Ecclesia de Eucharista

      Азирафель не собирается никого мучить, когда идет на исповедь.       И нет никакой причины вдаваться в детали: его сознание чисто. Условия фонда требуют лишь ходить на исповедь, посещать мессу и причащаться раз в год. Тем не менее он не любит врать. И вообще — как еще пройти через этот ужасный ежегодный ритуал, ни капельки не хулиганя?       Азирафель мог бы, конечно, отказаться от фонда. Он бы прекрасно себя чувствовал и без него, но он правда регулярно и щедро жертвует на благотворительность. И если остальные средства идут на какие-то мелкие удобства: время от времени редкая книга или роскошный ресторан или поездка заграницу — что с этого взять? Благотворительность — вот что важно.       Да и ему нравится думать, что он в свою очередь оказывает услугу. Он дает священникам, которым исповедуется, возможность отдохнуть от монотонных рассказов, как один прихожанин… мечтает заполучить рецепт фруктового бисквита соседки или вроде того. Почему бы не разнообразить их день спиритическим сеансом, вероотступничеством и не завершить это всё гей-оргией?       У него в голове есть рейтинг реакций, которые он получал на свои исповеди. И это одна из причин, почему он обычно путешествует, чтобы исповедаться, — он не любит шокировать одного священника дважды.       Самый распространенный ответ (он же самый скучный) — это напыщенная лекция, которая непременно задерживается на грехах плоти, и отчитывать Азирафеля за апостасию уже не хватает времени, что на его взгляд — дикое упущение. Он считает, что вероотступничество — недооцененный грех. Взять хотя бы то, как приятно это звучит. Очень драматично. «Благослови меня, Святой Отец, ибо я согрешил. Я возлежал с мужчиной» звучит совершенно постно по сравнению с «Благослови меня, Святой Отец, ибо я согрешил. Я… вероотступник!»       Священнослужители, правда, в основном другого мнения. Грустно, хоть и предсказуемо.       На него пару раз кричали, что было довольно забавно. Увлекательно, хоть и не слишком приятно на слух. Чем-то похоже на требовательное мяуканье кота, которого уже покормили ужином. Ах, глупое ты создание, что ты злишься! Вот бы ты лучше осознавал действительность.       Самые нелюбимые на данный момент, и к счастью, редкие ответы — мнимое сочувствие. Господь любит тебя, сын мой, но…       В те годы, когда он получает такую реакцию, он неминуемо налегает на виски с Трейси. Слово «грусть», может, и звучит мелко, но оно отлично описывает его эмоцию. Не за себя, а за этих честных заблуждающихся священников, которые верят, что можно вырезать саму суть человека и искренне любить то, что осталось.       В этом году он подходит к исповедальне с привычным благодушным спокойствием, как всегда, издевается над священником и ждет одну из трех реакций.       Но затем: «Это не грех» и «Я не стану назначать епитимью за… любовь».       Эмоции сквозят через голос пастора: в нем искренность, вежливость, принятие. Настоящее принятие, а не просто видимость. Не такое, что говорит: «Можешь, конечно, войти, только вынь сердце из груди и оставь за дверью».       А такое, что значит: «Конечно, ты можешь войти, почему ты спрашиваешь? Это и твой дом».       Азирафелю кажется, словно священник забрал какой-то параграф у него из рук и очень осторожно нежно разорвал пополам.       Боже правый, как этот мужчина выжил в этой профессии с такими взглядами?       Покидая церковь, Азирафель думает, что Отец Кроули, должно быть, невероятно смелый и очень-очень одинокий.       Азирафель делает что в его силах для Отца Кроули. Что, в общем-то, немного. Он может отстраниться и больше не беспокоить его. Поэтому он посещает мессу и причастие в другом месте.       Идут месяцы, и он задумывается, кого на самом деле пощадил своим выбором: Отца Кроули или себя самого. С тех пор он сам не свой, словно внутри что-то пробуждается, что-то собирается выйти наружу, посылая рябь по обыкновенно спокойным водам. «Тогда это любовь. Своего рода» не перестает эхом звучать в его голове. Поэтому он, как трус, предлагает слова утешения и поддержки в кожаном переплете, на расстоянии.       Он не писал стихи много лет.       Это не помогает, не успокаивает рябь в его сердце. Поэтому Азирафель знает, что по прошествии года, когда будет время идти на исповедь, он вернется к Отцу Кроули.       Сначала он говорит себе, что это решение объясняется ленью. Этот приход ближе всего к дому, а лень — это то, что он с трепетом взращивает. Он считает, что намеренная лень необходима для общего здоровья.       Но он знает, что это ложь.       Возвращает его туда это беспокойное чувство и, разумеется, обыкновенное любопытство. И когда он заходит в церковь во второй раз, то решает не извиняться за это даже перед собой.       Отец Кроули сразу же благодарит его за книгу, и это разжигает огонь в груди Азирафеля. Потом он приглашает его присоединиться к мессе — одиночество сочится через край его тихого голоса, и Азирафель сжимает руку в кулак, чтобы не коснуться перегородки между ними.       Когда Азирафель выходит из конфессионала, в его голове звенит, как колокол, только одна мысль: «Он узнал мой голос».       

