Не сразу

      Я был в шестом классе, когда мы переехали. Отец-изобретатель уже в четвертый раз пытался где-то пристроиться со своими идеями роботов-животных, которые больше вселяли ужас, чем радость. Его новый партнер был таким же идейным и хотел открыть ресторан, полный таких чудовищ. Меня, правда, это мало волновало, ведь в школе мне снова придется пытаться влиться в новый коллектив. Ну, или не придется. Это было трудно, хотя и не в первый раз. Лучше всего мне всегда удавалось слиться со стеной и тихонько существовать, пока учитель не спросит меня что-нибудь на уроке.       На этот раз так же, я прекрасно чувствовал себя в одиночестве. Обычно к новеньким было много внимания, но, видимо, не в моем случае. Я был толстеньким на фоне других мальчишек, поэтому они часто дразнили меня. А девочки не особо интересовались, потому что, видимо, вряд ли я мог бы стать им новой подружкой. Кажется, однажды даже до меня долетело, как одна из них назвала меня страшненьким. Не то чтобы меня волновало чье-то мнение о том, как я выглядел. В нашей семье красивое личико было только у моей сестры Ванессы, которая, в отличие от отца, заботилась обо мне. Или, по крайней мере, пыталась, все же, она была всего на три года старше.       Однажды ко мне подошла Рóса. Я запомнил ее только потому, что она, как и я, всегда сидела одна и почти ни с кем не разговаривала. У нее были красивые длинные волосы смоляного цвета и такое же странное платье, все в каких-то рюшах и кружевах.       Я, наверное, смотрел на него дольше, чем следовало, потому что вдруг она спросила: — Тебе нравится? — Имея в виду платье. — Нет. — Ответил я и отвернулся. Хотя на самом деле она выглядела милой. В детстве я видел, как отец иногда дарил куклы Ванессе на день рождения или какой-то другой праздник, Рóса была похожа на них.       Мне, конечно, было стыдно ходить рядом с Рóсой, потому что она была немного выше. Я, наверное, выглядел смешно. Однако ее, похоже, ничего не смущало. Она каждый день здоровалась и прощалась со мной, а потом как-то села со мной и на обеде. Ее компания меня не смущала, потому что большую часть времени она сидела тихо, иногда смотрела на меня во время урока или заглядывала в тетрадь по математике, пока я решал задачки.       Но со временем она все же стала говорить больше. Наше общение выглядело немного странно, потому что я мало что отвечал, но она не то чтобы и ожидала чего-то от меня. Скорее всего, ей просто хотелось с кем-то поделиться тем, что ее интересовало или беспокоило.       Когда отец впервые поднял руку, потому что, похоже, не мог сдержать себя от того, чтобы показать, насколько я не оправдываю его ожиданий, Ванесса все утро замазывала мне синяки тональным кремом. Он ощущался на коже неприятной влажной пленкой, но это все еще было лучше, чем получить кучу глупых вопросов. Но Рóса заметила их и так. Она смотрела на меня и выглядела так, будто не уверена, может ли спросить или нет. И, к моему удивлению, она спросила, не хочу ли я сегодня прийти к ней в гости. Я согласился, потому что последнее, чего я сейчас хотел, это оказаться дома.       У нее дома было уютно с порога. Нас встретила ее мама, и мне, если честно, было немного неловко. Меня до этого никогда не приглашали в гости, и я совсем не знал, что мне делать и как себя вести. Рóса взяла меня за запястье, осторожно, так, что едва ощутимо, и повела за собой в ванную. Мы помыли руки и так же, ведя меня за собой, пришли на кухню. Ее мама дала нам пообедать супом. Я сначала не очень понял его вкус, но потом, уловив грибы, понял, что это сто процентов должен быть сырный суп. Ванесса готовила его так же, добавляя грибы, но на вкус он был каждый раз почему-то разный.       Мы учились вместе в комнате Рóсы, я объяснил ей несколько примеров по математике и тему по физике, которую мы только начали изучать. В седьмом классе немного прибавилось новых предметов, похоже, они давались ей не очень хорошо. Но, конечно, и я не был всезнайкой. Тупые исторические даты никак не запоминались, пока Рóса не предложила несколько методов, чтобы лучше их выучить. Так я понял, что мы можем помогать друг другу. Это даже интересно.       