Warmed hearts

      Рождественские подарки грели душу маленького Чонгука. Они были чудесными, совсем не такими воинственными, как подаренные старшему брату Хосоку.              Тот под нарядной ёлкой нашёл набор королевских гвардейцев — кавалергардов — в славной картонной коробке. По мнению Чонгука славной, по мнению Хосока — отличное топливо: коробку эту брат сжёг в камине первым делом, следом кинул прозрачный пластик, который расплавился чёрными чадящими кляксами, а гвардию выставил в ряд и пригрозил, что если с ними не будет весело, они отправятся туда же. Потом он дико хохотал — как любой мальчишка его возраста, игнорирующий манеры, а не позволяющий себе подобного поведения Чонгук крутил пальцем у виска и тайно радовался, что их интересы совершенно не совпадают, иначе Хосок покусился бы на его музыкальную шкатулку. А так — нет, увидел и категорично заявил, что подарок как для девчонок. Чонгук ему показал язык, Хосок ему — кулак. Чонгук решил, что замахиваться шкатулкой глупо и гордо отвернулся, Хосок решил, что он победитель, и братья разошлись по разные стороны ели.              Пока Хосок, устроив невероятный гвалт, играл в войнушку с шестёркой новеньких кавалергардов, командиром которых был непобедимый капитан Тэтэ, разместившийся у широкого окна подле опадающих тяжёлым шёлком по бокам от него портьер Чонгук, высунув язык от усердия, вырезал картонные фигурки для шкатулки. Это была не просто шкатулка, а целый чемоданчик с балетной труппой: тонкая принцесса с осиной талией, черноволосый принц с бледной кожей — они составляли центр композиции, за ними — рождественская ель, а вокруг — придворные. Если покрутить ключик, начинала играть красивая торжественная мелодия, фигуры кружились под неё словно снежинки в вальсе снегопада за окном — самое настоящее чудо, от которого у Чонгука захватывало дух. Эта мелодия разносилась по всей зале, заползала под обитые парчой диван и кресла, отскакивала перезвоном от их резных ножек, нежно оглаживала золочёные стены, устремлялась к высокому потолку и заигрывала с хрустальными капельками люстры.              Волшебная феерия поглотила Чонгука с головой. Заигравшийся вредный старший брат остался незамеченным, весь шум и по-детски глупое покорение гвардейцами перемигивающейся огоньками ёлки ушло на задний план — всё это было незначительно на фоне прекрасного действа. Чонгуку даже казалось, что на фоне звуков оркестра он слышит приглушённый смех, шуршание юбок, треск складываемых вееров и перестук каблучков. Когда-нибудь Чонгук закончит балетную школу и будет танцевать с красивыми балеринами в паре, как его любимый дядя, но пока ему всего лишь пять, и его умения совсем крошечные, такие же крошечные, как этот красивый принц, отставивший высоко назад ногу. На нём костюм, а в волосах — серебряная диадема. Казалось, принц Юнни готовится взлететь — настолько он был грациозен.              Но Чонгук ему не завидовал, скорее — ревновал к принцессе Юноне — ах, как же ему хотелось занять его место и закружить её в танце! — почти так же сильно, как её ревновал влюблённый в неё картонный защитник. Этот рыцарь чем-то неумолимо напоминал Чонгуку отца: та же стать, размах плеч, печать печали на лице. Он стоял рядом и неотступно следил за своей принцессой как верный пёс. Чонгук воображал, что будь он на его месте, не стоял бы истуканом — ни за что бы не стоял, а плюхнулся на колени и предложил ей руку и сердце. Ведь так делают влюблённые в принцесс рыцари?              Чонгук погрузился в сладкие грёзы. Выглядящая глупо, по авторитетному мнению Хосока, улыбка на его губах и румяные, словно тот переел шоколада, круглые щёки явно сигнализировали, что братишку надо спасать — чего доброго, превратится в девчонку! Хосок решил, что всенепременно нужно показать ему, что гвардейцы гораздо лучше картонных кукол. А что делают гвардейцы? Конечно, спасают прекрасных принцесс. Так что цель была определена мгновенно.              — Капитан Тэтэ, доложите обстановку, — шёпотом потребовал Хосок у командира отряда, обдав его сладким конфетным дыханием.              Сам же нажал на кнопку и получил роботизированный ответ, на момент подготовки к миссии выставленный на минимальную громкость:              — Всё чисто. Отряд, на позиции становись!              — Слышали? — тут же взвизгнул Хосок, стараясь не сильно шуметь и не привлекать внимание Чонгука раньше времени.              Он окинул маленькую армию оценивающим взглядом и короткими перебежками расставил бойцов на позиции: одного на подоконник — упадёт Чонгуку на голову, другого осторожно подкинул рядом с ним, чтобы тот всенепременно оперся о него ладошкой — будет неприятно, третьего сзади подложил — вдруг Чонгук на него сядет, это будет уморительно, четвёртого и пятого привязал на верёвку, одного к гардине, другого к оконной ручке — их можно будет запустить катапультой, а командиру предназначалась самая ответственная миссия — он бросится на передовую и вытащит принцессу, рискуя собой.              Рискнул не только он.              — К оружию! — закричал Хосок в унисон с пикирующим прямо на середину бальной залы капитаном.              Тяжёлый, облачённый в пластиковый костюм, капитан Тэтэ и габаритами всех переплюнул, подмял плечом картонную принцессу, плюхнувшись к ноге принца Юнни и, лёжа на спине, смотрел на его величественно вздёрнутый кверху подбородок. Кнопка оказалась вмята в корпус.              — Ваша Светлость, я капитан Тэтэ, — проговорил он заученно.              Ему хотелось сказать, что никого прекраснее принца он никогда не видел, хотелось умереть от стыда за то, что посмел влететь как ураган и устроить переполох на балу, хотелось встать на колени и молить прощения, но капитан мог лишь смиренно лежать, не шелохнувшись более.              Принц Юнни на непутёвого командира гвардейцев смотрел из-под полуопущенных чёрных как смоль ресниц, он казался ему растяпой, но это удивительным образом трогало его чуткое бумажное сердце. Однако, как и подобает титулованным особам, он холодно молчал.              Вместо него кричал Чонгук:              — Ты что делаешь? Совсем дурак? — по пухлым детским щекам текли слёзы.              Он попытался вскочить, но рука попала на гвардейца, Чонгук взвыл. Под ногу кинулся другой, Чонгук опрокинулся на спину — закололо ещё сильнее, и слёзы стали горше.              