***

      Сукаебтвоюжмать блять.       Азирафель никогда не был человеком абсолютных принципов и непоколебимых истин. Но в тот момент, когда янтарные глаза Отца Кроули находят его, он до глубины души начинает верить в две вещи с мгновенностью и неоспоримостью молнии: Бог существует, и Он смеется над ним.       Отец Кроули прекрасен.       В своем круге общения Азирафель известен разнообразием вкусов. Он всегда очень гордился тем, что у него нет так называемого «типажа».       Но когда он сидит на твердой деревянной скамье, Азирафель думает, что возможно у него есть типаж, просто он не знал об этом, потому что никогда не встречал высокого длинноногого священника с рыжими волосами и красивым носом.       Одна его челюсть могла бы изрезать мое сердце на лоскутки.       Проповедь определенно не упрощает ситуацию. Ее посыл, кажется: «Я не утверждаю, что у меня есть все ответы, но я с радостью поделюсь своими вопросами», и он читает ее тем же голосом, который Азирафель слышал в исповедальне. Искренним и мягким.       И когда Азирафель опускается на колени и открывает рот для причастия, он клянется, что слышит Бога, насмехающегося ему на ухо: «Ты думал, что ты выше желания поклоняться кому-то?»       Азирафель не задерживается после службы. Какой в этом смысл? Пожатие руки Отцу Кроули на прощание, теплое скольжение ладони, вежливое «Всего доброго, Святой Отец».       Он просто не уверен, что справится и не начнет потеть, и внутри бурлит слишком много эмоций, чтобы попробовать. Поэтому он идет домой и принимается распутывать клубок чувств в груди.       Он как на иголках весь оставшийся день, и это не прекращается на следующий. Для него необычно испытывать такие сильные чувства. Вообще-то он привык к умиротворению. И возможно это в свою очередь повлекло за собой самоуверенность. Он всегда стоит ровно, знает самого себя и этот мир. Его моменты самозабвения и пыла тщательно спланированы и выверены. Он не может припомнить, когда последний раз испытывал такой уровень адреналина и возбуждения, который не совпадал бы со скрытными записями в календаре: «Бар с Л + Дж» или «Вечеринка на выходных, у Б».       И вот, на пятидесятом году жизни он не знает, что делать с бешено колотящимся сердцем.       Он пытается продолжать день, почитать книгу, посидеть в кресле. Но его взгляд не фокусируется на странице, а мысли всё возвращаются к… Энтони. Его имя Энтони. Так сказано в программке, которую вчера раздавали перед мессой.       Отец Энтони Дж. Кроули.       Азирафель бросает затею с книгой и на бесшумной кухне смешивает себе коктейль гимлет на джине с базиликом. Он берет его с собой в душ, где установил полочку для напитков. Туда помещается буквально два бокала.       Он задирает голову к воде, позволяя ей бежать по телу, мочить бороду, пока ему не приходится отвернуться, чтобы сделать вдох. Он прислоняется к стене и делает глоток коктейля, и прохладный травяной вкус успокаивает его. И всё равно ему приходится растереть рукой грудную клетку. В ней что-то болит.       Рябь, которую он ощущал в прошлом году, превращается в волны.       Азирафель закрывает глаза и представляет, что Отец Кроули здесь с ним.       Что Энтони здесь с ним.       Они бы сходили на ужин, и по возвращении Азирафель бы сделал два гимлета вместо одного. Они бы смеялись, Энтони бы облокачивался на кухонный остров, а Азирафель бы предложил ему напиток и сказал: «Давай выпьем их в душе».       И Энтони бы улыбнулся, и они бы стояли здесь, окруженные паром, их бокалы бы запотевали. Азирафель бы запустил руки в мокрые волосы Энтони, поцеловал его, нежно и со вкусом можжевельника.       Азирафель начинает медленнее намыливать грудь, задерживается теплыми пальцами на коже, ладонями проходит по соскам и вниз по наклонной живота. Он берет твердеющий член в одну руку и бокал в другую, пьет, начиная ласкать себя.       