Маро

Психиатр даже не моргнул. Он пропустил выпад в свою сторону мимо ушей, словно это было жужжание мухи. Его внимание полностью сфокусировалось на первой части фразы. Он нашел то, что искал. Корень. — Бинго, — тихо произнёс он. — Вот мы и добрались до мяса. Он не стал записывать это в блокнот. Такие вещи запоминаются сразу. — «Била молча». — Врач повторил это медленно, взвешивая каждое слово. — Это гораздо страшнее, чем крик. Крик — это эмоция, это истерика, это, в конце концов, коммуникация. А молчаливое насилие — это механика. Это уничтожение объекта. Он посмотрел на Даню новым взглядом — теперь уже не как на заносчивого подростка, а как на выжившего в мясорубке. — Ты кричал, а она молчала. Ты пытался достучаться, а она просто «ремонтировала» тебя кулаками. — Психиатр кивнул сам себе. — И ты выучил этот урок. Ты понял, что слова не работают. Работает только действие. И желательно — молчаливое, неотвратимое действие. Врач наконец ответил на выпад Дани, но сделал это лениво, словно объясняя очевидное: — А насчёт меня... Ты пытаешься укусить меня, чтобы перевести тему? Сместить фокус с матери на мою «жалкую потребность в превосходстве»? — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла. — Даня, мне не нужно казаться выше. У меня есть ключи от твоей палаты. У меня есть право выписать тебе таблетки, от которых ты будешь пускать слюни, или препараты, которые вернут тебе ясность. Я уже выше. Это факт, а не амбиция. Он подался вперед, сокращая дистанцию до минимума, нарушая личное пространство. — Но я здесь не для того, чтобы наслаждаться властью. Я здесь, потому что мне нравятся сложные механизмы. А ты — очень сложный, очень поломанный и чертовски интересный механизм. Обычные люди скучны, ты прав. Их проблемы — ипотека и разводы — вызывают зевоту. А вот то, что происходит в голове у парня, которого мать била в тишине... Это вызов. Психиатр снова откинулся назад, возвращаясь к главной теме. — Она била тебя, и ты не мог ей ответить. Ты был маленьким, зависимым. Ты глотал эту агрессию годами. А вчера этот резервуар переполнился. Ты увидел собаку. Она была слабее тебя. Она была в твоей власти. И ты сделал с ней то, что мать делала с тобой. Ты стал Ею. Его голос стал похож на удар хлыста. — В момент убийства ты не был «создателем». Ты был своей матерью. Ты просто воспроизвёл сценарий. Ты занял её место, а собака заняла твое. Поздравляю. Ты превратился в ту самую «тупую» силу, которую презираешь. — Нет... — прошептал Даня, его маска безразличия дала трещину. — Я не она. Я ненавижу её. — Тогда почему ты действуешь её методами? — безжалостно спросил врач. — Она била молча. Ты убил молча. Где разница, Даня? Найди мне отличия. — В момент убийства я был не ею. Я был всеми. Только ты правильный. Убиваешь только мух, да? А другие люди могут убить коня и съесть. Или курицу, или корову. И что это? Культурная особенность, но не жестокость? Нет. Это жестокость. Она витает в воздухе этого мира. Она неизбежна. Она не привязана к кому-то одному. Психиатр даже бровью не повёл. Он слушал эту тираду с тем же выражением лица, с каким слушают скучный прогноз погоды, который всё равно не сбудется. — Ты съел её? — спросил он вдруг. Голос прозвучал буднично, почти скучающе. Даня запнулся, сбитый с толку внезапным вопросом. — Что? — Собаку. Ты её съел? Ты разделал тушу, пожарил мясо, утолил голод? Или, может быть, ты сшил из её шкуры одежду, чтобы не замерзнуть? Психиатр медленно поднялся с кресла. Он больше не выглядел расслабленным. Теперь он нависал над столом, и в его глазах читалась холодная сталь. — Нет, Даня. Ты её не съел. И не использовал. Ты её просто уничтожил. Он обошёл стол и остановился в шаге от парня, нарушая личное пространство, заставляя чувствовать давление. — Твоя аналогия с коровами и курицами — это дешёвая софистика. Мясник убивает, чтобы кормить. Это функция. Это выживание. У него нет к корове ненависти, но нет и наслаждения от её смерти. Для него это работа. Врач наклонился к самому уху Дани, понизив голос до шепота: — А для тебя это было лекарство. Ты использовал живое существо как таблетку от своей внутренней истерики. Ты убил не ради еды, а ради эмоциональной разрядки. Не путай бойню с мастурбацией, Даня. Это разные вещи. Он резко выпрямился и отошел к окну, снова поворачиваясь к пациенту спиной, словно тот перестал быть интересным собеседником и стал объектом исследования. — «Я был всеми»... — передразнил он с легкой брезгливостью. — Это называется дереализация и мания величия. Когда психика не справляется с ответственностью за поступок, она размывает границы «Я». «Это не я убил, это Вселенная убила моими руками». Очень удобно. Он резко развернулся, и его взгляд впился в Даню. — Жестокость витает в воздухе? Возможно. Но другие люди вдыхают её и выдыхают. А ты — задерживаешь дыхание. Ты аккумулируешь её. Ты говоришь, что ты умнее других, что ты «изучил себя». Но сейчас ты ведешь себя как нашкодивший ребенок, который говорит: «А Петя тоже стекло разбил!». Психиатр вернулся к столу и сел, сцепив пальцы в замок. — Мне плевать на мировую скорбь, на вегетарианство и на философию насилия. Меня волнует один факт: твой тормозной механизм сгорел. Ты хотел убить мать — сдержался. Убил собаку — не сдержался. Следующий шаг — человек. И тогда тебе будет плевать, «всеми» ты был в тот момент или никем. Ты просто сядешь. Надолго. В комнату без зелени и без красок. Он посмотрел на часы, затем снова на Даню. — Ты пытаешься размыть свою вину в масштабах Вселенной. Но мы здесь, в кабинете. И здесь есть только ты и мертвая собака. Твоя «системная личность» дала сбой. Признай это. Или ты настолько трус, что даже перед самим собой не можешь ответить за свои руки? — Мне нужна была причина убийства? Физиология, да? Ладно. Вот причина: Я не контролирую себя. Но и ты не контролируешь меня. Никто не контролирует. Ты раб физиологии. И ты гордишься этим. Ты гордишься тем, что гедонист. Отбери у тебя вещи, ты останешься ни с чем. Психиатр даже не шелохнулся. Обвинения в гедонизме и рабстве отлетели от него, как горох от стены. