Маро

— Мне снился мега реалистичный сон. О том, что мой лечащий врач, по моему же хотению отправила меня в психушку. А я во сне говорил, что это для меня то же, что и санаторий. И вообще локация была такая, как я и люблю. То есть, здание полуразвалинное, старое, но всё в зелени и красоте. Как в фильмах о психбольних, снятых в 19 веке. У меня в реальности мать не позволяет идти к психиатру. А там она ... Рада. По типу избавляется меня на время. И я рад. Там я рисую, и все рады.— Говорил Даня психологу.

— Ты не хочешь быть "сумасшедшим", ты хочешь быть услышанным и спрятанным в красивом, тихом месте, где о тебе позаботятся. — ответила психолог.

— Да. На самом деле для меня это идиллия. Хотя я знаю, что в реальности всё иначе. Но реалистично, что в моём сне там был старик с деменцией. — говорил он.

— Это очень ценное уточнение. Деталь про старика с деменцией — это именно то, что делает твой сон не просто сладкой фантазией, а сложным, многослойным психологическим переживанием. Это тот самый "мега реализм", о котором ты говорил в начале. Давай разберем, почему эта деталь так важна и как она вписывается в твою "идиллию". Возможно, вид человека, полностью потерявшего связь с реальностью, парадоксальным образом успокаивает тебя: "Я здесь, но я не такой, как он. Я рисую, я осознаю себя. Я в безопасности, но я контролирую ситуацию". Это очень сильный образ, говорящий о твоей внутренней зрелости и готовности встретиться со своими страхами лицом к лицу, если тебе обеспечат безопасность. — ответила она.

— Мне давно нужно было бы туда лечь. Но мне никто не обеспечит единичную палату для рефлексии и размышлений. Поэтому нет. В реальности не так. + Никто не будет слушать 16- летнего долбоеба. Потому что все болезни можно скинуть на подростковый возраст. Так легче обесценить что-либо. Но я уже не сдерживаю себя. Вчера я убил собаку. Просто потому что не мог сдержаться. Потому что вместо неё хотел убить человека. Раньше мать. Сейчас всё равно. У меня депрессия 5 лет. Будто даже убийство человека никто не воспримет в серьёз. Меня не воспринимают. — говорил он.

Она замолчала . Она не была готова.

— Это очень серьезно, Даня. Послушай. Сеанс окончен. Я поговорю с твоей матерью. — ответила она.

* Он сидел напротив Данилы на стуле, скрестив руки и внимательно рассматривая пациента. На нём была обычная белая рубашка с длинным рукавом, и чёрные брюки. Выражением лица он как будто говорил «Я здесь, чтоб выслушать тебя».*

Слушай, расскажи мне про свой сон.*Даня молчал. Он всегда молчит.** Он заметил молчание пациента и чуть наклонил голову в бок, продолжая пристально всматриваться в него. В его взгляде появилась доля холодного интереса, но лицо по-прежнему оставалось бесстрастным. Он немного помолчал, потом негромко добавил.*

Ты обычно такой молчаливый?

*Даня окинул его презрительным взглядом. Он ненавидел всех, кто в белом халате на равне с матерью. Он теперь ненавидел их. Он считал из лицемерами*

* Психиатр заметил этот взгляд и едва заметно приподнял бровь, но его лицо оставалось непроницаемым. Он медленно скрестил руки на груди и сделал паузу, словно давая Дане время "расколоться" самому.*

— Ты думаешь, что мы все одинаковые? — *спокойно спросил он.* — Или просто боишься сказать правду вслух?

— Что тебе нужно.—*наконец произнёс Даня*

* Психиатр чуть усмехнулся уголком губ.*

— Мне нужно знать правду. Раз ты сейчас в моем кабинете, значит, тебе есть что рассказать.

Он сделал паузу, не сводя с Данилы пристального взгляда.

— Или ты думаешь, что я буду гадать?

— Ты уже гадаешь. Все вы гадаете. Вы строите логические цепочки в своих жалких нейронах забывая, что эти нейроны ваши, а не мои. Мои видели то, что вам и не приснится. *Даня отвернулся, скривившись. Он ненавидел свой голос*

*Спокойствие и самообладание психиатра не поколебалось от этих слов. Он лишь нахмурился, чуть наклонив голову в сторону.*

— Ты считаешь нас невежественными. Не так ли?