Хосок опешил и хотел скорее свернуть миссию, но не тут-то было: он случайно запнулся о натянутую верёвку, с гардины спрыгнул сидевший в засаде боец и атаковал Чонгука прямо в лоб. Хосок бы точно захихикал, но сделал шаг и снова запнулся, верёвка натянулась, и последний боец, подгоняемый ветром из-за распахнувшейся створки окна, кувыркнулся в бальную залу, устраивая ещё большее бесчинство. Придворные попадали а рыцарь упал на сломанную треснувшую посередине принцессу — какой конфуз!              Но не успел рыцарь покраснеть, а приглашённые на бал начать роптать, как неожиданно сильный порыв ветра ударил в распахнутое настежь окно, залетев в тепло комнаты со снежинками, подхватил рыцаря и обесчещенную принцессу и закинул обоих прямиком в камин, где скукожившийся чернотой пластик от упаковки словно раззявил пасть, из которой вырывалось пламя. Оно бесновалось, лизало языками золото решётки и, Чонгуку казалось, хотело получить всю балетную труппу.              — Ах! Моя принцесса! — закричал он, всхлипнув. Он не успел перехватить её, не успел спасти…              «Ах, моя бедная сестра!» — кричало, не помня себя, всё внутри принца Юнни.              «Какой поступок!» — внутренне поражался капитан Тэтэ, литиево-графитовое сердце его билось словно в лихорадке.              Чонгук смотрел на брата волком: всё это — вина Хосока!              — Да просто бумажка это, — досадливо махнул тот рукой, не желая приносить извинений. Получилось совершенно не так, как он рисовал у себя в голове, но и причин ныть из-за каких-то кукол он не видел. Он нахохлился, зачесал пятернёй непокорные вихры каштановых локонов и дерзко улыбнулся: — Возьми да новую нарисуй и вырежи.              У Чонгука на лбу намечалась шишка, а в сощуренных, заплаканных глазах, в мелко трясущихся губах, в сжатых кулачках и бравом шлёпанье сандалии о мягкий ворс ковра — горькая обида и злость. Такое терпеть он не станет, прощать — никогда!              Хосок поменял соль и сахар местами, и Чонгук ел пересоленную кашу — пустяк…              Хосок спрятал каждую вторую пару носков, и любителю порядка Чонгуку пришлось носить разноцветные — мелочи…              Хосок уничтожил музыкальную шкатулку — совсем не пустяк, вообще не мелочи!              — Гвардейцев своих тупоголовых рисуй! — выкрикнул зло Чонгук и, не думая, сгрёб ладошкой любимого хосоковского гвардейца — капитан Тэтэ или как его там? — он даже не заметил, что вместе с ним зацепил и принца Юнни, а тот и виду не подал — такой он порядочный, смолчал, когда Чонгук подбежал к окну и выкинул их в самую метель.              — Ты что делаешь? — вскричал Хосок, он подскочил к окну и перегнулся, но ничего не мог разглядеть — всё было белым-бело.              Чонгук даже не думал останавливаться: он принялся собирать других гвардейцев и кидать их следом. С высоты пятого этажа они разлетались как перья.              — Вот тебе, и тебе!              — Чокнутый! — верещал Хосок не хуже девчонки. — Перестань, перестань!              Чонгук зло пыхтел и переставать не собирался. Его всегда красиво причёсанные волосы разлохматились, а пятнистый румянец на щеках стал похож на диатезный. Хосок понял, что если его не остановить, то останется совсем без игрушек. Тогда он поднял над головой шкатулку и тоже побежал к окну, чтобы вытряхнуть всех, кто в ней оставался. Она всё ещё играла, звуча торжественно и несколько печально, но братья, сцепившись взглядами, не обращали внимания — не слышали звуков музыки.              — Если тронешь хоть ещё одного — останешься без своей тарахтелки, — предупредил Хосок. Он был не сильно старше, но уже владел навыками ведения переговоров, знал: если хочешь получить что-то, чем-то придётся пожертвовать.              Чонгук никакими подобными навыками не владел, но остаться без шкатулки не хотел. Даже без примы она всё ещё играла! Он перевёл опухшие глаза, в которых стояли слёзы, на свой подарок — полный разгром: фигурки перемяты, принц Юнни потерялся, ель сложена пополам, но механизм работал, и тогда он принял волевое решение — закрыть окно.              — Дулак! — выругался он в сердцах, срываясь на ненавистное «л», от которого, в свои почти шесть уже успел избавиться, но иногда, когда особенно волновался, оно проскальзывало само.              От досады он кинул оставшихся кавалергардов на пол, нижняя губа тряслась, в глазах стояли слёзы. Дрожащими пальцами он забрал музыкальную шкатулку, сверкнул на Хосока обидой во взгляде и убежал к себе в комнату — больше не было желания играть в общей зале, праздничное настроение улетучилось, улетело через камин и через окно.              — Сам дурак! — полетело ему вслед.              Настроение Хосока было не лучше, но он-то не плакса, он решил, что нужно спасать свой отряд, поэтому, усадив оставшихся двух гвардейцев на окно (один с фиолетовым плащом-накидкой, его Хосок назвал Куком, второй — с синим, этого — Хоби) — предварительно он плотно его закрыл — и бурча себе под нос проклятия в адрес младшего брата, наскоро оделся и побежал искать остальных.              Но настроение стало ещё хуже: горел одинокий фонарь, преломлённый толщиной стекла тусклый свет падал из высоких окон соседей, но вокруг не было видно ни зги, один только снег и кружащий его наглец-ветер. Он щипал Хосока за круглые щёчки, ложился инеем на ресницы, заставлял слезиться глаза и течь нос. Конечно — слёзы из-за жгучего ветра, а не потому что обидно до чёртиков! Хотя обидно до чёртиков — правда. Была целая команда — почти армия из шести гвардейцев, — а сейчас у него только двое. А он просто поиграть хотел. Вместе.              Хосок не удержался и вскрикнул, доставая из снега свою первую находку — фельдфебеля. Оглядел его скептично — вид у бойца был отнюдь не презентабельный, корпус оцарапался местами, а зелёный плащ промок, зато он был цел, — попутно расстроился, что это не капитан Тэтэ, и спрятал гвардейца в карман.              — Вот если не найдётся, ты будешь командиром, — обещал он молчаливо согласному на всё фельдфебелю. — Ты, Наму, ничем его не хуже.              Он усердно принялся искать дальше. На варежки комьями налип снег, он лез и за шиворот, и ветер кусался сильнее — как самый настоящий дикий зверь. Руки Хосока околели, а сопельки на кончике носа замёрзли сосульками.              Но вот показался ещё один — ефрейтор застрял между ветками низкого куста, благодаря оранжево-коричневому плащу, он почти слился с ним, но Хосок так сильно желал найти хоть кого-то, что не проглядел.              — Ефрейтор Мими, — принялся Хосок его отчитывать, дрожащими ладошками протирая прозрачное забрало. — Почему слились с фоном? Не было такого приказа. Вам будет наказание.              