. О том, чтобы ощутить что-то, что угодно, кроме этой всепоглощающей ярости и боли. Она не сказала «нет». Она снова поцеловала его. Инициатива перешла к ней. Её поцелуй был таким же яростным. Она впивалась в него, как утопающий в соломинку, цеплялась за эту физическую реальность, за боль, за тепло, за доказательство того, что они ещё живы и могут чувствовать. Земо ответил стоном, низким, животным. Его пальцы рванули ткань её комбинезона, не в силах разорвать прочный материал, но оголив плечо. Его губы сместились с её рта на челюсть, на шею, кусая и целуя её слоновую кожу, оставляя на ней отметины — багровые, как клеймо. Гамора выгнулась, издав звук, который был чем-то средним между рычанием и стоном. Её тело отвечало ему, двигаясь навстречу, несмотря на оковы. Она ловила его губы своими, кусала его ухо, впивалась зубами в мышцу его плеча, чувствуя, как он вздрагивает и прижимается к ней ещё сильнее. Оковы не позволяли настоящей близости, но они находили её в этом насильственном, ограниченном соприкосновении. Он прошептал ей на ухо что-то на родном языке, слова, которые она не понимала, но тон которых был ясен. Она ответила ему на языке Дзен-Вобери, древними, забытыми словами. Когда волна наконец отступила, оставив их лежать в тишине, слышен был только тяжёлый, неровный гул их дыхания и тихий звон цепей при каждом вздрагивании. Они лежали, всё так же прикованные, но теперь их тела, там, где могли, соприкасались — плечо к плечу, бедро к бедру. Земо смотрел в потолок. Его лицо было мокрым от пота, на губе и плече краснели свежие следы её зубов. — Я не классифицировал это, — прошептал он с странным, почти детским недоумением. — Это вне категорий. Гамора молчала. Её грудь вздымалась. Она чувствовала на своей коже его слюну, свою кровь, его кровь. — Теперь мы квиты, — наконец сказала она хрипло. — Ты предал меня. Я впустила тебя под кожу. Мы в расчёте. Он медленно повернул голову. В его глазах не было триумфа. Было истощение. И странное, неподдельное уважение. — Да. В расчёте. Внезапно дверь в камеру с шипением отъехала. На пороге стояли две фигуры в броне охотников, а за ними — ухмыляющийся слуга Коллекционера. Он осмотрел их, его взгляд скользнул по порванной одежде, свежим отметинам, спутанным позам. — О, — протянул он с притворным восхищением. — Какая трогательная картина взаимной ненависти. Хозяин будет в восторге. Он обожает динамичные экспонаты. Разделите их. Пора готовить к транспортировке. Охранники шагнули вперёд. Их время вышло. Реальность, жестокая и безжалостная, снова настигла их. Земо поймал её взгляд в последний раз, прежде чем охранник склонился над его браслетом. Гамора сжала зубы, позволив охраннику отстегнуть её. Её тело горело от прикосновений Земо, её душа была вывернута наизнанку. И пока её волокли из камеры, она знала одно: она не закончила с Гельмутом Земо. И он не закончил с ней. Их история, начавшаяся со случайности и предательства, только что перешла на новый, непредсказуемый и фатальный уровень.