Общий знаменатель

Нарочинская редко болела, поэтому была особенно рада вернуться на работу. Да и коллегам, оказывается, тоже была рада. Получила комплимент от Лазарева, теплое приветствие от Эммы, очередную сплетню от Полины, поздравление с выздоровлением от Петра…. И почувствовала, что чего-то остро не хватает. Кого-то. Она даже догадывалась, кого именно. — Григ Сандрович разве сегодня не работает? — постаралась спросить как можно более непринужденно. — Соскучились? — хихикнула Полина. Получила укоризненный взгляд супруга и сделала вид, что крайне заинтересована в том, чтобы полить цветочки в горшках. — Они с Иваном Николаевичем вчера дольше всех оперировали, — объяснил Пастухов. — Отсыпаются. — Даже не вчера, — уточнила Эмма, — сегодня до половины пятого утра. Пилочка хитро посмотрела на нее: — А ты откуда знаешь? — Нина сказала. — С ума сойти, — Нарочинская покачала головой. — Успешно хотя бы? Луспарян пожала плечами: — Относительно. Пациент жив, но что с ним будет дальше — сказать трудно.

***

Марина увидела Барбарина на следующий день. Рядом с ним стояла Анна — хирург из отделения Шейнмана, — и мило ему улыбалась. — Григорий Сандрович, у меня к вам деловое предложение. — Слушаю вас, — вежливо, но без особого интереса отозвался тот. Или Нарочинской просто хотелось так думать. Анна не стала тянуть кота за хвост: — Может, по завершении смены у нас получится встретиться за чашкой кофе? Я была бы рада узнать больше о ваших методах работы. Барбарин не поменялся в лице: — Спасибо, но вынужден отказаться, — почувствовав на себе взгляд, обернулся и обнаружил Марину. — Здравствуйте, — лучезарно улыбнулся. Она кивнула: — Здравствуйте, — и увидела, как Анна, наморщив аккуратный носик, уходит в сторону своего отделения. — Как ваше состояние? — Григорий подошел ближе. Нарочинской показалось, что взгляд теплых карих глаз окутал ее с ног до головы. Почему-то занервничала, но одновременно с тем обрадовалась — то ли вниманию Грига, то ли тому, что просто его увидела. Привычно скрыла эмоции за спокойным выражением лица: — Вашими стараниями, — поняла, что ее хотят спросить о чем-то еще, и опередила. — Как кошка? Как полка? — они медленно пошли по коридору. Барбарин рассмеялся: — Мышь хорошо. Полка, — вытянул губы трубочкой, — вы сами ее видели. Крепления оказались бракованные. Хорошо, на Мышку не свалилась. — Хорошо, что обошлось. Полку можно повесить обратно? — Уже. Новые крепления купил. Кстати, — Барбарин остановился, полез в сумку и, что-то из нее достав, протянул Марине. — Это вам. Она застыла, словно пойманная на месте преступления: — Зачем? — посмотрела на Григория так, будто готовилась защищаться. А он и не думал обвинять: — Просто так. Подарок, — почувствовал, что его отчего-то бросило в жар. — Коллегам дарить не стану, не те у нас отношения. Саламу бы еще мог, но, боюсь, он не так поймет. Так что остальное останется у меня. Нарочинскую услышанное удовлетворило. Или она не стала докапываться: — Спасибо, — приняла собственный портрет в специально подобранной рамке. Еще позавчера ее не было. — Очень похоже получилось. И красиво. — Потому что вы очень красивая, Марина, — честно сказал Барбарин.  Она посмотрела в сторону: — Вы тоже красивый, — это было правдой. Широкоплечий мускулистый Григ со своими правильными, но не смазливыми чертами лица, копной темных волос и абсолютно обезоруживающей улыбкой скорее походил на актера или общественного деятеля, нежели на врача. — Только я рисовать не умею, — добавила Нарочинская и, пытаясь сбить неловкость, фыркнула. Григорий почувствовал ее смятение: — Что ж, — с сокрушенным вздохом подыграл. — Придется верить вам на слово. Они стояли в коридоре лицом к лицу, мимо неслись другие сотрудники, абсолютно не обращая на них внимания. — Посмотрите в мои серые глаза, — распахнула их для наглядности, — разве они могут врать? — нарочито изумилась. Барбарин оказался совсем близко. Слишком близко: — Они у вас не серые, — проговорил как завороженный и, будучи не в силах отвести взгляд от ее точеного лица, несколько раз сглотнул. — Да что вы? — Марина вскинула бровь. — А какие же? — Голубые. И прозрачные, — словно под гипнозом перечислял. — Без дна. Марина почувствовала, как их плечи соприкоснулись. Едва-едва. Но этого хватило, чтобы по коже забегали мурашки, а пульс ускорился. — Серые. И если бы дна не было, я бы не видела, а у меня зрение единица. — Я художник, Марина. С художниками, — Григорий улыбнулся так, что у нее пересохло в горле, — спорить вообще нельзя. — Чем это чревато? — она облизнула губу. — Чревато, — Барбарин наклонил к ней голову. «Что ты творишь?!» — отчаянно завопил внутренний голос, и Нарочинская пришла в себя. Вздрогнула, отстранилась: — Верю вам на слово, — вернула ему. — Что-то мы заболтались, — констатировала, не в силах спрятать нервозность. Григ тоже отодвинулся, но нехотя. — Пойдемте работать, — предложила и двинула к смотровым. Барбарин проводил ее взглядом и посмотрел на отчаянно мигающий браслет: — Да понял я уже.

