Зайчик на поверхности

Предисловие Москва должна была быть короткой поездкой. Экскурсией — если говорить правильно. Для нас, двенадцатилетних, это было просто приключение: большой город, длинные эскалаторы, станции метро, похожие на дворцы. Мы смеялись, шумели, толкались в вагоне и думали только о том, кто что купит в сувенирной лавке. Я тогда ещё не знал, что спускаюсь под землю навсегда. Удар произошёл внезапно. Без сирен. Без предупреждений. Сначала — толчок, будто кто-то снизу ударил по городу огромным молотом. Потом свет погас. Люди закричали. Воздух стал тяжёлым, пахло гарью и пылью. Нас гнали глубже — прочь от выходов, прочь от поверхности, прочь от неба, которое в тот день исчезло. Нам было двенадцать. Я плохо помню сам взрыв. Зато отлично помню тишину после. Она была неправильной. Слишком плотной. Будто мир задержал дыхание и забыл, как снова вдохнуть. Мы остались в метро. Не потому что хотели — потому что выхода больше не было. Связь оборвалась. Поверхность стала словом, которое произносили шёпотом. День и ночь перестали что-то значить. Страх сначала ел нас изнутри, потом стал привычкой. Именно тогда появился Тихонов. Он кричал больше всех. Про войну. Про врагов. Про оккупантов. Про то, что мир наверху мёртв, и что тот, кто в это не верит, — самоубийца. Он был жёстким, уставшим и злым. Но именно он взял нас под опеку. Не из жалости — из необходимости. Без порядка мы бы не выжили. Из детей сделали бойцов. Из страха — дисциплину. Из метро — дом. Так появился Орден «Спарта». Мы росли в его стенах — я, Катя, остальные, те самые дети с экскурсии. Мы научились стрелять раньше, чем научились жить. Учились подчиняться, не задавать лишних вопросов и не смотреть слишком долго в темноту тоннелей. Но я всегда смотрел. Я не верил, что мир может просто замолчать навсегда. В одном из рейдов на поверхность я услышал что-то странное. Не голос. Не слова. Короткий обрывок сигнала — будто радио на мгновение ожило, а потом снова умерло. С тех пор я не мог остановиться. Я выходил наверх снова и снова. Искал и искал. Слушал и слушал. Возвращался ни с чем, кроме очередной порции радиации. В Ордене шептались, что радиация прожгла мне голову. Доктора жаловались, что я использую всю кровь с донором, а нуждающимся просто не хватает. Тихонов злился, орал, приказывал прекратить. Говорил, что я рискую не только собой. — У тебя женщина дома ждёт, а ты так и ходишь, ловишь радиацию по самое горло! Даже после конца света Москва жила — и днём, и ночью. Только это были не простые граждане и ночные клубные танцоры, а монстры. Мутанты, которые из домашних собачек и птичек превратились в тех, кто сам может хоть всю станцию положить. За шестнадцать лет много чего поменялось. Она просто стала дышать тише — хрипло, через ржавые лёгкие тоннелей. Я знал этот звук с детства: гул генераторов, отдалённые шаги патрулей, скрежет вагонеток, голоса, приглушенные толщей земли. Для кого-то это был ад. Для меня — дом. В очередном рейде я слушал, как рация — уже большая связная, которую я носил как рюкзак — лишь давала белый шум. На этот раз со мной был союзник, который злился на мои рейды не меньше полковника Тихонова. — Тош, пошли домой, а? Сколько можно? Ты смотришь на рацию так, будто она тебе должна. — Ещё как должна. Я не верю, что во всём мире только мы выжили. — Ты думаешь, я не хочу жить где-нибудь на берегу океана или в лесу? Только толку от таких мечтаний, когда мир молчит. Молчит, Антон, потому что умер. Я не стал спорить с любимой и просто поднял автомат и пошёл вслед за ней. Уже внизу, проходя по остаткам былого человеческого царства, от которого остались лишь руины, я думал всегда об одном: зачем уничтожать то, что сами построили? Война остается войной. По пути к спуску вниз мы решили полюбоваться на Кремль. Сталкеры рассказывали, что в Кремле какая-то биологическая зараза, выведенная искусственно: кремлевские звезды гипнотизировали сталкеров, и они невольно шли к ним, которых эта