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах появился опасный блеск. Он услышал главное. — Стоп, — резко оборвал он, подняв ладонь. Жест был властным, не допускающим возражений. — Ты сейчас выплюнул тонну словесного мусора, чтобы замаскировать одну-единственную жемчужину истины. Он медленно загнул один палец. — «Я не контролирую себя». Психиатр подался вперед, опираясь локтями о колени. Теперь он говорил жестко, чеканя каждое слово. — Вот и всё. Вот твой диагноз. Вот твоя реальность. Всё остальное — про «рабов физиологии», про вещи, про гедонизм — это детский лепет. Это попытка обиженного ребенка уколоть взрослого, который отнял у него спички. Он усмехнулся — холодно, снисходительно. — Я раб физиологии? Да, Даня. Я люблю вкусную еду, мне нравится комфорт, я сплю на мягкой кровати. Я принимаю свою биологическую природу. Но знаешь, в чём разница между моим «рабством» и твоей «свободой»? Врач сделал паузу, позволяя вопросу повиснуть в тишине. — Моя физиология не заставляет меня убивать. Мои нейроны не приказывают мне брать нож. Я управляю своими инстинктами. Я их хозяин. А ты... — он пренебрежительно махнул рукой в сторону Дани. — Ты просто марионетка с перерезанными нитями. Твоя физиология дёргает тебя, и ты убиваешь собаку. Завтра она дёрнет сильнее — и ты убьёшь мать. Ты не «выше» этого. Ты под этим. Ты на дне этой пищевой цепочки. Психиатр откинулся назад, скрестив руки на груди. Он смотрел на Даню, как на экспонат. — И насчет вещей... — в голосе прозвучала сталь. — Если у меня отобрать вещи, кабинет, халат и деньги, я останусь врачом. У меня останется мой интеллект, мои знания и моя способность выживать в обществе. Я найду способ быть полезным. Он наклонил голову набок, прищурившись. — А если у тебя отобрать твою «болезнь», твою иллюзию уникальности и твои фантазии... Кто останется? Испуганный шестнадцатилетний мальчик, который не умеет жить. Врач вдруг резко сменил позу, снова став деловитым и собранным. — Но давай вернемся к фактам. Ты признал, что не контролируешь себя. Это пункт номер один. Пункт номер два: общество не терпит бесконтрольных элементов. Если ты не можешь сдержать себя сам, тебя сдержат другие. Он кивнул на закрытую дверь. — Стены. Решетки. Галоперидол. Вязка. Это инструменты внешнего контроля для тех, у кого сломан внутренний. Ты хочешь, чтобы тебя контролировали санитары? Или ты всё-таки попробуешь включить мозг и начать работать со мной? — Я не предлагаю тебе стать «правильным», как я. Я предлагаю тебе стать субъектом. Тем, кто решает. Сейчас ты — объект. Тобой играет твоя же болезнь. Тебе нравится быть вещью, Даня? — Биолог хренов. Инстинкты это не убийство, это размножение и комфорт. Вещь не оправдывается. Ей всё равно. Она просто есть. Это ты хочешь сделать из меня вещь. — Даня сжал кулаки. Психиатр медленно опустил взгляд на сжатые кулаки Дани. Он смотрел на побелевшие костяшки несколько секунд — молча, демонстративно, словно изучая симптом. Затем он так же медленно поднял глаза к лицу подростка. В его взгляде не было страха, лишь холодное профессиональное торжество. Он снова нашел уязвимость. — Плохо ты учил биологию, Даня, — тихо произнёс он. — Агрессия — это такой же базовый инстинкт. Внутривидовая борьба. Защита территории. Устранение конкурента. Это природа. Но животное убивает, когда голодно или когда ему угрожают. А ты убиваешь, потому что у тебя внутри зудит. Он чуть наклонил голову, указывая взглядом на руки парня. — Посмотри на свои руки. Ты сжал их. Почему? Ты хочешь меня ударить? Это «размножение»? Или это «комфорт»? Психиатр усмехнулся — коротко, сухо. — Нет. Это рефлекс. Ты реагируешь на угрозу своему эго. Твой мозг посылает сигнал «бей», потому что у тебя нет аргументов. Ты сейчас примитивен как амёба, которую ткнули иголкой. Врач встал. На этот раз он не подходил, а просто выпрямился во весь рост, нависая своей спокойной уверенностью над кипящим подростком. — Ты говоришь, вещь не оправдывается? Верно. Камень не извиняется, когда падает кому-то на голову. Но ты-то пытаешься оправдаться уже полчаса! Ты придумываешь философии, цитируешь буддизм, говоришь о «системности»... Зачем? Если ты вещь, если ты «просто есть» — заткнись и сиди молча. Будь мебелью. Он сделал резкий жест рукой, словно отсекая лишнее. — Но ты говоришь. Ты споришь. Значит, где-то там, под слоями твоего напускного бреда, сидит человек, который хочет, чтобы его услышали. Который боится стать вещью. Психиатр подошел к столу и ударил ладонью по поверхности — громко, резко, заставляя вздрогнуть воздух. — Это я хочу сделать из тебя вещь? Очнись! Ты уже вещь. Ты — орудие. Нож в руках своей болезни. Твоя «сломанная часть» берет тебя и режет тобой собак. А завтра она возьмет тебя и зарежет твою мать. И ты ничего не сделаешь, потому что вещи не имеют права голоса. Он снова сел, его голос стал ниже, почти гипнотическим. — Я единственный здесь, кто видит в тебе человека. Я предлагаю тебе отобрать нож у болезни. Я предлагаю тебе стать тем, кто держит рукоятку, а не лезвием. Врач кивнул на сжатые кулаки Дани. — Разжимай. Прямо сейчас. Докажи, что ты управляешь