Какие звуки издавал бы Энтони во время поцелуев? Он бы мычал и улыбался или раскрыл рот в тихом стоне?       Азирафель очень хотел бы знать. Он представляет, как крепко хватает узкие бедра Энтони, чтобы прижать его к плитке в душевой. Прижимается к нему телом, они скользкие от мыла и жадные друг до друга.       Азирафель бы скользнул бедром между ног Энтони, поддерживал его в таком положении, пока он тянется за стеклянной баночкой смазки с дозатором, которая всегда стоит в душе вместе с шампунем и мылом. Он бы подобрался скользкими пальцами сзади Энтони, дразнил бы вокруг сфинктера, слушал его стоны.       Азирафель отставляет бокал и использует баночку в действительности. Он работает обеими руками, толкается в смазанный кулак, перебирает яички и уверенно прижимает палец к нежной коже за ними.       «Чего бы ты хотел, милый?» — сказал бы он, и Энтони бы ответил, и Азирафель бы дал ему ровно то, о чём он попросит. Он бы растягивал Энтони сначала на пальцах, медленно и небрежно целуя его губы и аппетитную колонну шеи. И когда Энтони бы начал ерзать и насаживаться на пальцы, Азирафель бы сказал ему: «Повернись, сладкий» — и Энтони бы так и сделал. Он бы нагнулся и оперся руками о стену, прогнулся в спине, и Азирафель бы вошел в него, медленно и сладко. Он был бы влажный и горячий, и Азирафель бы прислонился лбом между лопаток Энтони и сказал бы ему, какой он хороший и как он чудесно выглядит, как напрягаются мышцы бледной спины в веснушках, как падают мокрые волосы.       Ты неотразим, великолепное создание, ты делаешь мне так хорошо, только посмотри на себя…       Азирафель бы глубоко трахал Энтони, а потом расставил бы его ноги и начал трахать глубже, и Энтони бы вскрикивал, кротко и шумно стонал, а Азирафель бы обернул вокруг него руку, взял член Энтони и ласкал бы, пока эти стоны не превратятся в восторженный вой, пока он не перепачкает пальцы Азирафеля и крепко не сожмется, подрагивая вокруг его члена…       Азирафель стонет, склонив голову, и кончает в кулак и на плитку. Он прислоняется лбом к стене, тяжело дышит, в то время как фантазия, которую он вообразил, начинает растворяться — и вот он один в душе, смывает сперму с рук.       После первой исповеди Азирафель думал, соблюдает ли Энтони целибат. «…уважая человеческое достоинство их партнера», — сказал он. Это не слова человека, который разделяет близость по взаимному согласию на правильную и неправильную.       Но он размышлял про себя, в качестве мыслительного упражнения: сколько священников на самом деле воздерживаются, и всё в таком духе. Этот вопрос стал несколько насущнее.       На все вопросы существуют ответы. Какие шаги предпримет Азирафель, чтобы узнать ответ на этот?       Он вытирает рукой лицо и пьет коктейль, который уже не такой холодный и больше не освежает.       Это… не то что неправильно, а скорее… грубо попытаться затащить священника в постель? Сомнения Азирафеля кажутся странными даже ему самому.       Давно уже не было такого, чтобы он хотел чего-то, и вместо того, чтобы протянуть руку, думал, что возможно не стоит этого делать.       Разумеется, не Азирафелю подвергать под сомнение или вмешиваться в отношение человека к своему обету воздержания.       «Это возможно», — думает он.       Азирафель представляет, что приглашает Энтони в ресторан. Он представляет, как они наслаждаются ужином, делят десерт. Он представляет, что отводит его домой, целует его острые скулы и шепчет: «Пойдем со мной в постель».       Ему очень нравится эта идея. Всё его тело теплеет и оживает с ней. А он всегда доверял своему телу, когда оно отзывалось желанием.       Он доверяет ему и теперь.       Сейчас поздно. Но завтра. Он пойдет к Энтони завтра.       