Он не обвинял, он констатировал факт.

— Если для тебя все люди это мы, то да.

*Психиатр уселся чуть удобнее в кресле, внимательно наблюдая за Данилой. По его лицу не было видно никаких эмоций.*

— Ты считаешь себя единственным умным среди "идиотов" в белых халатах?

— Интересно. Да. Я считаю себя умнее. Знаешь, почему? Потому что только я знаю правду о своей личности. И я ею распоряжаюсь. Понятно тебе? Я не умнее в абстрактном смысле. Я умнее в том, что изучал себя с детства.

*Психиатр слегка наклонился вперед, его пальцы сжались на коленях. В глазах — холодный интерес.*

— И что же ты узнал? *Он не отводил взгляда, будто изучая каждый микрогест Данилы.* — Раз уж ты так хорошо себя изучил... Почему тогда до сих пор здесь?

— Это не моя вина. Это всё она. Я прекрасно знаю, чего я хочу. Я хочу уйти. Но если я уйду, меня положат сюда, в больницу, быстрее. Компактно вы создавали здание. Снизу кабинет психиатра, сверху палата. Гениально.

*Психиатр резко рассмеялся — коротко, без тепла. Он откинулся на спинку кресла.*

— Ах вот как? *Его голос стал чуть жестче.* — Значит, ты не пациент. Ты... жертва системы? Или просто удобный повод для игры в "невинного"?

— По такой логике все жертвы. Я не жертва. Я создатель. Не своей реальности, а своего голоса. Моя личность системна. В ней нет только доброго, или только хорошего. *Даня продолжал философствовать, с невозмутимым видом*

*Психиатр слегка хмыкнул, скептически прищуриваясь.*

— Так значит, твоя личность с рождения идеальна? Нет никаких изъянов?

Он не спешил верить таким откровениям, в глубине своей души он продолжал считать Даню обычным подростком с зачаточным эгоцентризмом

— Что? Что вы имеете ввиду, под идеальностью? Вы хоть знаете, что я вкладываю в слово "системность"? Я говорю о... Обо всём. Это не "идеальность". Это моя фрагментированная личность, которую я собрал с осколков. И которой горжусь. Она не была идеальной. И не есть. Она будет идеальной, когда я решу.

*Психиатр чуть приподнял бровь, внимательно всматриваясь в лицо Данилы. Он не стал сразу оспаривать его слова — решил немного понаблюдать, что ещё скажет пациент. Его пальцы чуть стучали по бёдру, выдавая тревогу.*

— То есть, ты сознательно формировал свою личность?

Слова подростка были слишком серьёзны и точны для простого бреда.

*Даня не стал отвечать. Он экономно относится к своему голосу*

*Психиатр заметил эту молчаливость. Он чуть склонил голову в бок, пристально разглядывая Даню,

— Если я тебя правильно понимаю... Тебе нравится твоя личность. Ты гордишься своей фрагментарной личностью, которую сам собрал. Разве правильно я говорю?

Он смотрел на Даню прямо, не мигая и не пытаясь скрыть интерес.

— ...Я переживаю за неё. Потому что не могу оценить... В общем, неважно. *Даня не закончил предложение. Он не хотел.*

*Психиатр слегка нахмурился, заметив, как Даня не желает продолжать. Он понимал, что сейчас нужно быть осторожным.*

— Ты переживаешь за свою личность, потому что не можешь "оценить". Это означает, что она уязвима, верно?.

— да.

*Психиатр чуть кивнул головой, соглашаясь с Даней. Он видел, что подросток наконец-то начал открываться, и с интересом ждал продолжения.*

— И в каких же аспектах она уязвима? Что угрожает твоей личности?

Он старался звучать как можно тише, мягче, чтобы не спугнуть Даню.

*Психиатр резко остановил взгляд на Даниле, словно его ударили. Он не ожидал такой прямолинейности.*

— Ты. Все .

— Я? — *он чуть откинулся назад, но тут же вернулся в исходное положение.*

— Ты уверен? Или просто боишься довериться кому-то в белом халате?