своим телом, а не твоя злость. Или ты настолько слаб, что даже пальцы тебе не подчиняются? Даня рассмеялся. — Защита территории... Устранение конкурента... Борьба... Ничего себе. Я теперь, значит, бился с собакой ради конкуренства? И за какую же самку? — Даня поднял руки вверх, показав разжатые пальцы. — Я выше твоих софизмов, доктор. Придумай что-то получше. Они примитивны. Психиатр даже не моргнул, услышав смех. На его лице не отразилось ни обиды, ни раздражения. Он лишь слегка наклонил голову, принимая этот раунд. — Туше, — спокойно произнёс он. — Ты поймал меня на обобщении. Ты прав, это не была борьба за самку. Животные не убивают ради забавы или от бессилия. Они честнее. Он перевел взгляд на поднятые руки Дани, на его разжатые пальцы. Уголок рта врача дрогнул в едва заметной, холодной улыбке. — Но посмотри на ситуацию трезво. Я сказал тебе разжать руки — ты разжал. Ты думаешь, что сделал это, чтобы посмеяться над моими «софизмами»? Нет. Ты сделал это, потому что я нажал на нужную кнопку. Я бросил вызов твоему тщеславию — и ты мгновенно отреагировал. Психиатр откинулся в кресле, скрестив пальцы на животе. — Ты предсказуем, Даня. Твоя «системная личность» работает по простейшему алгоритму: «Если меня называют вещью, я должен доказать обратное». Это рефлекс. Такой же, как слюна у собаки Павлова. Так что поздравляю: ты только что выполнил мою команду. Он сделал паузу, давая словам осесть. — А теперь вернёмся к собаке. Раз это не инстинкт и не конкуренция... Значит, это смещение. Врач подался вперед, его голос стал сухим и аналитическим, как скальпель. — Ты хотел убить мать. Но мать — это страшно. Мать — это сильная фигура, это закон, это наказание. Твоя психика слишком слаба, чтобы атаковать реальный источник угрозы. Поэтому ты нашёл объект, который не может дать сдачи. Который доверял тебе. Он смотрел на Даню с жесткой, неприятной прямотой. — Ты не «выше» инстинктов. Ты ниже их. Ты совершил поступок труса. Ты выместил злобу на беззащитном существе, потому что кишка тонка выступить против того, кого ты на самом деле ненавидишь. Психиатр взял карандаш и постучал им по столу, отбивая ритм. — Это не загадочность. Это не «пустота». Это банальная трусость, упакованная в обертку из нигилизма. Ты убил собаку не потому, что ты «Бог» или «Создатель». А потому, что ты — обиженный мальчик, которого загнали в угол, и он пнул того, кто подвернулся под ногу. — Скажи мне, — он вдруг понизил голос до вкрадчивого шепота. — Когда ты душил её... или бил... что ты чувствовал? Власть? Наконец-то ты был главным? Наконец-то кто-то боялся тебя, а не ты — маму? Он замер, ожидая реакции, наблюдая за мимикой Дани как ястреб. — Признайся. Тебе понравилось быть сильным. Хотя бы на пять минут. С беззащитной жертвой. — Какой же ты тупой. А у тебя какой рефлекс?" Если Даня говорит о моём несчастье, значит нужно доказать, что несчастный он, а не я". У меня не было ресурсов, чтобы убить её. Не путай с боязнью. Моя психика действует оптимально в ситуации недостатка ресурсов. Я не был сильным. Я просто продолжал быть. Почему тебе всё равно, что я до сих пор стою здесь, а не лежу мертвый вместе с трупом матери? Потому что я выбрал оптимальный исход. Да, больной. Поступок больной, как эквивалент моей личности. Мне жаль собаку... Но это просто ресурсная цепочка. Я знаю всю мораль от а до я. Я каждый раз анализирую людей. Я знаю, что со стороны выгляжу как сломанный механизм. А Ты считаешь себя механиком, не замечая собственных шестерёнок в мозгу. Я не робот, чтобы просто следовать заданной инструкции. Психиатр вдруг перестал быть напряженным. Он расслабил плечи, и с его лица исчезло выражение атаки. Теперь он смотрел на Даню с чем-то похожим на усталую, но искреннюю профессиональную скуку. — «Оптимальный исход», — повторил он тихо, словно взвешивая это словосочетание. — Знаешь, в чем проблема твоей операционной системы, Даня? Она глючит. Он поднял руку, прерывая возможные возражения. — Ты называешь убийство живого существа «оптимальным распределением ресурсов». Но давай посмотрим правде в глаза. Это не оптимизация. Это костыль. Психиатр встал и начал медленно ходить по кабинету, заложив руки за спину. — Ты не решил проблему с матерью. Ты не решил проблему со своей агрессией. Ты просто перенаправил поток дерьма в другую трубу. И эта труба — собака — лопнула. Это не «эффективность». Это аварийный сброс давления. Твоя «система» не справилась с нагрузкой и просто стравила пар, убив кого-то слабее. Это не победа разума, Даня. Это признак того, что твой котел вот-вот взорвется. Он остановился напротив парня, глядя на него сверху вниз. — И ты прокололся. Только что. Ты сказал: «Мне жаль собаку». Врач улыбнулся, но улыбка была острой, как бритва. — Если собака — это просто «ресурсная цепочка», то почему тебе её жаль? Мы не жалеем сгоревший бензин. Мы не плачем над использованной туалетной бумагой. Это ресурсы. Если ты чувствуешь жалость — значит, твоя теория о «холодном биороботе» трещит по швам. Он наклонился к самому лицу Дани. — Ты говоришь: «Я не робот, чтобы следовать инструкции». Но последние пять минут ты только и делаешь, что описываешь себя как машину. «Недостаток ресурсов», «оптимальность», «механизм». Ты так отчаянно хочешь быть механизмом, правда? Потому что механизму не больно. Механизм не плачет по ночам. Механизм просто работает. Психиатр вернулся в кресло, но сел теперь иначе — на край, максимально сокращая дистанцию. — Ты пытаешься убить в себе человека, Даня. Ты пытаешься превратить себя в калькулятор, которому «все равно». Но эта фраза — «мне жаль» — она тебя