Мне было трудно назвать это дружбой, но я все чаще понимал, что с ней было интереснее, чем одному, с ней было безопасно, и она, похоже, догадывалась об этом. Но чем дольше мы общались, тем больше внутри нарастала тревога. Мне казалось я начинаю привязываться к ней больше, чем мне бы того хотелось. И это было плохо. Потому что если я привяжусь она ведь обязательно уйдет, она оставит меня, сотрет из своей жизни. — Слушай, можно тебя кое-что спросить? — вдруг сказала она, когда мы сидели в ее комнате и рисовали таблицы на урок биологии. — Что именно? — я поднял на нее взгляд, крепко сжимая карандаш. Я бы даже не обратил на это внимания, если бы дерево не начало давить на косточки пальцев. — Эти твои синяки... — ее голос стал тише, почти шепотом. Она немного подвинулась ближе. — Тебя дома обижают?       Я молчал. Не секунду или две, а значительно дольше, чем это можно было бы считать нормальным. Рóса занервничала, видимо, решив, что залезла туда, куда не следовало. Но тревога в ее глазах была слишком искренней, чтобы я мог просто отмахнуться. Возможно, я мог бы позволить ей увидеть эту часть меня. Хоть немного. — Отец просто не умеет иначе показывать свое разочарование, — сказал я. Снова наклонился над тетрадью, делая вид, что это ничего не значит. Как будто я не сказал ничего важного. — Прости... — тихо ответила она через мгновение. — Мне очень жаль. Наверное, не стоило спрашивать. — Все нормально, — ответил я. — Ты же не знала. — Мне действительно жаль, — повторила она. — Но если что... ты всегда можешь обратиться ко мне. Или к кому-нибудь из моей семьи.       Она обняла меня. Ее руки вокруг моего торса были похожи на ожог — резкий и неожиданный. Хотелось оттолкнуть их, но я не сделал этого. Это выглядело бы странно. Неправильно даже. — Ты можешь на нас полагаться, хорошо? В любое время.       Мог ли я? Вряд ли. Потому что уже неделю я смотрел, как она проходит мимо меня, будто меня не существует. Не здоровается. Не садится рядом. Будто все, что было, стерли одним движением. Я ненавидел себя за то, что сказал ей тогда. Но мне было страшно. Действительно страшно. Я испугался привязаться по-настоящему. А что, если однажды она исчезнет из моей жизни так же легко, как будто ее там никогда и не было? Как мама. Она ушла, когда я был меньше. Я просил, умолял забрать меня с собой; я был уставшим от отца, его отношения ко мне, от дома. Но она даже не смотрела на меня. Она больше не хотела нас знать. И теперь все было слишком похоже.       Я боялся подойти и извиниться. Это ощущалось так, будто меня что-то физически сдерживало. Но на самом деле я знал: если я подойду, а она скажет мне уйти — все рассыплется. Тогда я потеряюсь окончательно. Да и извиняться я не умел. Простое «извини» было слишком тяжелым, как камень, привязанный к ноге, который тянет на дно. Поэтому я просто наблюдал, как она обедает с кем-то другим, сидит теперь значительно дальше впереди или... делает вид, что меня не существует.       И это было обидно. Потому что она просто не понимает меня. Иначе она бы не отвернулась так легко.       Но я же ничего не сделал. Просто сказал, чтобы она не лезла, что сам разберусь. Разве это преступление, не хотеть, чтобы тебя спасали? Она не понимает. Она никогда не понимала, как это — когда тебя бьют, а потом спрашивают, почему "ты все еще недостаточно хорош, только и делаешь, что нарываешся на наказания". Я чувствовал, как в груди снова знакомо сжимается, больно и некомфортно. То же самое, что дома, когда отец смотрел с раздражением и ждал, что я сделаю ошибку.       Она не видит, что я стараюсь. Что я держусь как могу. Что я не просил ничего, кроме того, чтобы меня не трогали. "Я же не просил тебя спасать меня, ты сама решила." - И почему-то, думая так, я чувствовал облегчение. Наверное, потому что я не был виноват. Но ведь действительно, разве я был виноват в этой ситуации?