***

Гафуров решил, что у него есть проблема и решить ее самостоятельно он не способен. Но был человек, к которому Салам мог обратиться за помощью: — Григорий Сандрович, — задержал он Барбарина после операции. — Слушаю вас, Салам Магомедович. Гафуров смутился: — Ко мне лучше без отчества. И можно на «ты». — Ко мне тоже, — кивнул Григ. — Какой у тебя вопрос? — Личный, — с разбегу бухнул Саламчик. Увидел, как его собеседник морщит лоб, и торопливо объяснил. — Я хочу говорить без акцента. Вы говорили, что раньше он у вас тоже был. Как вы это сделали? — не смог перестать выкать. Субтитры на лице Григория разгладились. — Это твое желание, Салам, или давление извне? — Барбарин внимательно посмотрел на младшего коллегу. — Мое, — кивнул Гафуров. Григ тоже кивнул: — Хорошо, — он действительно считал это важным. Помнил, как сам по молодости лет из принципа отказывался избавляться от акцента. Слишком был зол на тех, кто делил людей по сортам. И слишком был зол на себя — за то, что вовремя не оказался рядом с Альбертом и не смог помочь. А потом осознал, что его боятся. Не потому, что у него другая национальность, а потому, что его акцент вызывает ассоциации с людьми, поведение которых далеко от правил приличия. На Барбарине же не написано, что он не такой. И на Саламе не написано. А отрицать, что ряд их соотечественников вели и ведут себя так, будто застряли в Средневековье, было глупо. И пагубно. Григ не хотел, чтобы его боялись. Тем более что он выбрал профессию, которая завязана на помощи людям. — Я не сам избавлялся от акцента, — без утайки сообщил. — Нашел педагога в детской театральной студии, напросился, она меня взяла. Аделаида Витольдовна. Очень профессиональная дама, даже к поступлению в театральные готовила. Да и сейчас готовит, насколько я знаю. Если хочешь, я ей позвоню. — Хочу, — на секунду загорелся Гафуров. И почти сразу потух. — Только это дорого, наверное. У меня столько не найдется. — Не унывай раньше времени. Со мной она занималась бесплатно, но я был нищим студентом. Я спрошу цену, если что — уточню, кто еще может помочь.