выдала. В тебе сидит не только холодный убийца и философ. В тебе сидит обычный пацан, который только что убил друга, и ему от этого херово. Голос врача стал тише, жесткость ушла, уступив место пугающей проницательности. — Ты не выбрал «оптимальный исход». Ты выбрал самый легкий. Убить собаку проще, чем уйти из дома. Проще, чем выстроить границы с матерью. Проще, чем признать, что тебе нужна помощь. Ты пошел по пути наименьшего сопротивления. Как вода. Или как трус. Он посмотрел Дане прямо в глаза, пробивая защиту. — Ты говоришь, я механик? Пусть так. Но ты пришел ко мне, потому что ты сломан. И ты знаешь это. Иначе ты бы сейчас рисовал в своем воображаемом санатории, а не сидел здесь, пытаясь доказать мне, что убийство — это «нормально». — Скажи, — он сделал паузу. — Если в следующий раз «ресурсов» снова не хватит... Кто станет следующей «собакой»? Одноклассник? Случайный прохожий? Или ты сам? — А ты... Ты как думаешь. Ты же... Видишь меня насквозь. Как ты думаешь. — Я думаю, что следующей «собакой» станешь ты сам, — тихо ответил он. — Твоя система не ищет внешних врагов, она ищет уничтожения. Ты убил собаку, чтобы не убить мать. Но мать никуда не делась. Напряжение растет. Убивать людей сложно и опасно. Поэтому в следующий раз, когда «ресурсов не хватит», твоя логика подскажет тебе самый простой выход: уничтожить носителя боли. Себя. Ты не маньяк, Даня. Ты — камикадзе, который просто еще не нашел свою цель. У Дани случился регресс. Он сел, на пол, обхватив колени. — хочу сладкого. Психиатр замер. Мгновенно. Как только Даня опустился на пол, вся жесткость, вся напускная агрессия и холодность врача исчезли, будто кто-то щелкнул выключателем. Он больше не был ни «механиком», ни обвинителем. Он увидел то, чего добивался — защитная оболочка треснула, «великий создатель» и «холодный философ» исчезли. Остался только ребенок. Испуганный, перегруженный и просящий о самом простом утешении. Врач медленно выдохнул, снимая напряжение с плеч. Он не стал ничего комментировать. Не стал говорить: «Ага, я же говорил». Любое лишнее слово сейчас могло снова запустить защитные механизмы. Он молча развернулся к своему столу, выдвинул нижний ящик. Там, среди бумаг и блистеров с таблетками, лежала плитка темного шоколада — дежурная, на случай гипогликемии или таких вот моментов. Врач отломил пару долек. Он не остался сидеть в кресле, возвышаясь над пациентом. Он обошел стол и подошел к Дане. Медленно, чтобы не испугать резким движением, психиатр опустился на корточки рядом с ним. Теперь их глаза были почти на одном уровне. Он не пытался коснуться Дани, не лез с поддержкой. Он просто протянул руку, на ладони которой лежал шоколад. — Держи, — тихо, совершенно будничным тоном сказал он. В голосе не было ни капли издевки, только спокойная констатация. — Глюкоза сейчас нужна. Мозг потратил слишком много энергии на войну. Он чуть подтолкнул ладонь ближе, не требуя взгляда в ответ. — Это горький. Но другого нет. Бери. Врач остался сидеть на корточках, перестав быть угрозой. Он просто ждал, пока Даня примет этот маленький, но самый честный за весь сеанс жест. Даня наклонился к его уху: — Я соврал о убийстве. Я хочу внимания. И... Это интересно. "Быть хорошим мальчиком" и одновременно "быть психопатом". Мне нравится эта двойственная запутанность. Психиатр не отшатнулся, хотя горячее дыхание подростка у самого уха и это интимное, нарушающее границы шептание должны были вызвать рефлекторное отторжение. Он даже не моргнул. Вместо того чтобы возмутиться или удивиться, он медленно, очень плавно повернул голову так, чтобы их лица оказались друг напротив друга. Теперь он смотрел на Даню в упор — с расстояния десяти сантиметров. В его глазах не было ни облегчения («Слава богу, собака жива»), ни злости («Ах ты маленький лжец»). В них была абсолютная, пугающая ясность. — Двойственная запутанность, — повторил он тихо, пробуя слова на вкус. — Шредингеровский психопат. И убийца, и невинная овечка одновременно, пока коробку не открыли. Он всё так же держал шоколад на вытянутой руке. — Ешь, — спокойно скомандовал он. — Глюкоза нужна даже лжецам. Особенно тем, кто тратит столько сил на создание мифов. Психиатр медленно поднялся с корточек, возвращая себе вертикальное положение и доминантную позицию, но теперь в ней не было давления. Он посмотрел на Даню сверху вниз, но уже без осуждения. — Знаешь, что я сейчас услышал на самом деле? — спросил он, отряхивая брюки, хотя они были чистыми. — Не то, что собаки не было. А то, что ты настолько не веришь в собственную ценность, что тебе пришлось придумать убийство, чтобы я воспринял тебя всерьез. Он отошел к окну, упершись в него плечом и скрестив руки на груди. — Ты сказал: «Я хочу внимания». Это самая честная фраза за весь сеанс. Ты думаешь, что «просто Даня» — это скучно. Что обычный подросток с депрессией не заслуживает моего интереса. Поэтому ты надел костюм монстра. Врач чуть склонил голову набок, разглядывая сидящего на полу парня. — Это не психопатия, Даня. И не «двойственность». Это истероидная демонстративность. Тебе нужно шоу. Тебе нужно, чтобы зритель ахнул. Ты готов приписать себе преступление, лишь бы не быть «серостью». Он усмехнулся — на этот раз почти с грустью. — Но фокус в том, что настоящие психопаты скрывают свои преступления. Они хотят выглядеть нормальными, чтобы продолжать делать зло. А ты кричишь о зле, которого не совершал (или совершил, но испугался), чтобы выглядеть особенным. Психиатр кивнул на плитку шоколада в руках Дани. — Так собака жива? Или ты сейчас врешь о том, что врал, чтобы проверить, поверю ли я в