Общий знаменатель

Гафуров, погруженный в свои мысли, выходил из ординаторской и чуть не налетел на Куликову: — Ой, извините, — посторонился, не глядя на начальницу. — Это вы меня извините, — Лариса наоборот пыталась поймать его глаза. — Салам Магомедович, мне поговорить с вами нужно. — Говорите, — Гафуров смотрел куда угодно, только не на нее. — Пойдемте ко мне в кабинет. — Как скажете.

***

В воздухе повисла неловкость. Лариса не знала, с чего начать. И боялась. Еще и Салам в ее кабинете выглядел как бедный родственник. — Салам Магомедович, что вы так держитесь, будто я на казнь вас привела? — не выдержала Куликова. — А что, к начальству вызывают за чем-то еще? — он, оценив сравнение, улыбнулся уголками губ. Или это было нервное. — За премией, например. Гафуров мотнул головой: — Не. Премию молча начисляют. — Вы правы, — Лариса уже поняла, что все зависит только от нее, и это невыносимо давило. Даже страх отошел на задний план. — Салам, что происходит? Он вздрогнул и вскинул на нее огромные наивные глаза: — А что происходит? — Вы меня избегаете. Что-то случилось, я вас чем-то обидела? Гафуров снова спрятал взгляд и помотал головой: — Нет, что вы. Все в порядке. — Тогда почему вы меня избегаете? — настойчиво продолжала она. — Я вас не избегаю, — возразил Салам. И густо покраснел. Куликова покачала головой: — Врать-то вы совсем не умеете. — Не умею, — согласился Гафуров и вновь посмотрел на начальницу. — Просто это неправильно, — из-за волнения акцент стал более выраженным. Лариса почувствовала, как внутри все закипает: — Что именно неправильно? Как на танец меня приглашать при всех — так вас ничего не смущало, а как я вас в кино позвала — так сразу неправильно стало? Салам стал выглядеть как побитый брошенный щенок: — Дело не в кино. И не в вас, Лариса Николаевна. — А в ком? — требовательно уточнила она. — Во мне, — грустно вздохнул Гафуров. — Сами посмотрите. Вы заведующая, начальница, опытный врач, вас все уважают. И я, — развел руками, — начинающий, приезжий с гор, без жилья. Неправильно это все, — мотнул головой. Куликова нервно рассмеялась. Господи, какой же глупый человек этот умный врач Гафуров. — Салам Магомедович, — вытерла слезы в уголках глаз и посмотрела на совсем растерявшегося подчиненного. — Я вообще-то тоже приезжая. И тоже с гор, хоть и уральских. Только они старые, поэтому меньше ваших будут. И жилья своего у меня в Москве нет. Зато есть почти взрослый сын и развод. А еще я вас старше на шесть лет. Вообще в ваши каноны не вписываюсь. — Какие каноны? — обалдел Гафуров. — Восточные. Салам завис на полминуты, обрабатывая информацию, а потом тоже засмеялся: — Я сам в них не вписываюсь, — махнул рукой. — Вот и уехал. А возраст — это глупость, Лариса Николаевна. Она приблизилась: — Тогда и все остальное глупость, Салам Магомедович. Все, из-за чего вы переживаете. Он посмотрел ей в лицо: — Да? — Да, — Лариса кивнула. — А если я пойду с вами в кино, вы разрешите вас поцеловать? — спросил Гафуров и обмер от собственной наглости. — Только если до этого мы перейдем на «ты». — Я согласен.

***

Это утро ознаменовалось двумя событиями: 1. Барбарин проспал. 2. Барбарин осознал, что не купил Мышке корм. И второе было значительно хуже. Нет, на парочку приемов пищи хватало, но вечером Мышь по вине хозяина рисковала остаться без еды. — Я куплю, — сказал он кошке, правой рукой дочищая зубы, а левой — вызывая такси через приложение. — Не переживай. Мышь и не переживала. Пока.

***

На работу он успел. Только смена выдалась безобразной — один тяжелый пациент сменялся другим, а другой, в свою очередь, третьим. Врачи не успевали даже в туалет, не говоря уже об обеде. Ближе к вечеру Нина снова обрадовала — им везли массовое ДТП. — Чет случилось? — увидев, как Барбарин переменился в лице, уточнила она. — Ну я не виновата, что всех к нам везут! — Вас никто и не винит, — он потер уставшие глаза и отошел от Дубровской. О чем-то подумал, снова потер глаза и достал мобильный. Вариантов, в общем-то, было немного. Алёна сегодня работала, значит, сорваться к нему не могла. Славка был свободен, но его новое жилье находилось слишком далеко, а больничный еще не закончился, поэтому Григ побоялся дергать сына, хотя и знал, что тот не откажет. Замешкавшись, Григорий все же набрал Нарочинскую: — Марина, здравствуйте. Простите, что беспокою, — сразу же извинился он. — Здравствуйте, — удивилась Нарочинская. — Что-то случилось? — Да, по моей вине. Дурацкая ситуация, но мне нужна ваша помощь. Марина слышала его неуверенную интонацию: — Чем дольше вы меня подготавливаете, тем быстрее я начну волноваться. Барбарин усмехнулся: — Извините. Я Мышке корм забыл купить. Хотел после работы, но у нас тут завал, непонятно, когда освобожусь. Сын далеко живет теперь, а больше некого просить. Может, вы могли бы это сделать? — неловко спросил. — Я вам деньги переведу и все инструкции скину. Просто купить, принести и накормить кошку. Нарочинская выдохнула — проблемы не было. Почти: — Я могу. Только… как я туда попаду? — в теории она могла бы приехать в Склиф, забрать ключи и поехать к Барбарину. Но на деле не могла оставить отца одного надолго. — Легко, — воодушевился ее реакцией Григорий, — там консьержка, у нее дубликат. Я предупрежу, вы только паспорт с собой возьмите.