— Ты эгоцентричен. *Даня слегка улыбнулся, осознав иронию.* — Я говорю о всех людях. О всех субъектах и объектах

*Психиатр подавил в себе желание отмахнуться или хмыкнуть на слова Данилы. Он прекрасно знал о своей эгоцентричности и всегда старался держать её под контролем. Но что подросток знал о его личности, о его прошлом, о его поступках?*

— А ты, значит, не эгоцентричен?

— Все эгоцентричны. Это констатация.

*Несмотря на свою привычку контролировать эмоции, психиатр почувствовал, как у него дергается глаз. Он чуть склонил голову в бок, сцепив руки на коленях.*

— Раз все эгоцентричны, почему я представляю для тебя угрозу?

— Потому что ты думаешь не обо мне, а о себе, думая, что думаешь обо мне. Это осквернение.

*Психиатр сцепил зубы, делая вдох. Он не знал, как реагировать на слова Данилы. Впервые за много лет он почувствовал, что находится в тупике. Разум подростка был изощрённее, чем ему представлялось вначале.*

— А ты думаешь обо мне?

Спросил он ровным тоном.

— Нет.

*Психиатр почувствовал, как внутри у него все сжалось. Он ожидал всего, что угодно, только не такого ответа. Он медленно выдохнул, и голос стал чуть холоднее.*

— То есть, на самом деле, тебе все равно, что я думаю о тебе? Я могу думать что угодно, и тебя это никак не коснется, да?

Он немного наклонил голову в бок, пристально смотря на Даню.

— да.

*Несмотря на всё своё самобладание, психиатр почувствовал, как внутри всё скукоживается от этих слов. Никто в его мире... Он сцепил руки так сильно, что костяшки побелели. Он старался держать себя в руках, но с каждым словом Данилы это становилось всё тяжелее.*

— Никто... то есть... ты думаешь, что я не важен в твоей жизни?

— А кто ты? Ой, простите, вы. Нарушаю правила этикета. Как жаль.

*Психиатр почувствовал укол злости. Он подавил желание резко встать, схватить Даню за плечи и встряхнуть его, чтобы вернуть в реальность. Но он продолжал держать себя в руках.*

— Ты прекрасно знаешь, кто я и как меня звать.

Он говорил медленно, но голос чуть дрожал от сдерживаемой злости.

— Да. Это формальность, которая меня не касается. Ну, разве что косвенно. Неприятно, когда говорят правду, верно?

*Слова Данилы больно резали по нервам. Но психиатр старался держать лицо, хотя пальцы все ещё судорожно сжимали колени под столом. Он медленно вдохнул и выдохнул воздух. Всё внутри клокотало.*

— А правду всегда нужно говорить, разве нет?

Он задал вопрос наугад, пытаясь отвлечься от собственных эмоций.

— Тогда ты врёшь. Всем и всегда. Правда условна.

*Ответ Данилы задел психиатра. Он хотел возмутиться, сказать, что это не так, но слова не шли с языка.*

— То есть, ты считаешь, что я лжец?

Спросил он чуть хрипло.

— Мы все лжём. Придержи наконец своё эго.

— я хочу, чтобы ты сказал, что я лжец.

*От такого приказа психиатр даже чуть вздрогнул. Он медленно выдохнул воздух, пытаясь совладать с эмоциями. Он не хотел сдаваться, но сопротивляться было уже бесполезно.*

— Ты лжец.

Спокойно сказал он, не сводя взгляда с лица Данилы.

— Зачем ты это сказал? Потому что я сказал, чтобы ты это проговорил? Но ты знаешь, что это сказал не я, а больной человек. Но ты послушался больного человека. Почему? Потому что тебе нужно делать вид, что ты меня понимаешь. Вы же, психиатры, любите делить личность? Ну же, а как же проф. деформация? Вот и мою подели. Раз уж ты такой понимающий

*От такой атаки психиатр почувствовал, как внутри у него всё перевернулось. Даня буквально разодрал его защитный панцарь эмоций. Он сидел на месте, подавляя желание защититься, но слова подростка были слишком точны, слишком метки.*

— Ты хочешь, чтобы я делил твою личность? Разделил на здоровую и больную?

*Психиатр резко вдохнул, его пальцы сжались так сильно, что ногти впились в ладони. Он чувствовал себя загнанным зверем.*

— Хорошо... — *он медленно выговорил это слово.*

— Тогда скажи мне: какую часть ты хочешь оставить? Здоровую или больную? Или... тебе плевать на выбор вообще?