твою «хорошесть», после того как поверил в твою «плохость»? Ты ведь просто дергаешь за ниточки, проверяя, где порвется. — Мне всё равно, убил ты её или нет, — вдруг жестко отрезал он. — Меня волнует то, что в твоей голове убийство — это единственный способ коммуникации с миром. Даже выдуманное. Ты торгуешь шоком, потому что у тебя нет другого товара. — Вставай с пола. Хватит играть в театр одного актера. Шоколад настоящий. Я настоящий. Твоя проблема — тоже настоящая. А вот твои маски мне наскучили. Какая следующая? — Мне нравилось, как ты споришь со мной. — Даня подошёл, резко уткнувшись в его шею. Улыбнувшись. — Неужели теперь тебе скучно? Психиатр медленно, почти торжественно кивнул. Он не стал отрицать. Он принял это обвинение с пугающим спокойствием. — Почти угадал, — тихо произнес он. — Только ты путаешь объект. Он перевел взгляд на трясущиеся руки Дани, а затем — прямо ему в глаза. — Я убиваю не тебя. Я убиваю твою опухоль. Врач заговорил четко, ритмично, словно вбивал гвозди: — Твоя «системная личность», твой «Бог», твой «цинизм» — это всё паразиты. Они вросли в твою психику так глубоко, что ты перестал различать, где ты, а где болезнь. Они убедили тебя, что они — это твоя кожа. Психиатр сделал резкое движение рукой, имитирующее разрез скальпелем. — И теперь, когда я отдираю эту корку, тебе кажется, что я сдираю с тебя кожу заживо. Тебе больно. Тебе страшно. Ты кричишь, что я тебя убиваю. Он подался вперед, и его голос стал жестким, бескомпромиссным: — Но это ложь. Паразит кричит твоим голосом, чтобы я остановился. Болезнь защищается. Она не хочет умирать. Она хочет, чтобы ты продолжал убивать собак и ненавидеть мир, потому что этим она питается. Врач указал на Даню, который стоял и дрожал. — Посмотри на себя. То, что сейчас трясется, то, что чувствует боль, то, что просило тепла минуту назад — это ты. Настоящий. Живой. И я не трогаю эту часть. Я пытаюсь освободить её из-под бетонной плиты твоего бреда. Он откинулся на спинку стула. — Это не убийство, Даня. Это операция. Без наркоза. Потому что ты сам отказался от «обезболивающего» в виде простой человеческой честности. — Сейчас умирает твой внутренний монстр. И он будет биться в конвульсиях, он будет орать матом, он будет умолять меня уйти. Но я — хирург. И я не остановлю операцию на середине только потому, что пациент испугался вида крови. Врач посмотрел на него с тяжелым, но надежным спокойствием. — Потерпи. Сейчас самый пик. Когда «монстр» сдохнет, останется просто мальчик. И поверь мне, этому мальчику будет гораздо легче дышать. — Ты позволишь мне закончить? Или будешь защищать свою опухоль до последнего? Это произошло в доли секунды. Вспышка слепой, отчаянной ярости. Даня бросился через разделявшее их пространство, метя руками в горло, в лицо — куда угодно, лишь бы уничтожить этот спокойный голос, который препарировал его заживо. Но психиатр ждал этого. Он не был теоретиком, просиживающим штаны на лекциях. Он работал в «острых» отделениях. Он знал язык тела агрессии лучше, чем Даня знал свои философские концепции. В тот момент, когда Даня сорвался с места, врач резко встал, отбрасывая ногой мешающий стул. Он не ударил в ответ. Он сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию до минимума, лишая Даню инерции для удара. Глухой звук столкновения тел. Скрежет ножек стула по паркету. Руки Дани не достигли цели. Врач перехватил его запястья — жестко, профессионально, почти до хруста. Используя инерцию самого подростка, он резко развернул его и впечатал спиной в массивную столешницу того самого директорского стола, за которым Даня сидел минуту назад. — Тихо! — этот приказ прозвучал не как крик, а как удар хлыста. Даня дернулся, пытаясь вырваться, пытаясь ударить ногой, укусить, сделать хоть что-то. Он хрипел, из горла вырывались бессвязные звуки ненависти. Но врач навалился на него всем весом, прижимая бедрами к столу, а руками намертво зафиксировав запястья Дани на лакированной поверхности. Это не была драка. Это было усмирение. Врач держал его крепко, не давая пошевелиться. Их лица снова были рядом, но теперь ситуация изменилась зеркально. Даня был распластан, обездвижен, пойман. Психиатр тяжело дышал, но его голос оставался ледяным и контролируемым. — Ну вот и всё, — произнес он прямо в лицо бьющемуся в истерике парню. — Вот твой монстр. Вот твоя смертельная угроза. Он чуть усилил нажим на запястья, когда Даня снова дернулся. — Ты хотел меня убить? Ты хотел меня уничтожить? Ну же! Давай! Врач смотрел в расширенные от адреналина и ужаса зрачки Дани. — Ты видишь? Я жив. Я стою здесь. Я держу твои руки. Твоя ярость не превратила меня в пепел. Твой "Бог" не испепелил меня молнией. Он наклонился ниже, почти касаясь лбом лба Дани. — Ты просто напуганный мальчишка, который машет кулаками, потому что у него забрали игрушку. Ты слаб, Даня. Твоя болезнь слаба. Она может только пугать. Но когда встречает реальную силу — она сдувается. Врач не отпускал его. Он держал, пока Даня не начал выдыхаться. Пока рывки не стали слабее. Пока ярость не начала сменяться бессилием физическим. — Дыши, — скомандовал он жестко. — Я сказал: дыши. Я не отпущу тебя, пока ты не перестанешь дергаться. Я буду держать тебя столько, сколько нужно. Хоть вечность. — Ты в безопасности. Твой монстр проиграл. Я победил его. Ты слышишь меня? Я. Держу. Тебя. — Я лягу! Я лягу в больницу,... Если ты... Если у меня будет там ноут. Психиатр не отпустил его сразу. Услышав про ноут, он замер, прислушиваясь к телу пациента. Мышцы под его руками обмякли, бешеное сопротивление ушло, сменившись дрожью истощения. Только