Общий знаменатель

Барбарин почти ушел домой, но в Склиф привезли человека с колото-резаной раной живота. Самым страшным было то, что этого человека Григ хорошо знал. — Я беру его. — У вас смена закончилась, — попыталась воззвать к здравому смыслу Нина. — Давайте Лазарев возьмет. — Я могу, — подтвердил Костик. Григорий покачал головой: — Я его беру, — повторил. — Если хочешь, — посмотрел на Лазарева, — давай вторым хирургом. Костя, может, и думал по привычке пошутить, но посмотрел на лицо Барбарина и молча кивнул.

***

Марина нахмурилась: Барбарина не должно быть сейчас в ординаторской. Он и так на сутках, а те закончились несколько часов назад. — Что-то случилось? — вместо приветствия спросила. Григ выдавил из себя улыбку: — Все нормально, — посмотрел на стремительно взлетевшие брови. — Под конец смены привезли колото-резаную. Я взял. — Больше некому было? — Барбарин пожал плечами, и Нарочинская покачала головой. — Успешно хотя бы? — К счастью, да. — Хоть так. Но учтите: свалитесь в операционной — вас никто не поднимет. Григорий усмехнулся: — И не таких поднимали. Марина закатила глаза: — Сейчас-то чего домой не идете? — Григ замялся, и она предположила. — Переживаете за колото-резаную? Что, знакомая ваша? Барбарин посмотрел на нее большими глазами: — Как вы догадались? — Нарочинская скривила губы. — Да. Давний мой знакомый хороший. Его рано утром недалеко от Ярославского…. Может, приехал откуда. Или наоборот собирался уезжать. Ограбили. Марина свела брови к переносице: — Ладно, хоть живой остался, — достала из сумки пирожки. — Ешьте. Григ растерялся: — А вы?.. — А я в столовую схожу.

***

На следующий день в ординаторской было шумно. Но как только Марина туда зашла — разговоры стихли, а коллеги посмотрели на нее как инквизиция на Джордано Бруно. — Что? — Нарочинская вскинула бровь. Эмма отмерла первой: — Ничего, — в подтверждение словам покачала головой и потянулась к чайнику. А вот Лазареву выдержки не хватило: — Вы тоже уходите, Марина Владимировна? — Что, прости? И что значит «тоже»? Полина только того и ждала: — Так Барбарин уходит! Мы подумали, вдруг вы тоже. — Еще неизвестно, уходит или нет, — возразила Луспарян. Но Марина анестезиолога уже не слышала. Григ уходит? Почему? Куда? А почему ей не сказал? Почему им сказал, а ей — нет?!.. В груди похолодело, а внутренний голос мстительно добавил: «А с чего он должен тебе говорить? Ты ему кто, чтобы он отчитывался?» Пастухова поняла, что Нарочинская знает еще меньше, чем они все вместе взятые, и снизошла до объяснений: — Товарищ с колото-резаной, — это бывший начальник Грига. Не с прошлой работы, сильно до нее. Он клинику свою открывает. Ездил искать спонсоров, нашел, вернулся в Москву — тут его и порезали. А Григ его спас. Тот очнулся и позвал его к себе завотделением. — Но это же не значит, что он согласился, — опять возразила Эмма. Костя хмыкнул: — Ну да. Можно подумать, ты бы отказалась. — Отказалась бы, — парировала Луспарян. — Я не хочу быть руководителем. И в Склифе мне нравится. — Да всем нам тут нравится, в принципе, — сказала Пастухова. — Только денег кот наплакал. Благотворительность сплошная, а не зарплаты. Не сравнится с частной, еще и на руководящей должности. Эмма не согласилась: — Во-первых, смотря какая частная. Во-вторых, Барбарин сам еще никому ничего не говорил. Даже Марине Владимировне, — кивнула на молчащую Нарочинскую. Марина, наконец, включилась: — В-третьих, вы не пробовали работать вместо того, чтобы собирать сплетни? Так, глядишь, и премию выпишут. Все больше денег, на отсутствие которых вы так бодро жалуетесь, — холодно бросила она. И едва заметно вздрогнула, когда за спиной послышался знакомый голос: — А если кому-то что-то не нравится, то заявление можно написать в любой момент. Крепостное право отменили в 1861 году. Нарочинская оглянулась на стоящего в проеме Барбарина: — Добрый день. — День добрый, — вернул он. — Марина, мне нужен нейрохирург. Вы свободны? Она кивнула: — Какая операционная? — Вторая. Через десять минут начинаем, — тоже кивнул Григ и скрылся. Нарочинская стремительно переоделась за ширмой и столь же стремительно исчезла. Лазарев проводил ее задумчивым взглядом: — Так, я не понял: они увольняются или нет?