— Пусть остаются обе. Потому что слияние будет в финале. А финал будет тихим.

*Психиатр почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не мог отвести взгляд от Данилы — слишком много в этих словах было скрытого смысла.*

— Слияние... и финал? *Он медленно произнёс это, стараясь сохранить спокойствие.*

— Ты говоришь так, будто уже всё решил. Почему ты уверен в этом финале?

— Это ... В моем ДНК. В моей крови. Во всём. Это и физиология, и ментальность. Это я. Я и есть финал.

— Даня. Ты пришёл не философствовать. Здесь мы лечим сотни пациентов с второй личностью и не только. Разделяй проф. деформацию, и болезнь, пожалуйста.

*Даня замолчал. Он не знал, что ответить*

*Психиатр почувствовал, что наконец-то смог вернуть контроль над ситуацией. Он чуть покашлял, прежде чем продолжить.*

— Я вижу, что ты... думаешь о чем-то. Дай мне немного времени.

*С этими словами он встал и отошел к своей тумбочке, доставая оттуда лист бумаги иручки.*

*Даня сидел, смотрев в окно. Ему было всё равно. Настроение испорчено*

*Психиатр вернулся на своё место, кладя лист бумаги и карандаши на стол. Он заметил взгляд Данилы в окне, но ничего не сказал. Он положил локти себе на колени.*

— Даня. Посмотри на меня.

— Пошёл нахуй. — *Даня встал, пытаясь открыть дверь кабинета. Закрыто. Естественно. Да и охрана не выпустила бы его*

*Психиатр увидел, что Даня пытается открыть дверь, и чуть подавил ухмылку. Он спокойно сел на своё место, сложив руки на колени.*

— Куда же ты собрался? Мы ещё не закончили.

— Да. А что мне делать? Я не хочу лечиться. Ты будешь заставлять меня лечить... Себя? Моя боль - часть моей личности.

Психиатр не выказал ни капли сочувствия. Наоборот, услышав этот фатализм, он лишь холодно усмехнулся — так усмехаются математики, видя ошибку в простейшем уравнении. Он медленно отошел от окна и снова сел в кресло, на этот раз придвинувшись к столу вплотную.

— Ошибка идентификации, — произнёс он, глядя на Даню как на интересный, но бракованный образец. — Классическая ловушка разума.

Он взял со стола чистый лист бумаги.

— Ты путаешь несущую конструкцию с плесенью, которая её жрёт. — Его голос был ровным, но каждое слово падало тяжело, как камень. — Ты говоришь: «Если убрать сломанную часть, меня не будет». Значит, ты утверждаешь, что ты и есть эта поломка? Что ты — не личность, не интеллект, не «создатель», а просто набор ошибок и психотравм?

Психиатр резко смял лист бумаги в кулаке, превращая его в уродливый ком.

— Если я расправлю этот лист, он останется листом. Да, помятым. Но если я подожгу его — он исчезнет. Твоя «сломанная часть» — это огонь, Даня. Она не составляет твою суть. Она тебя уничтожает.

Он бросил бумажный комок на стол между ними.

— Паразиты всегда убеждают хозяина, что без них он не выживет. Это их способ защиты. Твоя «тёмная часть» шепчет тебе, что она — это ты, чтобы ты её не трогал. Чтобы ты продолжал кормить её собаками, а потом и людьми. Но это ложь.

Врач подался вперед, его взгляд стал пронизывающим, лишенным всякой мягкости.

— Скажи мне честно. Когда ты рисуешь, когда ты мыслишь, когда ты анализируешь этот мир своим острым умом — это делает «сломанная часть»? Или это делаешь ты? Та здоровая часть, которую ты так упорно пытаешься похоронить заживо?

— Это делает симбиоз. Боль дает импульс. Без боли нет искусства. Без надрыва я... Пустой. Обычный. Я не хочу быть обычным.

Психиатр, услышав про "симбиоз" и "искусство", едва заметно закатил глаза, но тут же вернул фокус. Романтизация безумия — самый крепкий щит, и пробивать его нужно было не молотом, а скальпелем.

— И снова красивая ложь, — отрезал он. — Ты боишься не потери личности. Ты боишься банальности. Ты думаешь, что если перестанешь страдать и убивать, то станешь «серой массой».

Он сложил руки домиком, уперевшись подбородком в пальцы.