убедившись, что новый взрыв ярости не последует, врач медленно, очень осторожно разжал хватку на запястьях Дани. Но не отошел. Он оставался вплотную, контролируя ситуацию, пока Даня, лишившись опоры, медленно сползал по столу вниз. Врач выпрямился, поправляя сбившуюся рубашку. Его грудь тяжело вздымалась — борьба, пусть и короткая, потребовала сил. Он провел рукой по волосам, возвращая себе внешний вид человека, контролирующего всё. — Торгуешься, — выдохнул он. В голосе не было осуждения, скорее — усталое одобрение. — Это хороший знак. Живые торгуются. Мертвые и безумные — нет. Он подошел к кулеру, налил еще один стакан воды и вернулся к Дане, который теперь выглядел не как «Создатель», а как побитый, уставший подросток. — В остром отделении, куда ты поедешь сначала — никаких ноутбуков, — жестко, без обмана отрезал он. — Там запрещены шнуры, стёкла и выход в сеть. Там детокс. Для мозга. Врач протянул Дане стакан. — Но если ты будешь вести себя так, как сейчас — адекватный торг, отсутствие агрессии, прием лекарств... — он сделал паузу, глядя Дане в глаза. — Я переведу тебя в отделение неврозов или реабилитации быстрее, чем положено по протоколу. А там разрешены гаджеты. В определенные часы. Психиатр присел на край стола, рядом с Даней, но уже не удерживая его силой. — Я лично прослежу, чтобы тебе разрешили рисовать. Карандаши (мягкие) и бумагу я тебе обеспечу с первого дня. Это я могу обещать. Ноутбук — это приз. Его надо заслужить стабильностью. Он посмотрел на Даню сверху вниз, но теперь в этом взгляде была просто усталость и... обещание. — Договорились? Ты ложишься, я курирую твое лечение и гарантирую безопасность. А ноутбук становится твоей целью номер один. Идет? — Нет. Я хочу сейчас. Сегодня. Психиатр даже не вздохнул. Он просто забрал стакан с водой из рук Дани и поставил его на стол, подальше от края. Этот жест был красноречивее слов: «Торг окончен». — Исключено, — отрезал он. Голос звучал сухо, как приговор судьи. — Ни сегодня. Ни завтра. Он наклонился к Дане, уперевшись руками в колени, и заговорил жестким, техническим языком, лишенным всякой романтики: — Ты только что пытался меня задушить. У тебя неконтролируемые вспышки агрессии. Ты думаешь, я дам тебе в руки предмет, у которого есть полутораметровый прочный шнур и стеклянный экран? Врач начал загибать пальцы перед лицом Дани: — Шнур — это удавка. Для тебя или соседа. Разбитый экран — это режущие осколки. Чтобы вскрыть вены или полоснуть кого-то по горлу. Аккумулятор — это горючий элемент. Он выпрямился, глядя на Даню сверху вниз. — В остром отделении, куда ты поедешь, лежат люди, которые слышат голоса, приказывающие им убивать. Если ты достанешь там дорогой ноутбук, его либо разобьют об твою голову, либо ты сам используешь его как оружие при следующем приступе. Психиатр покачал головой. — Я не дам тебе средство самоубийства в первый же день. Я не идиот, Даня. И я не собираюсь потом писать объяснительные прокурору, почему мой пациент повесился на зарядке от «Макбука». Он посмотрел на часы, затем на дверь. — Условия меняются. Прямо сейчас. Врач говорил быстро, не давая вставить слово: — Вариант А: Ты подписываешь согласие. Я кладу тебя в палату. Я даю тебе бумагу, карандаши (без ножей для заточки) и книги. Ноутбук ты получаешь только после того, как консилиум решит, что ты перестал быть опасен. Это недели две минимум. — Вариант Б: Ты продолжаешь требовать невозможного. Я вызываю бригаду психиатрической скорой помощи и полицию. Тебя фиксируют. Тебя везут принудительно. Ты попадаешь в надзорную палату без права вообще на личные вещи. Даже без трусов — выдадут казенное белье, чтобы ты на резинке не удавился. И лежать ты там будешь долго. Психиатр протянул руку к телефону на столе. — Выбирай. У тебя ровно одна минута, пока я набираю номер. Ручка для подписи или санитары с вязками? — Но тогда ты покупаешь мне печенье. Минимум на 2 недели. Рука психиатра, занесенная над телефонным аппаратом, замерла. Он не стал набирать номер. Несколько долгих секунд он смотрел на Даню — на его сбитое дыхание, на позу побежденного, на этот детский, почти абсурдный ультиматум. Медленно, очень медленно врач опустил трубку на рычаг. Щелчок пластика о пластик прозвучал как выстрел стартового пистолета для новой жизни. — Печенье, — повторил он ровным голосом, словно проверяя слово на прочность. Уголок его губ дрогнул. Впервые за этот безумный час в его глазах появилось что-то человеческое. Не жалость, не торжество, а простая, усталая мужская солидарность. — Сделка принята, — произнес он, убирая руку с телефона. — Это я могу устроить. Еда в передачах разрешена, если она в заводской упаковке. Он полез в ящик стола, достал бланк добровольного согласия на госпитализацию и ручку. Положил их перед Даней. — Я буду приносить тебе по две пачки раз в три дня. Чаще нельзя — там режим, и от лишнего сахара ты будешь хуже спать. — Он говорил это деловито, как будто обсуждал дозировку лекарства. Врач придвинул ручку ближе к пальцам Дани. — Какое? — спросил он, глядя парню в глаза. — Овсяное? «Юбилейное»? Или с шоколадной крошкой? Он ждал. Рука Дани была в сантиметре от ручки. Это был последний рубеж. — Выбирай вкус, подписывай, и я звоню в приемное отделение, чтобы тебе готовили койку. Без полиции. Без вязок. Как человек. — Палату на 2 человека. А ещё, после 2 недель, доступ к интернету. Психиатр взял ручку, которую Даня так и не взял, и быстро, размашисто черканул что-то на полях бланка. — Двухместная палата в остром отделении — это роскошь, — честно сказал он, не поднимая головы от бумаги. — Обычно там лежат