зараза и съедала. Байки, конечно, ещё те. Уже 2033 год — дети, как мы, выросли на этих байках. Мы любовались и думали: может быть, президент все еще там? В каком-нибудь бункере под Кремлём. И мы услышали гул — тяжёлый, с топотом и грохотом. Мы приготовили оружие. Это было совсем не то, что мы ожидали. Паровоз. Самый настоящий. Мы увидели его собственными глазами — и он ещё и работает. Мы залезли выше на мост, чтобы найти лучший ракурс. Когда поезд скрылся, Катя указала мне направо. — Антон, смотри, там наши на машине. Пойдём попросим довезти нас, нам всё равно далеко. Ты, дурак, пошёл куда глаза глядят, и теперь через всю Москву топать. — Эй, парни! Мы свои, с Ордена! — крикнул я им, махая рукой. Они помахали в ответ, ничего не говоря. А может, и говорили — на такой дистанции, через противогаз, точно я ничего не услышу, так что я даже сам не знаю, зачем кричал. Мы подошли ближе и залезли в УАЗик. Там были ещё люди, гражданские: бабка какая-то и, наверное, ее сын. — Вы кто? И что вы тут делаете? — Да схватили нас тут… Что с вашей Москвой не так? — ответила бабка. — В смысле «вашей Москвы»? Можно подумать, что вы не отсюда, — с упрямством, которое она, видимо, переняла от меня, сказала Катя. — Наша деревня за километров триста отсюда. Его отец тут жил до взрыва, — сказала она, указывая на сына. — Чего? Вы не из Москвы? Антон, ты был прав! Мир жив — конечно, не Париж или Лондон, но всё же! Мир не умер… Антон! Сзади! Я не успел обернуться, как тут же по шлему прилетел глухой удар. А следом, уже на полу, я увидел, как скручивают Катю. Из-за бессилия я не смог достать калаш и всех их перестрелять. И тут я заметил шеврон… круг в круге. Твою мать. Что тут Ганза делает? Не успел подумать, как мир погрузился во мрак. Проснулся я уже без оружия, в машине. Катя и гражданские были в сознании. — Тоша, ты был прав. Мир жив! Мы теперь всему метро расскажем. А Ганза… Ох, ну и полковник им задаст за такое! Хоть и мы сами виноваты, конечно: были в закрытой ганзовской зоне. Но нас же не надо скручивать. Просто предупредили бы и развернули — да и всё, — Катя жаловалась мне, пока я отходил от головной боли. Машина тут же остановилась — я чуть не упал. Они открыли дверь, с оружием наперевес. — Бабка с пацаном — на выход. — Эй, противогазы хоть верните, — недовольно сказала она ганзовцам. — Противогазы не понадобятся. Встать! — боец Ганзы поставил гражданских рядом с какой-то ямой. Я посмотрел вниз и увидел жуткое: тела — много, чёрные, обугленные, гнилые. Что это? Котлован? Ганзовцы просто расстреляли гражданских, и они упали в котлован. Я не выдержал — запрыгнул на голову одного из бойцов, пытался задушить. Но не успел я сделать хоть что-то, как на меня налетела овчарка. Собаки… уже шестнадцать лет прошло, а они остались такими — не мутировали, а кусают не хуже стражей. Поборов собаку, я увидел себя стоящим на краю обрыва, и передо мной светили два ствола. Выстрел — и я упал вниз, на тела гражданских. Боль была не сильной, но я всё ещё не мог встать. Спустя время я посмотрел на жилет: пуля попала в жетон и отрикошетила в плиту. Её я выбросил — толку от неё, только вес лишний. Из ямы я вылез по трубам. — Да вы же их как собак убиваете! — Да всё, успокоятся, Ермак. Ты знаешь правила. Какой-то старый человек говорил с бойцом Ганзы. Пробираясь по темноте и трубам, я зашёл в какую-то комнату — жилую, с кроватью и столом. Дверь распахнулась, и зашёл какой-то дед. — Ох ты ж… Вы живы! Так это она про вас говорила, — он начал говорить чуть ли не на коленях. — Кто она? Блондинка с косой? — Да-да. Её в командной рубке держат, увели на допрос, наверное. Вам бы побыстрее до неё. Охраны туча, так что выключите свет и залезьте на крышу — оттуда на комнаты правления как рукой подать. — Спасибо, конечно. А как зовут-то вас хоть? — Ермак. А теперь давайте быстрее. Я подошёл к панели электричества и, выключив все рубильники, поднялся по лестнице на крышу. Метель была лютая, но я смог увидеть