Ефрейтор молчал — кавалергардам не подобает обсуждать приказы командования. Он безропотно смотрел в лицо Хосока большими красивыми — как у девочки — глазами, и Хосок решил, что нужно будет закрасить его маску, чтобы не привлекал внимание своей красотой. Вдруг Чонгук его увидит и решит забрать себе вместо своих испорченных кукол. Хосок не жадный, но гвардеец создан для войнушки, а не чтобы отплясывать под заупокойные мелодии.              Ефрейтора он сунул в карман к фельдфебелю, плотно примыкающие друг к другу сослуживцы не жаловались. А Хосоку очень хотелось жаловаться — он замёрз, потерял самого главного гвардейца, а ещё отец из-за покрытого морозными узорами окна ему кулаком машет. В конце концов, устав месить сапогами снежные барханы, шмыгая носом, Хосок ушёл домой.              Он совсем не заметил, как старший унтер-офицер Джин, сверкая обтянутой красной тканью плаща попой, торчал ногами кверху из пушистого сугроба. И не слышал из-за завывания ветра статичного голоса командира:              — Не сдаваться! Не сдаваться! Не сдаваться! — механически повторял капитан Тэтэ. Кому-то могло показаться, что у гвардейца заело кнопку, но его команда знала — это приказ, нельзя ослушаться.              Поэтому они держались изо всех сил. Поэтому фельдфебель Наму и ефрейтор Мими молчали, а старший унтер-офицер Джин стоически терпел, пока ветер хлестал его по пятой точке.              Принц Юнни тоже терпел — так уж заведено у принцев: ни в коем случае нельзя дать знать о своей безутешности — его родная сестра превратилась в пепел, а он ничего не смог сделать; нельзя дать понять, что липкий снег столь немилостив к кропкому картону; нельзя раскрыть своё хрупкое бумажное сердце и признаться, что это странное, бессмысленное и опасное приключение будоражит всё его существо. И конечно же, это крайне неловко — оказаться фактически приклеенным к капитану, такому тёплому, как живому. Но волнительно до того, что принц Юнни просто позволял этому быть и не сопротивлялся стихии, решившей так с ними поступить.              Капитан Тэтэ думал о главном — принца нужно спасать. Заряд батареи на исходе, она нагрелась из-за нескончаемого «не сдаваться», но как иначе поддержать дух бойцов? Как иначе утешить расклеивающегося — буквально! — прекрасного принца? Чем-то придётся жертвовать, и батарея — это самое малое, что капитан мог отдать.              Время текло неумолимо, неумолима была и метель, но глядя друг другу в глаза, обоим казалось, что они всё переживут. Им не повезло упасть именно так, что командир прикрывал собой чёрный костюм принца, упади они иначе, Хосок обязательно бы их заметил. Но белый плащ его на белом терялся.       

***

             Зато красное мигом привлекло внимание пробегавшего мимо лопоухого оборванца по имени Ким Намджун. Старая, потёртая шапка была надета набекрень, варежек за все восемь лет жизни у него отродясь не водилось, а куртка была тоньше зимнего одеяла, оттого он и привык быть зорким — это нередко помогало обнаружить что-то важное.              — Уф, — вытащил он из снега старшего унтер-офицера Джина, с жалостью оценивая, что он не сильно похож на случайно кем-то оброненную упаковку с едой. Но в то же время сердце странно забилось — такого красивого, совершенно нового солдатика у него никогда не было. Он думал, что его можно продать, поиграть немного, а потом обязательно продать!              Намджун нажал на кнопку, и механический голос сообщил:              — Старший унтер-офицер Джин занял позицию!              — Говорящий! — удивился мальчишка, оступаясь от неожиданности. Голая ладошка напоролась на сук. Он замахнулся на него, но вдруг понял, что это не сук, а ещё один солдатик.              «Не сдава…» — не договорил капитан Тэтэ, ведь Намджун грязным ногтем подковырнул кнопку на его спине, и тот замолчал. Ему вмиг захотелось начать с ними играть, но он пригляделся и заметил, что к белому приклеилась что-то чёрное. Он стал аккуратно это счищать, приняв за грязь, оторвал полоску и только тогда понял, что это была нога картонного принца.              — Упс, — почесал он за ухом как уличный пёс. Но тут же загорелся: — Я знаю, Чимин приклеит!              Ему показалось вдруг, что если у них обоих будут солдатики и вот такой красивый принц, играть будет очень весело — за внимание принца у них будет дуэль! Намджун не стал искать хозяев этой маленькой армии, уронил значит потерял, поспешил скорее в свои трущобы.              Их улицы не украшали, да и снег не приезжали чистить, поэтому снежные сугробы были ещё выше, тропинку к дому лучшего друга Пак Чимина замело по самые окна, и Намджуну пришлось почти что копать тоннель. Но он нёс другу настоящее сокровище, поэтому даже и мысли не было развернуться и уйти.              Околевший и трясущийся, что было не в новинку, он первым делом метнулся к коптящей стены и потолок жестяной буржуйке, которую Чимин сразу растопил старыми газетами. Её труба — вся в несмываемой копоти — была отведена за окно. Батареи в доме были, но отопление было отключено — маленькая семья не могла позволить себе оплачивать счета за тепло.              Намджун всучил Чимину солдат и принца, а сам грелся: на тонких, голубоватых губах играла мечтательная улыбка, в быстро разгорающемся тепле и хорошей компании, с невероятным подарком и замечательным настроением было уютно и радостно. Кому как не Намджуну знать, что для счастья много не надо?              — Это… откуда? Такие красивые, Намджун! — восхищённо ахал Чимин, вертя их в разные стороны. От пылающей пока жаром буржуйки на его впалые — и всё равно восхитительные — щёки ложился мандариновый отблеск.              До деревянных стен жар вообще не доходил, и они представали сумрачными. Из крупных щелей, которые были видны из-за сорванных местами некогда белых обоев, отчего комната казалась облезлой, заткнутых паклей и старой, совсем изношенной одеждой, задувал холодный ветер. Когда ветер приходил с севера, бывало ещё холоднее, в такие дни крепкий сквозняк гулял и под высоким потолком, и под полами, и будто бы даже внутри грудной клетки. Не будь вокруг столько снега, ветер наверняка унёс бы домик.              А вот Намджуну было жарко стоять рядом с печкой, его щёки пылали, на кончике носа, казалось, пляшет огонёк, но он знал, что остывает печка так же стремительно, как разгорается. Поэтому топили её не постоянно — дров не напасёшься. Поэтому Чимин всегда в одежде. Он даже спит, накрываясь шкурой медведя, которую Намджун откуда-то стащил. Презентовал, однако, как дедовскую: в округе всю жизнь слухи ходили, что дед его помышлял охотой по молодости, так что Чимин принял её с благодарностью. А как бы ещё ему Намджун помог? Сам-то он в детдоме живёт — его туда после смерти деда пристроили, — там за ними хорошо приглядывают; за Чимином, с постоянно работающей старшей сестрой, и приглядеть некому, кроме Намджуна.              — Только принцу я случайно ногу оторвал, но в остальном всё с ними здорово, — выпятил грудь Намджун и чихнул, пол под ногой скрипнул. Кто-то прошуршал под досками, Намджун знал — это мыши. Но как вывести их не знал. А Чимин говорил, что и не нужно выводить — с живностью веселее. — Приклеишь?              — Конечно!              — А потом будем играть.              — Играть… с ними? — глаза Чимина были похожи на два больших самоцвета — Намджун видел такие в витрине на авеню, где живут богачи. Когда-нибудь он обязательно украдёт такие для Чимина, но пока он умел воровать для него только дрова. Дрова в такую холодную зиму куда важнее. Чимин вздохнул: — Но они такие чудесные.              Видно было — ему жалко с ними играть. Намджуну стало очень важно убедить Чимина, что жалеть их не надо, но делать это нужно было аккуратно, лучше всего, заинтересовав настолько сильно, что всякая жалость улетит с дымом в печную трубу и растворится в воздухе.              — У солдат даже механизм есть, они говорят, — Намджун сказал это гордо, будто сам научил их разговаривать.              — Волшебство!              — А ты нажми на кнопку, проверь.              — А можно? — Чимин затрепетал ресницами.              — Нужно!              Он взял в руки того, что был в красном плаще, и нажал на него.              — Старший унтер-офицер Джин на страже Отечества! — раздался заученный выкрик.              Чимин захлопал в ладоши.              — Какой милый, — восхитился он, удерживая в сгибе локтя капитана Тэтэ и принца.              Оба не смели жаловаться близкому нахождению. По правде, когда печь разгорелась, капитан Тэтэ разглядел в глазах принца Юнни неподдельный ужас — он наверняка вспомнил, как принцесса улетела в камин, и испугался, что его ждёт та же участь. Но капитан вежливо — одним только взглядом — напомнил, что его миссия — защищать принца, и принцу стало спокойнее, ведь весь жар печи он взял на свою широкую спину. Капитан Тэтэ, пусть и стал инициатором заварушки на балу — не без участия своего начальства, конечно! — но казался принцу Юнни очень надёжным.              — Не такой милый, как ты, — честно сказал Намджун, он считал, что Чимин похож на куколку, только живую, что в тысячу раз лучше.              Чимин зарделся, Намджун мог поспорить, что даже уши его, спрятанные под шапкой, стали алее заката — с ним всегда так. У него самого из-за жара буржуйки щёки были как у варёных раков, которых они отлавливали летом в ручейке. Мяса в них чуть, зато их всегда много, поэтому как выглядят варёные раки, Намджун знал лучше некоторых: красные, некрасивые, тощие — прямо как сам Намджун, даже воспитательница в приюте говорила, что он пойдёт по наклонной дорожке — что поделать, у него это на лице написано.              — Глупости, — буркнул Чимин себе под нос и сам нажал на кнопку, чтобы скрыть смущение.              — Возвращаемся на исходные позиции! — прокричал старший унтер-офицер Джин.              — А ведь действительно, — наморщил лоб Чимин. — Где исходная позиция? Откуда он, Намджун?              Намджун мог бы придумать, что солдатиков им подарили в приюте — богатые спонсоры любят сорить деньгами по праздникам, — но вопрос застал его врасплох, и Чимин в прекрасно освещённом ярким огнём лице прочёл короткий стыд, блеснувший и тут же испарившийся, небольшие глаза стали вращаться, а брови собрались у переносицы, и он ясно понял — дело нечисто.              — Ну, я нашёл, — выдал в итоге Намджун правду.              — Где нашёл?              — В богатом квартале гулял. Смотрю — в снегу лежит один, рядом и второй нашёлся. Я взял их, чтобы мы могли поиграть.              — Но ведь их кто-то потерял! — Ладошка Чимина легла на округлившийся ротик.              — Ой, — небрежно отмахнулся Намджун. — У них таких игрушек знаешь сколько? — Намджун хотел показать руками необъятное количество, Чимин смотрел на его пантомиму вопросительно, и тот нашёл в голове сравнение: — Как у нас раков летом. До кучи. И вообще, если потеряли, то чего не искали?              — А вдруг кто-то не смог их найти? — не переставал переживать Чимин.              Ему казалось, потерять любимую игрушку очень печально. Свои он берёг. Он вдруг обнял всех троих, прижимая их к груди, и пообещал:              — Мы вернём вас домой.              Старший унтер-офицер Джин чувствовал удушение, но молчал и не подавал виду. Капитан Тэтэ был полностью поглощён принцем: он не мог оторвать взгляда от его картонной фигуры, медленно намокающей из-за таяния налипшего на него снега. Из-за этого он сам лип к капитану плотнее, это заставляло принца Юнни покрываться маленькими волдырями — от стыда! — в то же время бумажное сердце разбухало и норовило выскочить из грудной клетки, чтобы заполнить всю небольшую комнату собой и своим биением, удивительно схожим с шуршанием страниц.              — Пойдём, мы должны их вернуть. — Чимин звучал решительно. Намджуну в руки он вручил красного солдатика, а белого с принцем прижал к животу. — Держи, не потеряй. Отнесём их вместе.              — Я сам могу, — буркнул Намджун.              Ему не хотелось, чтобы Чимин выходил на трескучую стужу. Да и позориться вместе не хотелось. Лучше он сам найдёт хозяина и отдаст, и получит по шее за то, что вообще их забрал — обязательно получит, таких оборванцев богатеи не жалуют.              — Вместе, — повторил Чимин. Он не думал, что Намджун обманет, но хотел быть рядом, ведь признаваться в проступке всегда тяжело. Нужна поддержка. — Но сначала подлатаем принца, нельзя его высочеству появляться на людях в неподобающем виде.              Намджуну оставалось только дивиться тому, откуда Чимин знает про придворный этикет, хотя тут ничего удивительного — он всегда любил сказки про королевичей больше остальных. И он просто кивнул. Огонь буржуйки в одно мгновение затих, с этим затихла и она сама, переставая грохотать как несущийся по рельсам паровоз. Запал погас и в груди Намджуна: никаких игр, никакого веселья — всё это не для таких детей, как они.              В тусклом свете напольной лампы Чимин заметил его грусть — пусть и был немного младше, в свои шесть он был проницательным, — и предложил чинить принца вместе. Намджун постарался улыбнуться — он знал, что любая хмурость пройдёт, стоит лишь начать улыбаться. И это снова сработало.              Примерно через час они отправились в путь.             