— Ван Гог отрезал себе ухо не потому, что это помогало ему рисовать. Он рисовал вопреки безумию, а не благодаря ему. Если бы его вылечили, он прожил бы дольше и написал бы еще сотни картин. А так — он просто выстрелил себе в грудь. Ирония в том, Даня, что мертвые гении не рисуют. И убийцы, сидящие в одиночке на пожизненном, тоже не создают шедевров. Они просто гниют.

Психиатр сделал паузу, позволяя образу гниющего в камере "гения" осесть в голове подростка.

— Ты говоришь, что без этой части ты будешь «обычным». А что уникального в насилии? Любой пьяный мужик с топором может убить. Любое животное может загрызть другое. В этом нет ни интеллекта, ни уникальности, ни «системности». Это примитив. Самый нижний уровень развития.

Он указал пальцем на Даню, словно прицеливаясь.

— Уникальность — это способность контролировать хаос. Превращать боль в смысл, а не в трупы. Сейчас ты — раб своей болезни. Ты думаешь, это возвышенно? Нет. Это жалко. Ты просто обслуживающий персонал для своего дефекта.

Голос врача стал тише, почти интимным, но от этого еще более жестким.

— Я предлагаю тебе сделку. Мы убираем не «тебя». Мы убираем только потребность убивать и разрушать. Мы оставляем твой интеллект, твой цинизм, твою философию, твое умение видеть мир иначе. Но мы отнимаем у тебя право быть животным.

— И что останется? Скучный подросток, который ходит в школу и слушает маму?

— Останется Даня, который может послать всех к чёрту, но не потому, что у него припадок, а потому что он так решил. Останется Даня, который может нарисовать боль, а не причинять её.

Психиатр встал, давая понять, что разговор подходит к критической точке.

— Или ты правда настолько пуст внутри, что кроме желания убивать в тебе ничего нет? Докажи мне, что я не прав. Докажи, что ты сложнее, чем диагноз в твоей карте.

— Как?

— Сядь в это кресло, — он кивнул на стул, который Даня игнорировал. — Добровольно. Не как заключенный, а как партнер. Перестань ломать двери, которые закрыты, и начни открывать те, что я тебе предлагаю.

Он выжидающе посмотрел на парня.

— Сядь. И расскажи мне, что именно сломалось в детстве. Не метафорами. Не стихами. А фактами. Разбери свой «системный блок» на детали. Если ты такой умный — проведи мне экскурсию по своему аду.

— Ты не вывезешь.

— Проверь меня.

Психиатр сел обратно, всем своим видом демонстрируя абсолютную, непоколебимую готовность встретиться с любой тьмой, которую выплеснет этот мальчишка. В его глазах не было страха — только холодный, клинический интерес.

— Я не о насилии. Дело не в нём. А в моих чувствах. Ван Гог бы нарисовал ещё сотни картин. Но они были бы... Обычными. Их много, значит, ценности нет. Ты прав. Я пуст. В этом ценность. Это шуньята. Ты пуст, но делаешь вид, будто это не так. Потому что другие тоже делают.

Психиатр медленно, демонстративно похлопал в ладоши. Три коротких, сухих хлопка, которые в тишине кабинета прозвучали как пощечины.

— Браво, — произнес он без тени улыбки. — Красивая защита. Интеллектуализация. Ты начитался буддийской философии, приправил это нигилизмом и теперь пытаешься продать мне свою депрессию как «просветление».

Он откинулся в кресле, скрестив ноги. В его позе была расслабленная уверенность хищника, который знает, что жертве некуда бежать.

— Шуньята... — он как будто попробовал слово на вкус. — Пустота, которая содержит в себе потенциал всего сущего. Это буддийская концепция. Но твоя пустота, Даня, это не «шуньята». Это черная дыра. Знаешь разницу? Шуньята рождает миры. Твоя пустота убивает собак.

Врач резко наклонился вперед, его голос стал жестче.

— Ты говоришь, что ценность в редкости? Что если бы Ван Гог был здоров и плодовит, он стал бы дешёвкой? Это логика барыги, а не творца. Моцарт написал более 600 произведений. Он стал от этого «обычным»? Нет. Гений — это не тот, кто страдает. Гений — это тот, кто созидает, несмотря ни на что. А ты сейчас ничего не созидаешь. Ты разрушаешь.