огоньки в окнах. Туда я и направился. Открыл дверь — и увидел связанную на стуле Катю. Рядом стоял надзиратель. Я тут же подошёл к нему — завязалась борьба. — Саромид! Тревога! — крикнул он, и уже дверь в другую комнату открылась, с ещё одним офицером. Я выхватил калаш у первого и убил обоих, попутно случайно расстреливая какую-то панель управления с картой. Ко мне подбежала Катя с объятиями — слава богу, всё с ней было хорошо. В комнату ворвался еще один офицер Ганзы с пистолетом в руках. Мы прицелились, готовые к стрельбе. — Вы кто такие, нах… Твою мать… Что вы сделали?! — он начал подходить и нажимать на какие-то кнопки на пульте. — Идиоты! Да вам по законам военного времени одного расстрела мало будет! — Что это такое? — спросил я. — Это широкополосный подавитель радиочастот. Глушилка. Москва не слышит никого, и никто не слышит Москву. Писец просто. — Hey, Tony! I think I see some signals from Moscow… — из динамиков послышался зарубежный голос. — Moscow? Isn’t it dead like 10 years already? — Les gars, j’entends des voix de Russie, Moscou! — Антон, ты был прав. Не только Москва, даже не Россия! Весь мир жив! — Катя радовалась, не скрывая улыбки. — Зачем вам это? Зачем вы скрываете мир от Москвы? И Москву от мира? — я спросил, целясь в офицера. — Да потому что война всё ещё идёт… А вы как дети малые! Россия в оккупационном кольце войск НАТО. Командование поручило нам установить кольцо глушилок вокруг Москвы. — А другие сталкеры из других городов? Разве мертвая Москва для них не золотая жила? — сказала Катя. — Вы думаете, почему мы самая богатая группировка во всём метро? С них это. Им здесь будто мёдом намазано… Твою мать… да к чёрту. Меня всё равно это ждёт. Он поднял дуло к макушке и спустил крючок. Алое облако крови медленно опустилось на его тело. В комнату забежал Ермак. — Спокойно, я с вами. Я тут вещи ваши взял — они рядом с вами были, вот я и умыкнул. Идите в центр управления, включите поворотный механизм. Поезд подготовлен, в кабине для нас троих будет место. Прорвёмся. — Почему вы нам помогаете? — спросила Катя. — Была у меня… Ай, потом расскажу. Мы прошли в центр управления. Включив рубильник, вся «метеостанция», которая была на самом деле прикрытием для управления глушилками, поднялась на уши от звука включения. По нам открыли огонь — их было слишком много. Мы, хоть и были спартанцами, но их было слишком много. Мы пробежали под градом пуль, чуть не погибнув, и забежали в кабину поезда, который уже был готов, и поехал. Мы снесли ворота и отправились вдаль. — Отлично, Тоша! Мы всё метро на уши поставим! — Катя радовалась как никогда. Вдруг на пол упала какая-то продолговатая штука, похожая на… гранату! Я не успел закрыть Катю. Белый яркий свет оглушил меня. Не осколочная — светошумовая. Я очнулся — и опять был скручен мордой в пол, как и Катя. — База, взяли машиниста с двумя сообщниками, приём. Понял, база! Конец связи. Так, этих — в расход, а машиниста… — какой-то грубый голос говорил что-то в рацию. — Я не понял, что значит «в расход»? У нас тут не Рейх! — до боли знакомый голос начал возмущаться. — А ты не лезь не в свое дело! — Это ты не лезь! Сейчас полковник придёт и всё тут разъяснит, — ещё более знакомый голос. — Товарищ полковник! Тут такое! В кабину зашел некий мужчина. — Полковник Тихонов? Ребята! Это мы! — крикнула Катя, узнав наших через противогазы. — Ребята? Вы чего тут делаете? — я уже узнал: это был наш Князь. Теперь уже двое офицеров Ганзы были на коленях, а нас подняли. — Полковник! Это трибунал! Всем вам! — один из бойцов Ганзы начал возмущаться. — Так, всем заткнуться. Невероятно, чёрт… — полковник начал говорить. — Так это правда? Ты на них работаешь? Так это правда? Папа! — Вика начала кричать. — Помолчи. Как вы тут оказались? А впрочем неважно. Вы даже не представляете, во что влезли. Ганза так просто не оставит. — Нет уж, я тоже молчать не буду! — Катя уже перешла на крик. — Они всех, всех из других