Доверься мне

***

Это… Блять, это не должно быль сработать. Не так. Уж точно не сегодня. Слишком много сюрпризов за день для чего-то вроде обычной среды. На подобную волну больше подошло бы ебанное никогда. Ни в единый день в его чёртовой жизни и в посмертии. Это было слишком, чтобы он не начал сомневаться в чистоте той хуйни, что они успели выкурить с Валом с утра. Никакого саморазрушения и принижения своих способностей — что угодно, но не Аластор, который почему-то среагировал. Это, блять, не работало. Так почему сейчас? Перемены не пугали. Что-то новое — тем более. Он, благо, был достаточно прогрессивен и умен, чтобы не отворачиваться от инноваций. Но наркота… Чему-то в этом мире стоило остановиться хотя бы ненадолго. Очнуться сейчас на полу в собственных поту и блевоте было бы слишком даже для грешника. Это блять ему даже не снилось и не виделось под кайфом. Так что нет. Неа. Кто может его ущипнуть? Хотя, лучше не стоит, если хотите остаться целыми и при своём существовании — даже если это сон, он хочет как следует и насладится им на последок. Этот мерзкий выродок Люцифера, что так глупо подставлялась, веселя его до тихого перещелкивания искр где-то в глотке и ушах — о, она была просто невероятна в своей тупости и наивности. Но Чарли Морнингстар была лишь одной из многих: очередная, что однажды по собственной глупости отдаст свободу и голос. Таких были тысячи, и Вокс перестал удивляться уже давно, чтобы сейчас это действительно вызывало такую бурю. Её папаша, что так очаровательно не мог противостоять ему, будучи владыкой и королём? Ха, уже ближе, но все ещё нет. Это было лишь следствием — результатом всего того, что Винсент построил на чужих могилах. Этого действительно стоило ожидать, даже если немногим позже. Даже если мысль об этом вызывала лишь отголоски того убойного коктейля эмоций, что были раньше. Но Ал… Его милый Аластор — этот несчастный Бемби… Черт возьми, это даже не смешно. Вокс ведь пытался раньше — ещё до трех V, до его восхождения. Почти в самом начале, когда в голове постоянно что-то ломалось и щелкало, а тело отказывалось подчиняться от одного только звука чужого голоса. Подумать только — он был так сильно зависим от него. Так сильно нуждался в нем, что изменял себе и своей гордости. Все правила, что Винсент вычертил для себя, летели в бездну, стоило этому обмудку только появится. Да, тогда его попытки не могли быть идеальными — он был гребанной грязью под чужими ногами, слабаком, что только встал на первые ступени. У него просто не могло быть достаточно сил для чего-то подобного. Оно не работало. Ни единого чертового раза. Почему сейчас? Что, блять, должно было произойти? Да, сейчас было иначе: он был на вершине цепочки, владельцем паутины, тем, кто внушал страх и получал от этого только больше, но этого все ещё было недостаточно. Какими громкими не были бы его слова, сил просто было слишком мало. Даже собери он все, что у него есть, этого не хватило бы и на легкую щекотку в ушастой голове. Аластор просто не мог откликнуться на подобную ерунду, вызванную обычной яростью. Вокс, блять, даже допускал гребанные помехи на экране от бурлящих эмоций. Он дажа не прикладывал чертовых усилий. Бемби подождал отворачиваться и прятать взгляд. Делал свою маску на столько искусной и изящной, что сначала это казалось злостью и отвращением — они и были, но там есть что-то ещё. Вокс откровенно бесился: его раздражало безразличие Аластора, его ебучее молчание и мерзкая говорливость, когда хотелось вырвать ему язык. О, он почти сходил с ума от желания переломить пополам чужой хребет, вставить кляп и в то же время — раскрыть проводами чужие губы, залезть ими в рот, ощупать внутреннюю сторону щеки, пройтись по острым клыкам, выбить парочку зубов, чтобы кровь смешалась со слюной, и заставить говорить. Много говорить. Пока у оленёнка не отсохнет язык, пока Воксу самому не надоест и он не разорвёт чужую зубастую пасть со скуки. Пока его слюна не вымажет всю ткань алого пиджака. Ха, даже интересно, действительно бы Аластор мог выглядеть таким жалким? Что если при этом передавить ему глотку? А