***

Когда закончили, Марина вернулась в ординаторскую, достала из сумки сигареты и вышла на крыльцо. Спряталась в любимом закутке. На третьей сигарете ее обнаружил Григ: — Вот вы где. Еле нашел. — Я не подосиновик, чтобы меня искать, — усмехнулась она, разворачиваясь. Барбарин изучил ее лицо и тоже усмехнулся: — То есть мне не показалось. — Что? — Что у вас ко мне вопросы, перетекающие в претензии. Вы очень выразительно умеете молчать, Марина, — Нарочинская не ответила, затянувшись, и он иронично продолжил. — В отличие от коллег, которым лишь бы потрепаться, — посерьезнел. — Вы серьезно думаете, что если бы я уходил, то вам не сказал бы? — в его обычно мягком и спокойном голосе мелькнуло что-то похожее на обиду. Она растерялась: — А вы не уходите? — А должен? — Там условия лучше, — уклончиво отозвалась. — Вероятно. Но не все упирается в деньги. Нарочинская закончила курить и с вопросом посмотрела Григу в лицо. Еще бы: раньше он зарабатывал сильно больше. Она, наверное, за полгода столько не получает, сколько он в день зарабатывал. Поэтому в такой тезис слабо верилось. Кажется, сомнения высветились у нее на лбу, потому что Барбарин пояснил: — Деньги — инструмент, а не самоцель. Хорошо, когда они есть: я с их помощью сына вырастил и квартиру купил. Только дерево посадить не успел. Но большие деньги — это большая опасность, и я это почувствовал на себе, — помрачнел. Марина напряглась, и он пожалел, что вообще начал этот разговор. Но замять уже не вышло бы: — Я знал, что под меня копают из-за должности. Я был чист, но при желании они бы нашли, к чему прицепиться. Прибегнул к связям. Эти связи взломали камеры в клинике и сохраняли все записи, а камеры там даже в операционных. Еще обратился к одной силовой структуре, договорился, что я им маячу, если что. Григ посмотрел, как вытянулось лицо Нарочинской, и хмыкнул: — Да, выглядело как паранойя, но именно она меня и спасла, когда в клинике начал работать сын главврача. Одаренный парень на самом деле, но неопытный и считающий, что ему все должны. Нас часто ставили вместе на операциях, хотя я просил так не делать. Но это же сын главного, — Барбарин махнул рукой. — Не исключаю, что главный тоже был заинтересован в том, чтобы меня убрать. Марина поежилась: — Тоже? — Основные недоброжелатели не у нас работали: хотели своего человека пропихнуть. Главный же сам мне должность зава предложил. Три года все нормально было, а потом он сына на работу взял. Смешались мухи с котлетами. Нарочинская понимала, о чем речь. Даже самый профессиональный врач не всегда способен отделить личное от рабочего. Особенно если личное — это собственный ребенок, каким бы тот ни был. Поэтому в свое время Марина с большим опасением приняла предложение отца. Думать о том, что если бы не согласилась, то не познакомилась бы с Джоном Смитом и могла до сих пор жить в США, не хотелось. Но в этом не папа виноват. Хотя нет. Не могла. Ни мама, ни папа не захотели лечиться за границей. Значит, Нарочинская все равно бы вернулась, только позже. И было бы еще сложнее. — На одной из операций сыночка накосячил так, что пациента уже не откачали, — не подозревая о мыслях Марины, продолжал Григ. — Вряд ли специально, но это попытались свесить на меня. И свесили бы, если бы я заранее не готовился к чему-то подобному. Недоброжелатели тут же подключились. Нарочинской стало холодно. Она слышала, что за увольнением Барбарина стоит мутная история, но не подозревала, что все настолько гадко. — У главного же тоже связи, — неловко сказала. — И более крутые, просто я оказался быстрее. Суды длились четыре месяца, — у Грига на лбу, между бровей и у губ проявились глубокие складки. — Не спал, похудел на двадцать килограммов. К Славке с Алёной охрану приставил…. Они до сих пор не в курсе, что больше полугода жили под микроскопом. — Я не скажу, — на всякий случай пообещала Марина. Барбарин кивнул: — Меня не посадили, как видите. Но очень стремились. Сыночку тоже не посадили — отделался трехмиллионной компенсацией родственникам погибшего, которую за него заплатил отец. И этот же отец перекрыл мне все ходы в нормальные частные клиники. Только и человека, которого хотели пропихнуть, к себе не взял. Нарочинская понятия не имела, как реагировать на такое. Но чувствовала, что Григ снова погрузился в этот кошмар. Она порывисто обняла Барбарина и почувствовала, как на талию легли его ладони. — Вы ни в чем не виноваты. — Знаю, — устало сказал он и разом выдохнул напряжение. Складки на лице разгладились. — И знаю, что в любой больнице может произойти подобное. Но не в любой будут… голодные игры. — Мне очень жаль, — сказала Марина и услышала, что голос сел. — Это чудовищно. Григорий, задумавшись, поцеловал ее в волосы. Она этого, кажется, не заметила. — Мне хватает денег, хотя было сложно перестроиться. Кредит за квартиру нечем было платить, поэтому машину продал: пришлось вспоминать, как пользоваться общественным транспортом, — усмехнулся. — Кредит закрыл, других долгов нет. Нарочинская вслушивалась в каждое его слово. Барбарин помолчал и добавил: — Приятно, конечно, что появилась возможность вернуться в частную медицину, пусть и в рамках одной клиники, но я этим сыт по горло, — поморщился, приходя в себя. — И административные обязанности я никогда не любил, в отличие от операций. Простым хирургом быть спокойнее. А в Склифе мне нравится, Марина. Нарочинская посмотрела ему в глаза. От грустного взгляда Грига у нее внутри что-то сжалось и екнуло. Марина медленно освободилась из уютных объятий: — Кстати о дереве. В Москве ищут волонтеров, чтобы сажать деревья. Саженцы. На постоянной основе, только деревья в зависимости от сезона отличаются, кажется. Я рекламу несколько раз видела. Если хотите, снова найду. Барбарин улыбнулся: — Хочу. А вы пойдете со мной? — глаза его тоже повеселели. — Пойду. Через неделю в черте Москвы стало на пять яблонь больше.