городов! Женщин, детей! — Так, всем молчать! Потом объясню. Отец, что там с дорогой? — спросил полковник Ермака. — До сто первого километра всё чисто. — Безопасная стоянка поблизости найдется? — Найдётся, только торопиться нужно — они крейсер вызвали. — Значит так, ребята. Антон с Катькой такого наворотили, что в Москву им обратно нельзя. А то по законам военного времени… Ну, в общем, мне увезти их надо, пока всё не уладится. А вы оставайтесь. Слышь, майор, мои люди к этому не причастны. — Не мне решать, сам знаешь, — ответил тот. — Я нихера не понял, но за ребят буду драться, — сказал Князь. — Конечно. Куда они — и мы туда же, — поддержал Князя Степан. — Антон, Катя, наши же всё-таки. — Орден своих не бросает, — ещё и Бяша сказал. — Ладно, спартанцы. Тогда этих за борт — и полный вперёд. — Тош, пойдём на пару слов, — попросила Катя, и мы вышли на что-то типа балкона в кабине. — Спасибо ребятам, что поддержали. Похоже, им тоже ничего не говорил. Шестнадцать лет мы сидели в метро, считая, что весь мир сгорел в войне. А на самом деле Москву просто огородили кольцом радиоглушилок, красота! И пока ты ходил ловил дозы, полковник просто врал. Тебе, мне, да всем вооб— Послышался гул еще одного паровоза. Спустя секунду одно из депо развалилось под весом поезда, полностью увешанного бронёй. — Немедленно остановите локомотив и выходите с поднятыми руками. Они начали стрелять из всего, что было. Я успел повалить Катю вниз из поля зрения в окнах. — Ох, сука! Сколько же там брони навешано, а пулемётов, — сказал Герман. Еще одна очередь — и зацепило уже Рому. — Ром! Ты как? — Порядок… царапина… — Ермак, начинай сбавлять ход. Пусть думают, что мы послушались, — приказал полковник. — Это ты правильно делаешь, что останавливаешься. Сразу видно — разумный человек, — сказали в громкоговоритель. — Гранатами мы им только краску поцарапаем, — сказал Слава. — А если изнутри? Взрывчаткой. — Только если в самую топку захерачить, — ответил Степан. — Товарищ полковник, можно я? — спросил Князь. — Отставить, Юра. Добровольцев здесь назначаю я. Пойдёт Антон. Он эту кашу заварил — ему и расхлебывать. Антон, как сбавим ход — прыгай. А я пока им зубы буду заговаривать. — Ты что ли, Яков Борисыч? — начал диалог Тихонов, пока я пробирался по внешней стороне вагонов. — Я, я. Некуда там ехать, Тихон. Ты там не бывал, а я был. — Да мы просто отъехать решили. От эмоций лишних. А вы сразу стрелять начали. Остановлюсь — отпустишь? — Мне поставили задачу задержать и передать руководству. Сам понимаешь. Это дезертирство. Предательство. — Ты охренел, паскуда? Меня — в предатели? — А если не предатель, куда паровоз гонишь? Прогуляться решил? Если не остановишь — завербовали тебя. К хозяевам едешь. — Решили уже всё, да? Даже до трибунала не довезут? — Ты мне зубы не заговаривай. Что вывозишь? Карты? Оборонные планы? Нашими жизнями пенсию на солнышке захотел купить? Сучара старый. — Планы? Предатели? Мы вам столько лет верой и правдой служили! Кровь лили! — Врагу продался? Они нас до тла, а ты! — Я всю жизнь служил и служить буду. Всегда. Сдохну, если надо, за родину, за людей, понял? Но не ради тебя, понял, гнида?! — Ваше время истекло, полковник. — Мы сбавляем ход. Тормоза у этой… — Не волнуйся, мои люди помогут им разобраться. Отлично, я уже в топке. Осталось заложить заряд и… Тихонов нормально так время потянул. Детонатор готов. — Оставить по видимым! Огонь! Огонь! В решето их! — крикнул офицер. — Тоха, давай быстрее! Нас тут в клочья скоро разнесут! — Я уже. Сейчас за стоп-кран потяну — и на борт. Дождался я, пока буду на уровне с нашим паровозом, и прыгнул на него. Сука, снег скользкий… Благо Князь меня поймал. На борту я нажал на детонатор. Ганзовский бронепоезд взорвался как фейерверк, и мы оставили его позади. — Тоша! Ты цел! Слава богу! — ко мне кинулась Катя. — Поздравляю. Мы теперь не просто предатели, а самые настоящие вражеские диверсанты, получается, — недовольно выругался полковник Тихонов.