по четверо или шестеро, чтобы персонал мог видеть всех сразу. Он поднял глаза на Даню. — Но я напишу рекомендацию: «Склонность к ажитации в больших группах». Это медицинское основание для маломестной палаты. Если будет свободная койка в "двушке" — она твоя. Если нет — полежишь пару дней в общей, пока место не освободится. Врать не буду: если мест нет, я их из воздуха не наколдую. Но я постараюсь. Врач постучал ручкой по столу, фиксируя второй пункт. — Интернет после двух недель. Договорились. Но с одной поправкой: доступ выдается, если за эти две недели ты не пытаешься задушить персонал, не режешь вены и пьешь таблетки. Он прищурился. — Если через 14 дней на консилиуме я вижу вменяемого человека, а не «Бога смерти», я лично подписываю разрешение на пользование смартфоном и ноутом в определенные часы. Психиатр вложил ручку в пальцы Дани. Настойчиво. Теперь уже без вариантов отступления. — Печенье — с шоколадной крошкой. Палата — по возможности тихая. Интернет — через две недели при хорошем поведении. Он выпрямился и посмотрел на Даню с серьезным, тяжелым ожиданием. — Это лучшее предложение на рынке, Даня. Подписывай. Здесь, здесь и здесь. И поедем лечить твою «пустоту», пока она тебя окончательно не сожрала. Даня усмехнулся. — Можешь... Кое-что ещё... Ты... Можешь обеспечить мне — Даня немного покраснел. — Не медсестру. Простого молодого парня. Без всяких там.. этих. Психиатр не стал смеяться над смущением Дани. Наоборот, он воспринял этот румянец как еще один хороший диагностический признак: аффект становится живым, маска «ледяного бога» спала окончательно. Он кивнул, делая пометку на полях. — Избегание женских фигур, — прокомментировал он тихо, не отрываясь от бумаги. — Логично. После истории с матерью любая женщина-медсестра с властью над тобой будет вызывать агрессию или страх. Это мы учтем. Врач поднял глаза. В них была деловая серьезность. — Персональную сиделку я тебе не найму, бюджет больницы не резиновый. Но... — он постучал ручкой по губам, размышляя. — У нас есть медбратья. Студенты-практиканты из меда. Молодые, простые, «без всяких там». Им нужны часы практики, тебе нужно отсутствие женского контроля. Он снова посмотрел на Даню, на этот раз с легкой, почти заговорщической усмешкой. — Я попрошу закрепить за твоей палатой Лёшу. Он интерн. Парень спокойный, в душу не лезет, играет в Доту, слушает примерно то же, что и ты. Будет следить, чтобы ты таблетки пил, и выводить на прогулки. Врач наклонился ближе, его лицо стало строгим. — И насчет «без всяких там». Даня, это психиатрическая клиника, а не сайт знакомств. Здесь камеры, протоколы и уголовная ответственность за любые неуставные отношения. Никто тебя пальцем не тронет в этом смысле. Лёша будет просто смотреть, чтобы ты не натворил глупостей. Как старший брат, которого у тебя не было. Он пододвинул бланк вплотную к руке Дани. — Медбрат вместо медсестры. Это выполнимо. Я напишу распоряжение старшей по смене. Психиатр положил ладонь на стол раскрытой вверх, приглашая к финалу сделки. — Ну? Печенье, палата, интернет за хорошее поведение и Лёша в качестве надзирателя. Пакет «VIP» для юного нигилиста сформирован. Подписывай, пока я не передумал и не отдал это место буйному алкоголику. Психиатр не стал его подгонять. Он прекрасно понимал, что происходит. Это была не нерешительность. Это было упоение властью. Даня тянул время не потому, что сомневался в сделке, а потому, что ему нравилось чувствовать: взрослый, умный врач сидит и покорно ждет, пока я соизволю пошевелить пальцем. Врач откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Он смотрел на эту минуту молчания с легкой, почти профессиональной усмешкой. Он ценил хорошую игру, даже если она затягивалась. — Наслаждаешься моментом, да? — наконец прервал он тишину, когда минута истекла. Голос был спокойным, с ноткой иронии. — Заставляешь весь мир замереть, пока Его Величество Даниил принимает решение. Он кивнул на ручку, которую Даня все еще не взял в руки, хотя и не отодвинул. — У тебя здоровая самооценка, Даня. Даже, я бы сказал, завидная. Сидеть перед закрытой дверью, имея в перспективе санитаров, и выдерживать мхатовскую паузу — это нужен характер. Врач наклонился вперед, меняя тон на чуть более заговорщический. — Но давай не будем переигрывать. Сцена хороша ровно до тех пор, пока зритель не начал зевать. Я — твой зритель. И я уже оценил твою важность. Он постучал указательным пальцем по столу рядом с бланком. Тук-тук. Как звук уходящего времени. — Ставь автограф. Впиши себя в историю моей практики как пациент, который выторговал себе лучшие условия за пять минут. Считай, что это не медицинский документ, а твой первый контракт с реальностью. — Ну же. Росчерк пера. И идем знакомиться с Лёшей. Или ты ждешь, пока я подам тебе ручку на бархатной подушке? — Ладно. — устало вздохнул Даня. Он подписал. Просто "на отстань"Психиатр не стал ждать, пока чернила высохнут. Он ловким, профессиональным движением вытянул листок из-под руки Дани, словно боялся, что тот в последнюю секунду передумает и съест документ. Он быстро пробежал глазами по кривой, небрежной подписи. — Принято, — коротко кивнул он, убирая бланк в папку. Щелчок замка папки прозвучал как финал переговоров. — Почерк, конечно, как у курицы лапой, но для истории болезни сойдет. Врач встал со своего неудобного стула, потянулся, разминая спину, и посмотрел на Даню, все еще сидящего в его кресле. — Ну всё, — он хлопнул в ладоши, разрушая вязкую атмосферу кабинета. — Аудиенция окончена, Ваше Величество. Освобождайте трон. Карета подана. Он подошел к двери кабинета, достал