если опутать язык и прижать к небу, чтобы он наконец заткнулся? Как много и долго ему нужно держать что-то в своём пиздливом рту, чтобы у него наконец атрофировалася такой навык, как речь? Как глубоко в горло должны пройти провода, чтобы на его глазах появились слезы, и он заныл как последняя блядь? Нужно что-то ещё кроме них? Сколько усилий ему нужно приложить, чтобы Аластор стал ниже? Желательно, на коленях с закрытым пиздаком. Слишком много о его рте. Винсент хотел его уничтожить, лишь бы он наконец стёр со своей морды эту мерзкую ухмылку и прикусил язык, открывая этот мерзкий рот только когда его спрашивают. Но Аластор продолжал молчать на поставленные вопросы и пиздеть не по делу, задевая застарелую обиду. Это было, пожалуй, его любимым занятием — ковырять загноившиеся раны, подцепляя когтями отделившиеся волокна и пихать их себе в рот, облизывая окрававленные и смердящие от гноя пальцы. Каким бы блядским эстетом не был этот уебок, вырвать кусман мяса из чего-то плеча в пылу сражения и подскочившего адреналина Аластор мог. И не только из плеча, обойдясь одним укусом. Вокс уже видел, каким мерзким он может быть, раздирая ещё тёплое тело и умываясь кровью. Он хранит это на самом дальнем блоке памяти и в раздражении закрывает глаза, массируя складку между бровей, если видение проявляется в голове — возбуждает до трясучки. Возбуждает даже больше, чем отвращает. Так сильно, что почти не пробивает на желчь в горле от вида чей-то ноги в зубастой пасте. Как много техники и терпения ушло на то, чтобы лицезреть это лично. Шлюх, чтобы наконец успокоится хоть немного — примерно столько же. Аластор слишком дорого обходится ему, даже не принадлежа и не сидя на поводке у его ног. Было глупо надеяться, что сейчас он заберёт не втрое больше, но, кажется, оно того стоит. Черт, да стоило бы, даже не выкинь он подобное. Вокс даже не скрывает мелкнувшую поверх всего вспышки удивления и то, как сам он на мгновение подвисает, пуская на экран цветастую дрожь. Вся злость и ненависть тут же растворяются и затихают, придавленные куда-то на самое дно, стоит только поймать за хвост эту мысль: Аластор прячется. Он словно стыдливая девчонка прячет взгляд под челкой, склонив голову, и сверлит взглядом пол. Даже если и поднимает — всегда мимо. Смотрит где-то рядом, но никогда — в лицо. Ни единого раза за этот разговор. В глаза. Он блять не смотрит ему в глаза и отворачивается. Плюётся своими пренебрежением и мнимым величием, тычет его носом в наивные ошибки прошлого и тянет свою мерзкую улыбочку, но не смотрит. Это почти смешно. Что? Так мерзко хоть раз взглянуть на него? Вокс хочет зашить ему глазницы, раз он так упорно противится. — И каким только хером такой твинканутый парнишка из тридцатых, как ты, попав в Ад, ставновится одним из сильнейших? — тумблер со стуком опускается на стол, перетряхивая кубики льда внутри. Вокс почти лениво закидывает ноги на стол, приподнимая чужой подбородок носком ботинка. Почти, потому что он уже почуял трещину, как акула кровь. Он уже знает, что где-то есть фальш, заклееная пробоина в дамбе — только поддень, чтобы наконец узнать, что же такого прячется за чужой улыбчивой маской. Аластор знает это. Сколько бахвальтва, но память у него была до отвратительного отменная. Он помнит, все его движения и реакции, каждую эмоцию. Бедняжка оленёнок знает, что почти попался, но продолжает делать вид, словно он тут хищник. У Винсента от предвкушения подрагивают пальцы. Но сейчас… Нет, здесь что-то есть. Определённо есть. Он не может играть в эту тупую игру просто чтобы выбесить его лишний раз. На кой хер ему так усердно прятать взгляд, чтобы сейчас так спокойно пялить ему в экран? Просто издевается? Какого хуя? — Имеешь что-то против моего телосложения? — Аластор самодовольно ухмыляется. И как только и него ещё ебало не треснуло от постоянных улыбок? — Нет, что ты, просто грежу о твоём милом хвостике на фоне тощей задницы. То, как трещит его голос и лицо от отвращения, почти мило. Ещё немного и Вокс расплачется, честное слово. В чём причина? Сейчас же все в норме, так к чему были эти прятки