***

             Ким Сокджину, привыкшему к тому, что всеми хлопотами по дому занималась жена, встречать Рождество впервые без неё оказалось сложнее вдвойне: мальчишки всё время собачились, Хосок шкодил и подначивал младшего, Чонгук обижался и ревел, а апофеозом стало то, что они испортили подарки друг друга.              Сокджин подложил их под ёлку, подписав, что от Санты — так всегда делала жена, дети всё ещё верили в доброго волшебника. С подарками Сокджин угадал, а вот с тем, чтобы уйти к себе предаваться печальной ностальгии, прогадал. Но было поздно что-то делать. Обоих наказал, расставив по углам, а чувствовалось, что наказывает себя, и он не знал, как поступить.              Пойти ли поискать с Хосоком его потерянную армию? Уже смеркалось, тёмно-синий бархат неба, стянутый со всех концов снеговыми тучами не давал показаться на небе ни звёздам, ни луне, но вооружившись фонариком, они могли бы попробовать найти хотя бы капитана, которого Хосок полюбил больше остальных. А может стоит сесть с Чонгуком и распечатать ему новых принца и принцессу, приклеить их на картон — восстановить испорченную игрушку? Он мигом перестал бы лить слёзы. Наверное. У их мамы всё получалось так легко, а у Сокджина… Всё упиралось в методы воспитания. Ему казалось, что дай он слабину, и подобное будет повторяться из раза в раз. Всхлипывания из углов не помогали разрешить эту сложную задачу. Ему так не хватало его второй половинки…              Сидеть и предаваться дальше страданиям не позволил громкий стук в дверь. Сокджин не ждал гостей, могли ли дети позвать друзей? Вряд ли, да и поздно уже, время близилось к семи вечера, а зимой это очень поздно, чтобы приглашать кого-то.              Запахнув изысканный домашний халат, не предназначавшийся для встречи гостей — кем бы они ни были, — потуже затянув пояс на талии и поправив причёску, он отправился проверять. В глазок не было видно человека, только одинокий лысоватый помпон качался из стороны в сторону. Ясно теперь, почему стук — до звонка не дотянулся, верно, гном.              Увидев на пороге вместо одного гнома целых двух бедно выглядящих мальчиков, разомлевших от дохнувшей на них смеси из уюта и тепла, Сокджин вспомнил про ежегодную традицию колядовать. Наверняка, попрошайки прокрались в подъезд. С постоянно спящей на посту вахтёршей это было типично.              — Здравствуйте, это случайно не ваши игрушки? — вместо псалмов пропел тонкий голосок похожего на ангелочка мальчика, который стоял впереди и держал в руках тех самых хосоковских кавалергардов.              Обнаружить этих детей с потерянными подарками на пороге было сродни чуду — рождественскому!              — О! Вот это чудо чудное, — не сдержал себя от радостного восклика Сокджин. — Мы их потеряли, они, хм, улетели в окно.              Для кого чудо, а для кого уже десятая по счёту дверь, пыхтел про себя Намджун. За каждой крылась неприязнь и обещание вызвать специальные службы, будто они собаки бродячие, которых нужно отлавливать. Они даже не гавкали! Весь шум от них — урчащие из-за умопомрачительных запахов животы. Жадно разглядывающие стоящего на пороге мужчину, который, наверное имел медаль за то, что он самый красивый (по мнению Намджуна за такое где-то дают медали, всенепременно — из золота), они были совершенно невинны. А то, что Намджун за широкими его плечами разглядел фильдеперсовый — это из словаря дедули — интерьер и даже прикинул, что умыкни он отсюда что-то, никто и не заметит, — это так, просто мысли.              Ужасно заинтересованные тем, кто мог прийти в такой час, одетые с иголочки — с чистыми манжетами и твёрдыми ажурными воротничками, с выглядывающими из-под каёмки подпоясанных ремнями шортиков острыми коленками без единого пятнышка и боевой царапины — Хосок с Чонгуком, стояли за спиной отца. Их взъерошенные головы торчали по обе стороны от его узкой талии, в глазах обоих читалось любопытство.              — Мы нашли ваших солдатиков, — робко сказал Чимин, отводя глаза. Он не крал и не присвоил себе чужое, но отчего-то было неловко.              — Это королевские гвардейцы, вообще-то! — оскорблённо заявил Хосок. — А не какие-то солдатики.              Выскочив на порог, он хотел вырвать капитана из рук Чимина. Его лицо некрасиво скривилось, и Чимин вдруг прижал игрушку к себе крепче и не отдал, посмотрел на дерзкого Хосока с ужасом.              — С ними надо аккуратно, — предупредил он.              — Ой, аккуратиста нашёл, — фыркнул Намджун, вставая рядом с другом, чтобы в случае чего оторвать руки дерзкому пацану. Старшего унтер-офицера Джина он прикрепил за пояс как пистолет — смотрелось авторитетно. — Выкинул свою армию, простофиля он.              — Намджун, — с мольбой прошелестел Чимин.              — Я не кидал! Это всё криворукий Чонгук, — мигом выдал виноватого Хосок. Ему не нравилось, что его репутацию пытаются замарать.              — Мы здесь не ругаем друг друга, — напомнил Сокджин. — Касается всех. — Он окинул всех детей строгим взглядом, но Чимину всё равно казалось, что он очень добрый. И он тут же подтвердил это: — Пожалуйста, проходите. Вы нашли рождественский подарок Хосока, который он действительно потерял, а значит заслуживаете благодарность. — Наверное, только глухой не услышал бы голодного звона желудков мальчишек с яркими на фоне худых бледных лиц глазами.              — Нет, мы же не для этого… — испугался Чимин, что их решение вернуть игрушки могут понять превратно.              — Мы с радостью, Чимин, так ведь? — перебил его Намджун, стягивая с головы шапку и пряча её в пустой карман, который теперь топорщился, выглядывая наружу помпоном.              Его ободранная в подворотне бровь со шрамом взлетела вверх, глаза сузились. Он положил руку Чимину на плечо, приобнимая, и подтолкнул ко входу. Вряд ли им перепадёт что-то действительно ценное, но если хотя бы немного денег дадут, то очень хорошо. Да и не хотелось покидать этот подъезд — здесь было так тепло, хоть у батареи располагайся и живи.              Выражение лица Хосока говорило, что он сильно против, и Намджуну сильнее захотелось в гости.              Чонгук нерешительно жевал нижнюю губу, в конце концов решился спросить:              — А принца Юнни вы не находили случайно?              — Да, принц тоже у нас! — не стал томить его Чимин. Он развернул капитана Тэтэ и показал, что держит их вместе. Конечно, Намджун предупреждал, что картонную фигурку лучше спрятать в карман, и Чимин спрятал их вместе, так и нёс в глубоком кармане, но когда они попали в здание, вытащил. — Вот. У него нога оторвалась, мы её приклеили, — поделился он успешной операцией.              — Вау, получилось даже красивее, — скромно заметил Чонгук, не решаясь протянуть рук к нему. Этот мальчишка, которого звали Чимином, внушал трепет. Одетый в тряпьё, он держался так ладно и статно, будто сам был королевской крови — как если бы он был из сказки «Принц и нищий». Но сказки всегда остаются буквами на красочных мелованных страницах. И панибратски обнимающий Чимина Намджун, если Чонгук верно расслышал их имена, на рыцаря не тянет от слова «совсем». Больше на разбойника.              Чимин от комплимента Чонгука зарделся, настоящий принц тоже почти зарделся, но бумажные щёки не изменили цвета, потому что эмоциями принц Юнни владел беспрекословно. Не владел он только своим всё громче шуршащим сердцем. Оно разбухло, высохло, потеряв былую аккуратную форму, стало выпуклым, полным новых неизведанных граней, и принц не мог пока к нему привыкнуть. Чувства переполняли его: он был преисполнен благодарности к Чимину за то, что он не разделил их с капитаном Тэтэ, и тут же — оробелое смущение из-за шальных мыслей, из-за непозволительной — но такой приятной — близости. И наверняка капитан слышал шорох его сердца, в ответ смотрел с лаской, с нежностью. Не могло ведь всё это принцу Юнни почудиться?              Капитану тоже было сложно совладать с тем, что батарейка неумолимо разряжалась, поэтому он берёг голос и молчал, чтобы не отключиться в любой момент. Сейчас они в безопасности, принц почти возвращён в свою шкатулку, и капитану Тэтэ эгоистично хотелось растянуть момент, пока их не вернут в разные руки. Поэтому всю свою боль и тоску он вкладывал во взгляд.              — Проходите, — раскрыл шире дверь Сокджин и выставил перед каждым пушистые тапочки.              Ни Чимин, ни Намджун прежде тапочек не носили, но мельком оглядев ноги остальных — у отца семейства на ногах были красивые остроносые туфли, у детей — кожаные сандалии на трикотажных носочках, — они переглянулись и переобулись, раз уж тут так заведено. Сокджин бросил нечитаемый взгляд на прислонённые друг к другу грустные осенние ботинки, развесил тощие куртёнки рядом с дублёнками своих детей, а затем преувеличенно весело позвал всех в зал.              Попав в комнату, напоминающую убранством дворец, оба ребёнка восхищённо хлопали ресницами, раскрыв рты. Украшенная множеством переливающихся блёстками шаров и игрушек и искристой гирляндой, ёлка упиралась макушкой в самый потолок — он казался необычным, лепным, а может и правда был таким — Чимин не знал, но мигом представил, как мастера лепили его голыми руками, и от одной этой фантазии он показался ему ещё прелестнее. Золотые стены ловили мерцание огоньков и бликовали, будто подмигивая. Даже мебель, казалось, блестит в этом дивном переплетении света.              Намджун не сразу, но спохватился, скорчил рожицу и фыркнул. А Чимин, наконец заметив раскрытую шкатулку, понял, откуда был принц.              — Держи, — Чимин вручил Чонгуку обе игрушки — тот вызывал доверие. Чимин шепнул: — Их нельзя разлучать!              Хосок тут же влез между ними и потребовал отдать ему капитана. Намджун даже не успел налететь на него с кулаками, как Сокджин приструнил старшего сына и спросил:              — Не из-за тебя ли, дружочек, мы лишились принцессы и рыцаря? А если виноват, значит надо вину загладить, — намекнул он.              — Я уже попросил прощения, — завредничал Хосок.              — Но ведь Чонгук потерял их безвозвратно.              Самая эта мысль о потере сильно отзывалась в сердце Сокджина. Он тоже потерял, потерял жену безвозвратно, но винить в этом ему было некого. И потребовать вместо неё он тоже никого не мог. Но ведь игрушки не люди. Почему бы не заменить одну другой? Только с игрушками такое и работало.              — И что теперь? — раздувал ноздри Хосок. Он уже начинал догадываться, что предложенное отцом решение ему не понравится. — Пусть просит у Санты новых.              Эти дети верили в Санта-Клауса! Намджун из-за этого булькнул смешком, Чимин тут же хлопнул его по плечу. Намджун округлил глаза, спрашивая за что, Чимин изобразил, что закрывает рот на замок — ему не хотелось рушить чужую веру в волшебство. Намджун на это презрительно закатил глаза, но молчал. Обоим казалось, что их «переговоры» незаметны, как если бы они говорили на тайном языке.              Хосок смерил парочку недовольным взглядом и сложил руки на груди, копируя кого-то из уважаемых старшеклассников.              — На следующий год? — прикинул Сокджин. — Ему год теперь ждать?              — Ну там же бумажные сгодятся, нарисуем ему новых. Временных.              Это прозвучало небрежно, Чонгуку совсем не понравилось, и он не стал молчать:              — Я хочу сейчас играть.              — Тем более, что ты и капитана нового выбрал, ведь правда? — присел перед старшим сыном Сокджин.              Хосок скосил глаза в сторону камина, над которым отец расставил гвардейцев, чтобы никто из детей не дотянулся. Будто Хосок не мог поставить стул и взять их! Или будто Чонгук не мог этого сделать, чтобы выкинуть остальных! Вспомнив, что Чонгук не меньше виноват, Хосок снова раздулся.              — Но и Чонгук моих гвардейцев выкидывал. Так что мы квиты.              — Все твои гвардейцы вернулись на исходные позиции, — мягко сказал Сокджин. Он обернулся к Намджуну и приподнял бровь: — Ведь все?              Намджун, не привыкший, что взрослые могут обращаться к нему без криков и оплеух, растерялся, поймал приветливый взгляд Сокджина, и кивнул. Где-то в глубине грудной клетки, где, как он знал, билось сердце, стало очень тепло. Он вытащил старшего унтер-офицера Джина и передал его Сокджину.              — Этот красивый. Он… на вас похож, — буркнул Намджун и тут же, увидев, как Хосок оттянул нижнее веко и показал язык, дразнясь, отошёл к камину, чтобы поворошить угли кочергой.              Чимин на друга шикнул, ведь нельзя вести себя в гостях как дома, а Намджун уже и сам понял, что ведёт себя неподобающе. Раньше никогда за это стыдно не было, а сейчас — вдруг стало. Он отставил кочергу и, сгорбившись, встал рядом с другом и сцепил руки за спиной. Под тонкой тканью футболки отчётливо проступил позвоночник.              Сокджина это больно кольнуло. На фоне пышущих достатком Чонгука и Хосока, чьи улыбки были щекастыми, две тонкие, почти прозрачные фигурки вызывали отчаяние.              — Ох, — не растерялся Сокджин — хотя в душе очень даже растерялся и растрогался — и озорно подмигнул ему: — Так может, тогда это будет мой гвардеец?              — Ты же не играешь в игрушки! — жадно возмутился Хосок.              — Но у меня давно уже не было своей игрушки, — отец помахал солдатиком перед лицом сына. — А если будет, то я бы играл.              — Ну, класс, разобрали всех моих гвардейцев, — надулся Хосок, складывая руки на груди.              Сокджин расслышал согласие — не явное, недовольное, но это точно было согласие.              — То есть капитана Тэтэ ты отдаёшь Чонгуку, а старшего унтер-офицера Джина мне? — уточнил Сокджин. Как юрист со стажем, он бы ещё и расписку попросил написать, и даже заверил бы у нотариуса, но на этот раз решил ограничиться свидетелями.              Хосок громко фыркнул и еле заметно кивнул. Делиться было жалко, но с другой стороны, папа сказал, что будет играть с ним и его гвардейцами! Так он в письме Санте и писал: «Подари мне целую коробку кавалергардов, чтобы папа со мной играл. И Чонгук тоже. Пожалуйста». Выходит, Санта настоящий, а старшеклассники в школе просто дурачки, раз утверждали, что он выдуманный. Правильно Хосок сделал, что не поверил им.              А Чонгук уже вовсю прилаживал принца Юнни на его место. Чимин подошёл к нему и предложил установить его на место принцессы, а на место принца — капитана. И правда, получилось так красиво, будто капитана Тэтэ именно для этого и готовили — чтобы он стал опорой принцу.              Никто и понятия не имел, что капитан ужасно растерян. Он никогда не танцевал — понятия не имел, как это делается. Он запредельно боялся опозориться перед доверчиво положившим ему на грудь руки принцем Юнни. Принц и смотрел на него с предвкушением, с трепетом, с надеждой, а он… Разве мог он его подвести? Грубый мужлан, который испортил бал, из-за которого принц пострадал и который должен всё исправить. Сможет ли он? Этого капитан не знал, но знал, что сделает всё возможное.              Принц Юнни чувствовал его уверенность, она не казалась ему напускной. Стоять на месте сестры было мучительно, но рядом с капитаном Тэтэ мучение отступало, незатейливым образом оно подменялось пьянящим чувством свободы и счастья, и любви. Принц Юнни ещё никогда не влюблялся, он мало знал об этом чувстве, но ведь сердце не обманешь — шурша теплом, оно подтверждало, что это любовь.              — А что вам Санта под ёлку положил? — с горящими глазами поинтересовался Чонгук, они мерцали как две бусинки, в центре которых теплились маленькие яркие снежинки. Он не сводил их с принца, который рядом с капитаном кавалергардов смотрелся очень правильно.              — Э… — Чимин хотел бы придумать ответ, но врать он не умел.              — К нам не доезжает, у нас сугробы в окна лезут, — спас его Намджун, поигрывая найденными на столе ножницами. Его руки никогда не находились в спокойствии, как и ноги — он всё время куда-то бежал.              — Так он же на санях, — как глупому объяснил Чонгук.              — Ну, мы письмо не писали. И вообще, я весь год себя плохо вёл. — Намджун расплылся в яркой улыбке, всем своим видом показывая, что в этом нет проблемы, но Чонгук смотрел на них с жалостью.              — Нельзя же в Рождество без подарка!              — Можно. — Намджун сунул руки в карманы брюк и пропустил пальцы через дыры, показывая, что не все могут позволить себе даже целые карманы, какие там подарки.              Чимин решил, что обязательно зашьёт ему все дыры, когда они вернутся домой. Сокджин решил, что зашьёт их прямо сейчас. Или после того, как накормит их. Просто он очень боялся, что его искреннее желание сделать им добро будет расценено как подачка, поэтому не спешил. Иначе вообще новую одежду бы подарил, но понимал — эти дети, привыкшие к самостоятельности, расценят это как попытку откупиться, как дешёвую благотворительность, коей любят тешить себя люди с достатком. А Сокджин, кажется, даже стал забывать, что творить добро можно и нужно из чистых побуждений. Увидел их и вспомнил. Намджун, что постарше, он может и не станет скалиться, возьмёт что дают, но Чимин точно не станет — гордый. Так что Сокджин хотел сделать всё правильно.              — А теперь пойдёмте пить какао с маршмеллоу, кексом и бутербродами, — позвал он всех в сторону столовой.              Намджун потёр ладони друг о друга — еды он не ожидал, а учитывая как зверски урчал желудок, отказываться он не станет. Чимин, в свою очередь, посчитал, что отказываться будет невежливо.              — А потом будем играть? — громко спросил Хосок, которому не терпелось скорее окунуться в войнушку. Папа обещал сделать это вместе с ним, и маленькое сердце колотилось как бешеное, заставляя его подпрыгивать с пятки на носочек и морщить нос, похожий на мамин.              — Вдвоём? — аккуратно спросил Сокджин. Он очень хотел, чтобы сын сам предложил играть всем детям вместе.              — Ну, эти тоже могут с нами, если останутся, — чуть поразмыслив, решил Хосок. Он был так рад, что непроизвольно стал добрее, и даже пожалел Намджуна с Чимином. Им-то ничего не подарили. Их отмазки казались совершенно надуманными, ясно что они писать просто не умеют, вот и не отправили письмо.              Намджун хотел сказать, что не останутся. У него в девять часов комендантский час, так что хочешь или нет, а задержаться они не смогут. Ещё ведь и Чимина нужно домой отвести. Но, удивлённый умозаключениями Хосока, он не успел раскрыть рта.              — Только… у них же игрушек нет. И Санта им ничего не принёс… — размышлял Хосок вслух, отчего-то краснея. — Ну, может я дам Чимину рядового Кука.              — А Намджуну?              Хосок снова скривил лицо, а потом решительно указал на синего гвардейца:              — Ему тогда младшего унтер-офицера Хоби, — ему казалось, что раз звание звучит как «младший», оно точно ниже остальных. — Чонгуку, раз уж капитан Тэтэ решил стать будущим королём, — ефрейтора Мими.              — Звучит отлично, — улыбался ему Сокджин. Он гордился сыном, гордился и собой — впервые за долгое время.              С каминной полки, глядя на него и детей с любовью, с фотокарточки улыбалась его жена. И дети тоже улыбались. И даже капитан Тэтэ еле сдерживал кончики губ, чтобы не расплыться в улыбке, и принц Юнни тоже держался — оба должны сохранять спокойное выражение лица, даже когда на сердце всё поёт.       