***

      На кухне дома было тепло. Сегодня пятница, а значит Ванесса стояла у плиты, помешивая суп, и разговаривала с отцом так, как будто в доме ничего плохого не могло случиться. Она всегда готовила суп на выходные, и мне даже показалось по запаху, что это мой любимый, сырный. Но, если честно, одна только мысль о еде меня почти выворачивала наизнанку. — Ты сегодня поздно, — сказал ей папа. — Опять задержалась на парах? — Да, но там ничего сложного, — улыбнулась она. — Вот и хорошо. Ты у меня умница.       Он кивнул, довольный. Мне он никогда даже не кивал так. Я только разочаровываю его, потому что просто не умею по-другому. Как бы я ни старался, он, похоже, никогда этого не заметит. Я вошел тихо, повесил куртку, разулся. Я всегда старался казаться невидимым... незаметным, чтобы лишний раз не получить выговор или еще что похуже. Трудно было оставаться незаметным с таким ростом. Даже Ванесса теперь была низенькой на моем фоне. Стоя в дверях кухни, я, видимо, задержался дольше, чем нужно. Потом сел за край стола. Все это делал молча, стараясь не привлекать лишнего внимания. — Ты сегодня ел? — спросила Ванесса, коротко взглянув на меня. — Да. — Ложь. Папа косо посмотрел на меня. — Не выдумывай, — сказал он. — Ты всегда выдумываешь.       Ванесса бросила ложку в раковину чуть резче, чем нужно. — Он просто устал, — сказала она. — У них контрольные. — У всех контрольные, — отмахнулся отец. — Но не все ходят, как избитые.       В этот момент я почувствовал, как напряглись плечи. Но ничего не ответил. Нервно закусив нижнюю губу, я смотрел на свои руки под столом, обдирая кожу на пальцах возле ногтей. Мои руки выглядели ужасно. Но какая разница, когда я и так весь выглядел, мягко говоря, так себе. Подняв взгляд, я посмотрел сначала на Ванессу, а потом на папу. — Ты снова сутулишься, — продолжил папа. — Сядь нормально. Люди, наверное, смотрят и думают, что я над тобой издеваюсь. — Хватит, — сказала Ванесса. Удивительно спокойно, но твердо. — Ты перегибаешь палку, папа. — Я просто говорю, как есть. — Он посмотрел на нее с удивлением. — Нет, — ответила она. — Ты придираешься.       На секунду в кухне стало тихо. Я смотрел в стол и отчаянно хотел всего этого не слышать. Не хотел, чтобы Ванесса вмешивалась. Я и так создаю достаточно проблем. — Он не маленький, — буркнул папа. — Пусть привыкает. — Он твой сын, — сказала Ванесса. — И он ничего плохого не сделал.       Я почувствовал, как в горле образуется комок. — Ты всегда его защищаешь. — Папа вздохнул, как будто именно ему сейчас было тяжело. — Потому что ты всегда его игнорируешь, — ответила она. Это было сказано слишком прямо, как для нее. Папа встал, взял чашку и ушел в комнату, не сказав ни слова. — Ты как? — Когда дверь закрылась, Ванесса повернулась ко мне. — Нормально. — Я пожал плечами и снова отвел взгляд на свои руки. Было видно, что она не поверила, но не настаивала. Только поставила передо мной тарелку с супом. А у ногтей уже проглядывались ранки и немного крови. Снова разорвал кожу. — Поешь, — сказала Ванесса. — Хоть немного.       Я кивнул, глядя в тарелку с супом. И действительно сырный. Но совсем не хотелось есть. Взяв ложку, я заставил себя съесть немного того супа, который сейчас казался самым невкусным в мире. Но я не мог сказать этого Ванессе. Не после того, как она в очередной раз уберегла меня от отца. Я должен был быть благодарным и не создавать проблем хотя бы немного.       Дверь в комнату я всегда закрывал тихо. Я все еще должен был быть незаметным насколько мог. Замок в двери тихо щелкнул, и я мог выдохнуть. В комнате дышать было легче. Здесь я чувствовал себя немного безопаснее, чем в любой другой части дома. В тесной ванной, глядя в зеркало, я не узнавал себя. Я умылся, и тональный крем исчез в сливной раковине, показывая синяки на лице. Снова почувствовал комок в горле. Волосы падали на лицо, пряди отяжелели от воды.       По крайне мере, Ванессе все еще не все равно на меня.