***

      Азирафель сидит на скамье в исповедальне и глубоко дышит. Он надеялся, что будет… ну, харизматичным, что ли, но когда он открывает рот, выходит только беспомощная честность.       Он прислоняется лбом к деревянной перегородке и предлагает Энтони неприкрытую истину.       — Благослови меня, Святой отец, ибо я влип по уши.       — Азирафель?       Он улыбается и не может не ответить нежным голосом, потому что это случилось снова — Энтони узнал его по голосу:       — Привет, дорогой.       — Ты… пропускаешь вероотступничество в этом году?       Вот оно. Это именно та причина, по которой Азирафель так сильно влип — потому что этот вопрос пропитан любопытством. Это не голос священника, надеющегося направить овцу обратно к стаду; это голос человека, который интересуется, почему его друг принял такое не характерное для него решение.       — Нет. Я пришел поговорить с тобой.       Ради всего святого. Азирафель чувствует, что начинает потеть. Он так не волновался, приглашая кого-то на свидание с… он никогда так не волновался, приглашая кого-то на свидание — даже когда ему было пятнадцать, и он предложил Руперту Чепмену позаниматься с ним перед экзаменом по литературе, планируя целовать его до беспамятства в темном углу библиотеки.       — А, — Энтони звучит слегка сдавленно. Стоит продолжать? Или это плохой знак?       Азирафель пытается вновь обрести контроль над своей интонацией, разрядить обстановку между ними.       — Да. Боюсь, я вынужден подать жалобу. Видишь ли, ты не предупредил меня.       — Не предупредил тебя? О чём?       — Ты, эм… Ты не сказал мне… Что ты прекрасен, — голос Азирафеля его подводит. Он хотел прозвучать доброжелательно, кокетливо, но вместо этого звучит так же, как он себя чувствует — совершенно надломлено.       — Чего?       Смущение, которое он слышит в ответ, неожиданно.       — Я имею в виду, что о таком стоит предупреждать. Не очень спортивно с твоей стороны.       — И каково, — он слышит бормотание Кроули, — по-твоему, мне? Я должен был стоять там и вести мессу, пока ты…       Азирафель ждет, но предложение не заканчивается. О Господи, сколько возможностей раскрывается в этой тишине.       На его губах закрадывается озорная улыбка.       — Пока я что, дорогой? — спрашивает он, весь такой невинный.       Энтони издает возмущенный сдавленный звук, и Азирафель решает сжалиться:       — Да ладно, Святой Отец, не может быть, чтобы тебе никто раньше не строил глазки во время причастия.       — Уверяю тебя, никто. Строил глазки, говоришь. Это не строить глазки, это…       — Полагаю, я тоже вел себя неспортивно, но, боюсь, в этом нет моей вины.       — Не соглашусь, — в голосе Энтони смех — замечательная легкая нотка.       — Отец Кроули, — говорит Азирафель с напускной строгостью. — У тебя есть зеркало? Еще раз повторю: я тут не виноват.       Он слышит тихий звук, словно Энтони ерзает на месте.       — Это, эм… это. Спасибо?       Азирафель хмурит брови и инстинктивно касается перегородки раскрытой ладонью.       — Эн… Отец, тебе никогда раньше не говорили, что ты прекрасен?       Сердце Азирафеля резко подскакивает в груди, когда Энтони тоже касается перегородки, повторяя его движение.       Энтони прочищает горло и говорит очень просто: — Нет.       Азирафель просовывает пальцы через решетку и чувствует тепло его кожи через барьер.       — Это возмутительная ошибка, мой дорогой, — ласково говорит он, чувствуя, как грудь расширяется, словно не может удержать разбухающие эмоции, которые он испытывает — покровительство и алчность одновременно. — Мне сказать тебе сейчас?       — Прошу, — выдыхает Энтони.       Азирафель проводит большим пальцем по решетке, словно гладит ладонь, которой на самом деле даже не касается. А потом он просто… позволяет всему выплеснуться наружу.       — Дорогой, — шепчет он, — я никогда не испытывал такой реакции ни на что, как в первый раз, когда тебя увидел. Я… за неимением других слов, очарован. Твои глаза… ты и сам должен знать. Этот янтарный цвет, словно мед. Рыжина твоих волос, как они обрамляют лицо. И твои руки. Я всё смотрел на твои руки, пока ты вел мессу. У тебя такие длинные изящные пальцы. Я думал о том, как они будут ощущаться в моих волосах. На моем лице. — У Азирафеля выделяется слюна, он закрывает глаза и не может не добавить: — Я хочу взять их в рот.       Энтони делает резкий вдох.       — Ты мог бы… может, ты бы?..       — Да? — Азирафель чувствует, как пульс стучит в его горле.       — Пожалуйста, поцелуй меня, — говорит Энтони, и Азирафель вскакивает на ноги еще до того, как слова растворятся в воздухе, уже открывает дверь к Энтони, уже берет его лицо в руки, пальцами касаясь его воротничка.       Он наклоняется и целует Энтони крепче, чем собирался, но Энтони раскрывает рот под его губами, и он едва может дышать. Кожа пастора теплая и грубая от щетины. Он пахнет, как корица, и Азирафель скользит языком в рот, чтобы распробовать.       Энтони содрогается в его хватке, поднимает руки и сминает рубашку Азирафеля в кулаках, а Азирафель стонет, шатнувшись вперед, прижимает его спиной к стене.       Колени Азирафеля подкашиваются, и он подгибает их, позволяет им удариться об пол, чувствуя облегчение, сдаваясь. Они ненадолго отстраняются, деля дыхание на двоих, когда он опускается. Но стоит ему коснуться пола, как Энтони разводит ноги, освобождая место, чтобы притянуть Азирафеля ближе, запускает руки в его волосы.       Они целуются на освященной земле тихо, сладко и настойчиво, до тех пор, пока Азирафель не твердеет в штанах настолько, что у него начинает кружиться голова. Он задается вопросом, так же ли этого желает Энтони.       Азирафель гладит руками его ляжки, со своего места обрамляя его с двух сторон, и мечтает касаться голой кожи.       — Энтони, — говорит он, тяжело дыша, — кто-то может зайти?       Он смотрит в лицо Энтони и видит его зачарованные глаза, раскрасневшиеся щеки, расслабленный рот, соблазнительный розовый язык.       Энтони качает головой, подается вперед с закрытыми глазами и снова целует Азирафеля.       В том, как целуется Энтони — неумело и с полной отдачей — есть что-то прекрасное. Азирафель никогда не испытывал что-то настолько нежно-разрушительное, как скольжение языка Энтони о его собственный, и он чувствует, как что-то происходит — что-то слишком значительное для понимания.       Mysterium fidei.       Он может лишь подчиниться этому, и он стонет в рот Энтони, и он хочет, хочет, хочет.       Азирафель берется за его бедра, чувствует, как они вздрагивают и подаются вперед от касания, и поднимается рукой до его ремня.       Он отстраняется и прислоняется к лбу Энтони своим.       — Можно? — с одышкой говорит он.       — Что?.. Ох, — говорит Энтони, замечая расположение рук Азирафеля. Он стискивает пальцы в его волосах в сладостном прикусе боли. — Блять, да, пожалуйста, Азирафель…       Руки трясутся, когда он расстегивает ремень и молнию на брюках Энтони — звук громкий в их замкнутом пространстве. Он приспускает штаны Энтони ровно настолько, чтобы вытащить член, слушает тихое хриплое хныканье почти что над ухом.       — Энтони, — говорит он исключительно ради удовольствия, перекатывая это имя во рту, а затем наклоняется и оборачивает язык вокруг головки члена Энтони.       Азирафель слышит шлепок и поднимает взгляд: Энтони поспешно закрыл рот рукой. Но он всё еще смотрит на него, и Азирафель не отрывает глаз, снова проводя языком по члену — на этот раз от основания до кончика.       