***

Он наблюдал за Нарочинской всю неделю и убеждался, что пропал. Ему нравилось в ней все — улыбка и строгость, тонкое чувство юмора и серьезность, граничащая с занудством, ответственность, с которой Марина подходила даже к маленьким задачам, и отчаянность, которая вылезала, когда им попадались сложные случаи. Ему нравился ее низкий голос, ее интонации, ее смех. Нравились сумасшедшие, невозможные, запредельно красивые глаза. Голубые-голубые, которые она почему-то считала серыми. Но Григ-то видел. Нравилось, как она сводит брови к переносице, закусывает губу, терпеливо слушает Лазарева, огрызается на шуточки Шейнмана. Нравились ее сдержанность и, вместе с тем, самоуверенность, которые, порой, так раздражали всех остальных. Его они не раздражали никогда, даже в начале их знакомства. Ему чертовски нравилась Нарочинская. Даже больше, чем просто нравилась. Барбарин уже и забыл, что это за чувство. Ему повезло с внешностью и воспитанием, поэтому от недостатка женского внимания он не страдал. Однако не был влюбчивым. И серьезных отношений у него за всю жизнь было всего двое: сначала с однокурсницей, потом — с бывшей женой. Это не значило, что после развода Григорий ушел в монахи. Нет, конечно, нет. Просто все последующие романы были исключительно с целью приятного времяпрепровождения, и он договаривался об этом на берегу. Кто-то соглашался, кто-то — нет, кто-то говорил, что да, а потом предъявлял претензии. Барбарин к этому относился философски. Не считал, что жизнь без любви какая-то ограниченная. Но не отрицал, что когда-нибудь, возможно, ему снова захочется серьезных отношений. Кажется, этот момент настал. Загвоздка была в том, что Григ понятия не имел, как к его намерениям отнесется Марина. Иногда казалось, что она тоже в нем заинтересована. Но иногда казалось, что ему показалось. Он был готов к отказу. Но не мог не попробовать.

***

Барбарин закончил очередную операцию, вышел в коридор и у автомата с напитками обнаружил Марину. Какао она или уже выпила, или так и не купила. И выглядела очень подавленно. — Что случилось? — Григ приблизился и сел на ту же лавку. Нарочинская мотнула головой, и он аккуратно предположил. — Тяжелый пациент? У Марины дернулось лицо. — Ребенок. Летальный, — выплюнула и взорвалась. — Какого черта их везут к нам?! Других больниц в Москве нет?! Мы же не детская! — голос сорвался. Барбарин бережно притянул ее к себе и стал гладить по спине. Молча. Нарочинская вздрагивала, будто плакала, но всхлипов он не слышал.

***

Очередная совместная смена была через день. — Как вы? — первым делом спросил Григ. — Нормально, — не сразу сообразил Марина. — А, вы об этом. Нормально, — повторила. — Вы как? Как Слава? Как Мышь? — Мышь лучше всех, — начал в обратном порядке Барбарин. — Носится как угорелая. Спасибо, что не ночью, а то я от ее тыгыдыков до сих пор подскакиваю. Нарочинская представила подпрыгивающего Грига и засмеялась. — Славка более или менее, — продолжил Григорий. — На работу уже рвется, только ему пока нельзя. На стену лезет от безделья. Сто раз пожалел, что увлекся скейтом. Говорит — больше ни-ни. И не только скейтом, а вообще. В шахматы, говорит, играть будет. Марина фыркнула: — Похвальное стремление. — Ну да, — он поймал ее взгляд. — А я… я в кино вас хотел пригласить, Марина. Или в ресторан. Или в картинную галерею. Куда-нибудь, куда вы хотите. Вроде ничего такого не озвучил, а с лица Нарочинской сползла улыбка. — Не думаю, что это хорошая идея, Григорий Сандрович. «Опять Григорий Сандрович! Да что ж такое?!» Стало неприятно, почти больно. Но Барбарин знал, что это не конец света. Захотел только прояснить для себя: — Принято. Один вопрос: дело во мне? Может, я могу что-то изменить? — Это два вопроса, — сказала Марина, лишь бы что-то сказать. — И тем не менее. Она закатила глаза: — Дело не в вас. — Жаль, — вздохнул Григ. — В смысле? — Нарочинская уставилась на него большими глазами. — Когда дело во мне, я могу управлять ситуацией. Марина скрестила руки на груди: — Вы можете пригласить кого-нибудь другого. — Могу, — согласился он. — Но не хочу, — увидел напряженный взгляд, и поднял руки перед собой. — Я вас понял. Не переживайте, на работе это не скажется.