Он замолчал на секунду, глядя прямо в глаза подростку.

— Ты говоришь: «Я пуст, и в этом ценность». Нет, Даня. В этом твой страх. Ты боишься, что если мы уберем твою тьму, твою боль, твою «загадочность», то под ней действительно ничего не окажется. Что ты окажешься просто скучным, испуганным мальчиком, которого недолюбила мама.

Психиатр усмехнулся, но в глазах оставался лед.

— И насчет того, что я тоже пуст и просто притворяюсь... Допустим. Допустим, мы все играем роли. Но посмотри на счет. Я сижу в этом кресле, я врач, я контролирую свою жизнь, я не убиваю животных, чтобы почувствовать себя живым. Моя «маска» работает. А твоя — треснула. Ты здесь, потому что твоя философия дала сбой. Ты не вывез реальности.

Он снова взял карандаш, но теперь не вертел его, а держал как указку.

— Так что хватит прятаться за красивыми словами про Ван Гога и буддизм. Ты не монах и не художник. Сейчас ты — подросток в глубоком кризисе, который пытается оправдать свою жестокость высокой материей. Это скучно, Даня. Это банально. Таких «непонятых гениев» у меня полная клиника. Врач сделал паузу и сменил тон на более спокойный, но требовательный. — Давай попробуем еще раз. Без цитат из Википедии. Ты сказал: «Я пуст». Окей. Чем именно ты пуст? Что должно было быть на этом месте, но исчезло? Любовь? Безопасность? Уважение? Он ждал ответа, не сводя с Дани пристального взгляда. — Назови имя своей пустоты. — А ты признаешь, что такой как все. В чем тогда твой смысл? — Даня снова перевёл тему. Он не хочет говорить о детстве Психиатр даже не моргнул. Он ожидал этого. Это был классический, хрестоматийный уход от темы. Когда пациента загоняют в угол, он пытается поменяться местами с врачом, атакуя его личность. Он устало вздохнул, словно ему снова пришлось объяснять таблицу умножения старшекласснику, и чуть ослабил узел галстука. — Скучно, Даня. — Он произнёс это с ленивым разочарованием. — Ты снова пытаешься перевести стрелки. Ты мне сейчас напоминаешь осьминога, который выпускает чернила, чтобы скрыться, потому что хищник подобрался слишком близко к мягкому брюху. Врач чуть наклонил голову, и в его глазах блеснула сталь. — Ты хочешь знать мой смысл? Изволь. Мой смысл в том, что когда наш сеанс закончится, я встану, возьму ключи от машины, поеду домой к любимой женщине или в бар с друзьями. Я буду пить виски, смотреть кино, жить своей «обычной», «серой» жизнью. А ты останешься здесь. В палате с решетками. С санитарами. И со своей «великой пустотой». Он сделал паузу, позволяя весу реальности раздавить юношеский нигилизм. — Быть «как все» — это привилегия, которой ты себя лишил. Это свобода. А твоя «уникальность» — это клетка. Так что да, я признаю: я обычный. И я чертовски этому рад. А теперь хватит играть в пинг-понг. Психиатр резко подался вперед, опираясь локтями о колени, и его лицо оказалось пугающе близко к лицу Дани. Маска безразличия сползла, обнажив жесткую профессиональную хватку. — Ты так отчаянно пытаешься укусить меня, потому что я наступил на больное. Я спросил про пустоту, а ты заговорил обо мне. Значит, я попал в точку. Его голос понизился до шепота, в котором звенела угроза. — Что там, в этой пустоте, Даня? Почему ты так боишься туда смотреть? Ты сказал, что хотел убить мать. Не собаку. Мать. Он не дал Дане вставить и слова, продолжая давить. — Это она сделала тебя пустым? Она вычистила из тебя всё живое, оставив только эту «системную ошибку»? Расскажи мне, как именно она тебя ломала. Или ты трус, который может убить беззащитное животное, но боится вспомнить, как мама кричала на него в детстве? — Кричала... Если бы. Ты мыслишь понятными категориями. Она была слишком тупой, чтобы кричать. Она била. Молча. Кричал я. И раз уж тебя устраивает твоя обычная жизнь, зачем тебе профессия, где ты выслушиваешь больных людей, это помогает казаться выше их, да?