В глазах Энтони мольба, и он скулит. На языке Азирафеля уже солоноватый привкус предэякулята, и он лижет щелку, чтобы получить еще. Он берет длину Энтони полностью, работая ртом, чтобы как следует увлажнить его, и начинает двигаться головой.       Стон Энтони заглушен ладонью, и Азирафель позволяет себе пару расслабленных посасываний, чтобы распробовать вкус и то, как растягиваются его губы, прежде чем отстраниться.       — Дорогой, ты сказал, что никто не должен зайти?       Энтони почти отчаянно качает головой.       — Тогда, может быть, ты позволишь мне слышать тебя? —  умоляет Азирафель.       Поза Энтони смягчается, и он медленно убирает руку ото рта, открывая красные следы от пальцев, где они сильно впивались в кожу.       Азирафель тянется, ласкает его, словно приглаживая отметины.       — Великолепно, — воркует он и вовлекает Энтони в медленный поцелуй.       Настойчивость никуда не уходит, когда он снова берет член Энтони в рот, но в этот раз добавляется тепло. Он сжимает его ляжки и выступающие бедра и теряется в ритме наслаждения Энтони.       — Аз… Аз… зира… фель, черт, черт, ах, это, м-м-м, пожалуйста, Господи…       Азирафель стонет с членом Энтони во рту и берет его глубже, тяжело дыша через нос. Ему приходится опустить руку вниз, чтобы поправить и сильно надавить на свой член, иначе он испортит свои брюки, и — Боже, этого не случалось по крайней мере тридцать лет.       — Я… ах, блять, я близко, я… ты должен… тебе следует…       Азирафель снова отстраняется, поднимает подбородок, чтобы заглянуть в лицо Энтони и говорит:       — Кончи мне на язык, мой сладкий, я хочу попробовать тебя.       Он не дожидается ответа, лишь снова заглатывает его, и Энтони, верный своему слову, вскрикивает, пульсируя во рту Азирафеля.       Он прислоняется головой к стене, расчесывает руками волосы Азирафеля; его бедра всё ещё слегка дергаются, пока Азирафель сглатывает, нежно отсасывая досуха.       Азирафель садится на пятки, собирая большим пальцем остатки спермы, которая вытекла изо рта. Он обсасывает палец и улыбается, когда Энтони чертыхается от этого вида. Он вынимает носовой платок из кармана, вытирает рот, а затем обмякающий член Энтони, поправляет его брюки, застегивает молнию, пуговицу и ремень и поднимает взгляд: Энтони смотрит на него с таким теплом, что его лицо начинает гореть.       — Не согласишься ли… — Ему приходится прерваться, чтобы прочистить горло. Голос хриплый — совсем не его привычный сдержанный ропот. — Не согласишься ли ты прийти ко мне на ужин? Я могу что-нибудь заказать, а то я отвратительно готовлю, — признается он.       И ах, Энтони улыбается в ответ. В этой улыбке — радость и надежды, которые испытываешь в начале путешествия — туда, где Азирафель еще никогда не был.       — Зато я нет, — говорит Энтони и снова целует его.       

Из дневников А.З. Фелла

Лето 2025

Что значит

Искушение?

Я думал, что избавился от этой идеи.

Я думал:

Его не существует.

Правда.

Если не считать

Счастье аморальным.

Если отказ от удовольствия

Не наделять добродетелью.

      

Что значит

Желание?

Я думал, что слишком умен, чтобы желать:

Если будешь насыщаться,

Не будешь знать голода.

Что значит

Поклонение?

Я думал, что превзошел необходимость

Почитания,

Причастия.

Что может быть столь необыкновенным,

Чтобы преклонить колени?

      

Что я мог знать

Об искушении,

О желании,

О поклонении,

Пока не увидел тебя?

Когда я коснулся тебя,

Я понял,

В самом приятном смысле,

Какой я дурак.

      

Ты научил меня искушению,

Коснувшись пальцами моего языка.

Ты научил меня желанию

Коричным поцелуем.

И, ах, любовь моя…

Ты научил меня поклонению.

Ты показал мне

Нечто достойное

Преклонения;

И ты показал мне,

Как молиться на коленях.

      

Мой дорогой,

Я клянусь,

Ты переписал

Сам язык веры.

      

Теперь я знаю,

Мне легко говорить на нем.

Sola fide,

Sola gratia,

Sola amorem.