***

             Вечер был полон уюта. За окном хлопьями кружился снег, разгоняемый сорванцом ветром, но настроение в квартире было подобно ранней весне: оно несмело набухало щекочущей нос свежестью, распускалось нежными лепестками, на которые были похожи липкие от сладостей детские губы, и заставляло отеческое сердце биться как шалое — в ритм майским ливням.       Сначала они ели. Чимин пытался воевать со столовыми приборами, а Намджун их решительно игнорировал. Хозяева, переглянувшись, отставили ложки и вилки, подавая этим пример; Сокджин похвалил себя за то, что перед этим отправил всех мыть руки: у Чонгука и Чимина они были в клею — оба «спасали» бумажный театр (у Чонгука клей был даже на локтях — у него и кукол было больше, Чимин же всего лишь клеил ногу принцу — не более), у Намджуна кроме высохшего и отколупывающегося белыми струпьями клея в кожу въелась грязь, и только пальцы и ладони Хосока выглядели холёными — чистюля до кончиков ногтей.       Но даже не используя приборы, Чонгук и Хосок ели и вели себя как маленькие лорды, Сокджин из-за этого раздувался от удивления и гордости, пока тянувшийся через весь стол Намджун чуть не опалил от пламени декоративной свечи бровь и не потушил её, запальчиво, в миске с бульоном, что заставило Хосока забулькать смехом; поймав улыбку Хосока, Намджун не разозлился, подхватил его смех, и по цепочке смеяться начали все.       В воздухе плавали запахи шоколада и корицы, сочных мандаринов и колбасы. Намджун, наверное, её полпалки съел, а вторую половину вместе с конфетами Сокджин завернул ему с собой со словами «от гостинцев отказываться неприлично».              А потом они играли с гвардейцами, запускали чонгуковскую музыкальную шкатулку и, затаив дыхание, наблюдали за разворачивающимся перед глазами балом в миниатюре. Лилась красивая мелодия, придворные кружились на местах, а принц Юнги и капитан Тэтэ на глазах у всех робко танцевали свой первый танец. Принц не позволял капитану делать ошибок, он мягко направлял его движения и старался сам не ошибиться — купаясь в ласковом взгляде капитана это было слишком просто. Даже серьёзные гвардейцы короля умилялись, глядя на размякшего капитана, а их гальванические сердца барахлили — шальные ионы бегали наперегонки с электронами.              Иногда Чонгук нажимал на кнопку на корпусе капитана, тогда гвардеец повторял заученное: «Ваша Светлость, я капитан Тэтэ». Остальные фразы он почему-то «забыл» — даже замена батарейки не помогла, — и Чонгук был уверен, что капитан Тэтэ не хочет показывать перед принцем свою неприглядную солдатскую сторону. Чимин был с ним в этом согласен. Хосок заявил, что тот сломался и крепче прижимал к себе фельдфебеля Наму, который стал командиром и с новым назначением справлялся на ура. А обнаруживший, что внутри леденцов на палочке есть жвачка, Намджун в спорах не принимал участия, он методично занимался тем, что пытался сделать жвачку мега-большой, для этого упорно сосал леденцы, а палочки от них складировал в карман — пригодятся.              Неотвратимо часы пробили полдевятого.              — Нам надо скорее домой! — испугался Чимин.              — Брось, — отмахнулся Намджун. Он так заигрался, что даже забыл о том, что нужно вернуться. — Юнона в ночную.       Чонгук распахнул рот и тут же прижал ладошки к нему, хлопая ресницами — точно так же звали принцессу, которую съел огонь! Он скосил округлившиеся глаза на жадное пламя, затем на воображаемого им рыцарем папу — тот не замечал чонгуковской пантомимы, никто не замечал, — и сам себе кивнул — чудо! Кем бы таинственная Юнона ни оказалась, даже если старухой, — это настоящее чудо.       — Кто это? — осторожно поинтересовался Сокджин. Имя звучало прекрасно, отзывалось в сердце перезвоном весенней капели и обдавало ароматом первых цветов — подснежниками.              — Сестра, — понурил голову Чимин. Ему вдруг стало стыдно за то, что ему сейчас невероятно хорошо. — И у тебя, комендантский час, напомнил он старшему товарищу.              — Вот блин, — нахмурился Намджун. Это совершенно вылетело из головы.              Расспросив, Сокджин узнал кто из них где живёт и решил, что их нужно проводить. Заодно узнает, как они живут. Чимин, пусть и не стеснялся собственного жилища подобно Намджуну, был с ним солидарен — провожать их не стоит.              — Это не опасно, нас там каждая собака знает, — уверенно отбрил излишнюю доброту Намджун.              Не с пустыми руками, но и не нагружённые, дети вскоре покинули квартиру. Хосок милостиво не стал просить назад гвардейцев, а Чонгук сильно упрашивал их снова прийти в гости. Оба на приглашение пожали плечами — не умели загадывать наперёд, словно прожили уже целую жизнь и знали, что обещания — это просто слова. Но Сокджин подтвердил, что в этом доме им всегда будут рады. Намджуну стало совестно, что за ужином он обдумывал, не украсть ли серебряные ложки. Хорошо, что не взял, тогда стало бы ещё хуже на сердце. Чимин, улыбаясь так, будто извиняясь, помахал.              Как только дверь закрылась, Сокджин схватил пальто — он решил проследить на всякий случай, иначе точно не уснёт, мало ли какие там собаки.              — Дети, вам пора спать, — наказал он сыновьям перед тем, как уйти. — Завтра приедет ваш дядя.              — Юнги? — хлопнул в ладоши Чонгук. Печаль из-за того, что новые друзья ушли, махом испарилась с лица.              — Тэхён? — замер сурикатом Хосок. Он тоже был крайне взбудоражен.              Юнги был братом жены, а Тэхён — братишкой Сокджина. Так повелось, что у каждого из детей были свои любимчики. Чонгуку нравился утончённый, чуть аристократичный и вежливый Мин Юнги, который был артистом балета и, как премьер — исполнитель главных ролей, постоянно находился в разъездах, поймать его, особенно в Рождество, когда все хотели смотреть «Щелкунчика», было маловероятно. Грешащий сквернословием и вообще грешащий напропалую Ким Тэхён был человеком военным, с ним пересечься было ещё менее вероятно: о его командировках не печаталось на афишах, информацию о них передавали по засекреченным каналам связи.              — А это вы узнаете завтра, — развёл руками Сокджин, крайне довольный проделкой.              Он-то знал, что приедут оба. В связи с чем ожидаются жаркие дебаты, подколы и подарки с подвохом — о «любви» одного к другому можно было писать книги, но Сокджин всё равно был рад. Конечно, не так сильно как каждому по отдельности, но даже принимать их в гостях вместе лучше, чем отложить встречу на неизвестный срок.              — Чем раньше уснёте, тем раньше проснётесь и раньше встретитесь.              Это звучало резонно, да и спорить не хотелось. День оказался насыщенным, полным на эмоции и приключения. Поэтому оба обещали быть послушными.              Весь уходящий год они только и делали, что спорили с ним. Сокджин, который до того, как жена отправилась на небеса, был не самым примерным отцом, считал себя в воспитании полнейшим профаном. Заниматься детьми он не хотел: не знал как к ним подступиться, как найти общий язык. Весь год он убеждался в собственной бесполезности как родителя всё больше и больше, но сегодня впервые ему захотелось быть нужным детям: и своим, и этим двум, заблудшим к ним на порог как чудо. Если Санта всё же существовал, то эта встреча стала подарком для всех них.              А если нет, то Сокджину хотелось бы взять на себя его обязанности и приносить детям столько счастья, сколько сможет. Ему придётся учиться быть хорошим папой, но это его не страшило. Упорно топая за двумя взявшимися за руки маленькими фигурками и чувствуя, как в груди разливается тепло, он для себя решил, что не оставит их. Ни в этот вечер, ни завтра, ни после. Желание это не было вызвано порывом, Сокджин точно знал, что выполнит обещание.              Падающий на чёрное пальто и меховую шапку снег, словно благословлял и запечатывал его решение, рисуя ему на спине большие белые крылья.       А дома, в тепле зала шкатулка продолжала разливаться помпезной мелодией, словно зачарованная. Капитан Тэтэ, приноровившийся к танцу, кружил принца Юнни, внутренне краснея и замирая от такой почти интимной близости. Принц Юнни старательно держал лицо, но в его глазах капитан читал удовольствие — робкое, однако более не страшливое. Влюблённые, они больше не боялись ни своих чувств, ни будущего — вместе не страшно.       Они танцевали, купаясь в восхищении мельтешащих вокруг них придворных и стоящих по периметру, защищая бал от вторжения, кавалергардов.       Они доверяли и оберегали друг друга.       Они любили.       Любили так, как могут любить лишь те сердца, что встретились с этим чувством впервые — невинно, искренне, честно. И навсегда.

The end