на протяжении всего дня? Ну ладно, не всего — моментами, но память услужливо подкидывает парочку записей. Что с ними не так? Почему именно в эти моменты? Тонкая искра электричества мелькает меж антен: что в его блядской оленей бошке? — Серьёзно? — провода рывком возвращают пленника на место, стоит ему только провернутся на стуле. Вокс отчетливо слышит, как щелкает чужая шея, когда голова по инерции дёргается в сторону. Упс. Ну, не стоит вести себя как наглый ублюдок, будучи под чужим контролем, не так ли? Надо было забить на его комфорт и посадить на гребанный табурет, прикрученный за ножки у полу. Похер, где бы достали чертов табурет — хоть сколотили. Надо было поставить его на колени. — Ты обычно такой пиздливый, но, видимо, быть мудлом твоя амплуа? — как же он блять бесит. До ебанной дрожи где-то ниже ребер. До зуда в руках и удушающего желания вдарить по его морде. Ему даже не нужно открывать свой поганный рот, чтобы выводить из себя. Ему достаточно тупо дышать. Стоило и правда поставить его на колени — может хоть так до него дошло, в каком он положении. Очень наивно было заключать подобную сделку, рискуя собственной свободой. Придумал двойное дно и мелкий шрифт и думаешь, что это никто не заметил. Веселись, оленёнок, пока тебе не отстрелили все твои ножки. Ебучее ты зверьё. И вот — да, опять. Он опять. Опять отводит свой взгляд и смотрит куда-то сквозь за плечо. — Да какого, блять, хера с тобой?! — нити сильнее стигивают тело в тисках, дёргают и протаскивают Аластора грудью по столу, пока острый носок ботинка на утыкается ему аккурат в кадык, — Какого, я спрашиваю, хуя? Провода цепляются за его лицо, все же толкаются сквозь губы и полностю игнорируют острые зубы — его проблемы, если шандарахнет током. Вокс давит на щеки, вынуждая неудобно открыть рот, толкает глубже, почти на корень языка под жгучую ненависть во взгляде и похолодевший от чужой злости воздух. Вот оно: успевает уловить за считанные секунды, прежде чем Аластор снова спрячется как трусливая сука — у него стекленеют глаза. Полупрозрачная дымка на склере и подраговающий зрачок, словно он сопротивляется и каждый раз заставляет себя не смотреть. Да он же блять… Он ловится… Каждый ебанный раз, доводя его до трясучки, не смотрел, потому что у Винсента на чистом рефлексе в левом глазу шли волны и спирали. Аластор вёлся на его неряшливый, вызванный одними эмоциями и желанием подчинить, гипноз, словно какая-то мелкая сошка, а не один из сильнейших. Они зависают так на добрую минуту: Вокс, пытаясь переварить это все и совершенно не контролируя то, как провода оплетают чужое горло, чуть сжимая, и толкаются в глотку; Аластор — давя в себе рвотный рефлекс и усиленно пялясь куда-то в окна. Подумать только. Дурость какая. Вокс поднимается, все же ловит небольшую влагу в чужих глазах от удушливой наполненности и усмехается от абсурда этой картины. Выдергивает импровизированный кляп, вызывая хрипы и кашель, но всё еще не позволяя ему сомкнуть челюсти. Пускай помучается сука. Аластора рывком переворачивает на спину и вынуждвет запрокинуть голову. Давит на веки, заставляя открыть звжмуренные глаза, Винсент уже сам — холодными пальцами. У оленёнка совершенно очаровательно стекает с губ слюна, пачкая ему подбородок и покрасневшие от трения щеки, и снова стекленеют глазки. В этот раз сильнее — Аластор пытается заставить себя не смотреть, но тонет в водовороте до дрожащих ресниц и глупого взгляда. Тонет капитально, без возможности вырваться. — Ангелы, да ты смеешься надо мной, — у Вокса вырывается истерический смешок, пока он нависает над своей жертвой. Аластор где-то растерял все свои силы: вот почему он был так слаб и неаккуратен в том сражении, вот почему его тело соблюдает все эти глупые человеческие правила, когда он не может подобно сове провернуть свою голову полностью, именно поэтому он сейчас не просто видит — подчиняется совсем уж легкому давлению. Один из сильнейших владык Ада умудрился свалится со своей вершины и пытается что-то с этим сделать, плетя сложные планы и заключая невыгодные соглашения. Просто смешно. Бедный оленёнок.