***

Консьерж внимательно изучила фото в паспорте, несколько раз сверилась с оригиналом (самой Нарочинской то есть) и выдала ключи. Марина поднялась на четвертый этаж, нашла квартиру, открыла дверь и услышала шипение. Причем доносилось оно откуда-то сверху. Скорее интуитивно, нежели осознав опасность, Нарочинская сделала шаг вбок. Мгновением позже на место, где она стояла ранее, рухнул серый взъерошенный зверь. — Мышка, ты чего? — удивилась Марина. Посмотрела на шкаф, с которого кошка и спрыгнула, снова на кошку и оценила расстояние. Оно получалось не маленькое. — Ты в порядке? — нагнулась, было, к Мыши, но та снова зашипела. Хотя бы не кидалась больше, на том спасибо. Радовало одно — судя по поведению, кошка не пострадала. — Ну ты даешь, — сказала Нарочинская. — Я вообще-то тебя кормить пришла. Хозяин твой на работе задерживается. Предпочитаешь голодать? — сняла обувь и вошла в первое попавшееся помещение. Помещение оказалось гостиной. У Григория определенно имелся вкус. Высокие потолки создавали ощущение простора, а светло-серые стены будто отражали от себя солнечный свет, падающий из панорамных окон. Вся комната, несмотря на сдержанные приглушенные оттенки, была наполнена теплом. Лишнего в ней не было — аккуратный темно-серый диван с белыми подушками, элегантный столик с журналами на нем, парочка красных мешков-пуфиков (единственные яркие пятна в комнате), стереосистема, два книжных шкафа, несколько картин и полочек на стенах. Домик и когтеточка для кошки, разумеется. В глаза бросилось знакомое название. Нарочинская подошла ближе к столику и убедилась, что не ошиблась: на обложке верхнего журнала значилось название «On time». «То-то Маргошка удивится. Надо будет сказать ей при случае». Марина снова вышла в коридор — кстати, ничем не уступающий по стилю гостиной, — и огляделась. Дверь справа, вероятно, вела в спальню, поэтому Нарочинская двинулась налево. И угадала. Кухня тоже отличалась размерами. Современная техника была грамотно встроена в пространство, а длинная столешница — отполирована до блеска. Нарочинская помыла миски и снова заполнила — одну водой, другую кормом. Мышь услышала знакомые звуки и пришла. Остановилась неподалеку в настороженной позе. — Ешь, — сказала ей Нарочинская и, от греха, обогнув кошку по дуге, вернулась в коридор. Прислушалась и, убедившись, что Мышь начала есть, отписалась Григорию. Собралась уходить, как в гостиной что-то грохнуло. И сразу же стихло. Мышь прискакала на шум и, увидев Марину, остановилась, выразительно на нее поглядывая. — Хочешь, чтобы я проверила? — кошка муркнула. — Понятно, — со вздохом констатировала Нарочинская. — Не оставлять же тебя наедине с этой опасностью. Осторожно заглянула в комнату и выдохнула. Всего-навсего отвалилась одна полка. Вместе с содержимым, разумеется. Для человека не страшно, но если бы прилетело по кошке…. Марина вздохнула и проверила остальные полки. Они держались на совесть, поэтому почему упала их соратница, Нарочинская не знала. Сфотографировала происшествие, отправила фото Григорию, положила полку на диван и стала собирать то, что на ней хранилось. Пара книг, фото молодого Грига с маленьким Славой в рамочке, листы бумаги…. Марина, в попытке сложить вещи поровнее, перевернула один. И чуть не задохнулась. С листа на нее смотрела она сама. В карандашном черно-белом варианте, но такая детальная, будто Нарочинская видела отражение в зеркале. Казалось, рисунок даже дышит. И смотрит тем самым грустным взглядом, который Марина прятала за дежурными улыбками и о котором ей иногда говорила Марго. Что все это значит? Нарочинская внутренне заметалась. Почему он ее нарисовал? Почему нарисовал именно так? Поверить в то, что Григ настолько чувствовал ее, было невозможно. Нервничая, она стала переворачивать другие листы, и обнаружила, что рисовал Барбарин не только ее. Салам, Лариса, Пастуховы… да он всех в их отделении нарисовал! И все были очень похожи на себя. «Даже хотел мультипликатором стать». — С ума сойти, — вслух произнесла Марина. И почувствовала облегчение вперемешку с досадой. А потом и жгучий стыд. Григ позвал ее сюда не для того, чтобы она в его вещах шарилась. Она влезла в очень личное и от этого стало максимально не по себе. В ногах у Нарочинской муркнули. А потом и потерлись об эти самые ноги. Марина опустила глаза и увидела льнущую к ней Мышь. Будто и не было никакого нападения. Марина наклонилась, осторожно погладила кошку, сложила вещи рядом с полкой и в очень сумбурном состоянии покинула квартиру.