ключ, о котором они спорили полчаса назад, и повернул его в замке. Два оборота. Щелк-щелк. Дверь открылась, впуская в тихий кабинет звуки большого отделения: где-то вдалеке шаркали тапочки, звякнула каталка, бубнил телевизор. Запахло хлоркой и вареной капустой. Реальность ударила в нос. Психиатр встал в проходе, придерживая дверь плечом и пропуская Даню вперед. — Идем. Я иду рядом. Никто тебя не тронет. Он достал из кармана телефон и, пока они выходили в коридор, быстро набрал номер, громко, чтобы Даня слышал, проговорил: — Пост? Это [Фамилия врача]. Я веду поступление. Пятая палата свободна? Отлично. Готовьте койку у окна. И найдите мне интерна Алексея. Да, прямо сейчас. Скажите, у меня для него персональное поручение. Врач убрал телефон и слегка, почти невесомо, коснулся спины Дани, направляя его по длинному коридору. — Слышал? Пятая палата. У окна. Лёшу уже ищут. Я держу слово, Даня. Они шли по коридору. Мимо проходили санитары, какие-то люди в пижамах брели навстречу. Психиатр шел уверенно, закрывая Даню своим корпусом от любопытных взглядов. — Ну, готов увидеть свои апартаменты? — спросил он уже на ходу, чуть тише. — Лобстеров там нет, но зато вид на старый парк. Почти как в твоем сне, только решетки на окнах настоящие. Они подошли к дверям палаты №5. Психиатр остановился, взялся за ручку, но не открыл сразу. Он повернулся к Дане. — Последний инструктаж, — сказал он, понизив голос. — Сейчас ты войдешь. Там будет Лёша. Не пугай парня своими теориями о «мясе» с порога, ладно? Он студент, он хороший человек, но он здесь работает, а не разгадывает ребусы. Будь с ним... проще. Он открыл дверь. Палата была небольшой, но светлой. Две кровати. Одна пустая, аккуратно заправленная казенным, но чистым бельем. У окна стоял стол и пара стульев. Решетка на окне была выкрашена в белый цвет и почти терялась на фоне тюля. У стола стоял парень лет 22-х. Высокий, в мятом медицинском костюме, с взлохмаченными волосами и очень добрым, немного растерянным лицом. Он явно только что прибежал с другого этажа. Увидев врача, он вытянулся. — Алексей, — представил его психиатр. — Это Даниил. Твой подопечный. Врач повернулся к Дане. — А это Лёша. Тот самый «простой парень». Он покажет тебе, где туалет, душ, и поможет разобрать вещи, если они будут. Лёша улыбнулся — открыто, без тени страха или брезгливости. — Привет, — сказал он просто. — Рад знакомству. Мне сказали, ты любишь печенье? Я тут пока бежал, перехватил пару пачек "Юбилейного" в ординаторской, на всякий случай. Будешь? Психиатр посмотрел на Даню, приподняв бровь. Мол: "Ну? Твой выход. Лобстеров нет, но сервис старается". Даня не сдвинулся с места сразу. Он стоял на пороге, как капризный принц, которого привели в сельскую гостиницу. Его взгляд — цепкий, оценивающий — скользнул по Лёше. Он просканировал интерна так, как сканируют товар на полке. Сверху вниз. Взъерошенные волосы (минус за неаккуратность, плюс за естественность). Мятый костюм (минус за эстетику, плюс за отсутствие "белого халата" и врачебного пафоса). Открытое лицо (огромный плюс, потому что на нем не было страха). И, наконец, руки с пачками печенья. Это было... неожиданно точно. Врач не соврал. Лёша действительно был похож на большого, доброго ретривера, который принес тапочки, только вместо тапочек было «Юбилейное». Даня шагнул внутрь. Он не протянул руку для рукопожатия, игнорируя социальный протокол, но подошел к Лёше почти вплотную, нарушая личное пространство — привычка проверять границы никуда не делась. — Традиционное, — констатировал Даня, глядя на пачку, а не в глаза Лёше. — С молочной глазурью было бы лучше. Но... сойдет. Он забрал печенье из рук интерна. Этот жест был похож на то, как принимают подношение. Затем он наконец поднял глаза на Лёшу. Снова тот самый легкий румянец, который он тут же попытался скрыть за высокомерной ухмылкой. — Ты выглядишь так, будто спал в этом костюме, — заметил он, проходя мимо интерна к кровати у окна и бросая пачки на тумбочку. — Надеюсь, ты не храпишь. Потому что я ценю тишину. Психиатр, наблюдавший эту сцену от дверей, едва заметно выдохнул. Агрессии не было. Была поза, была манерность, было типичное для Дани «фи», но не было желания убивать. Наоборот, врач — с его опытом — прекрасно видел, что «объект» Дане понравился. Даже слишком. — Лёша не храпит, — вступился врач, опираясь плечом на косяк. — Он работает. И иногда спит на ходу, потому что учится спасать таких умников, как ты. Психиатр постучал костяшками пальцев по открытой двери, привлекая внимание обоих. — Так. Знакомство состоялось. Контакт налажен, взятка в виде углеводов принята. Он посмотрел на Даню строго, но уже без прежнего давления. — Даня, располагайся. Лёша сейчас покажет тебе распорядок. Я зайду к тебе завтра утром перед обходом. Если что-то срочное — Лёша знает, как меня найти. Но я надеюсь, что срочного не будет. Врач перевел взгляд на интерна. — Алексей, глаз с него не спускать. Если начнет философствовать о смерти — зови санитаров. Если просто вредничает — терпи, это у него характер такой. — Всё, — он отлепился от косяка. — Дверь в коридор держать открытой. Спокойной ночи, «создатель». Попробуй сегодня просто поспать. Без сновидений. Врач кивнул им обоим и вышел, закрывая за собой невидимую главу этой битвы. В палате повисла тишина. Даня остался наедине с Лёшей, решеткой на окне и двумя пачками печенья. Лёша неловко переступил с ноги на ногу, почесал затылок, еще больше взлохмачивая волосы, и улыбнулся — обезоруживающе просто. — Ну... — протянул он. — Про костюм ты прав, я двое суток на ногах. Слушай, а ты правда собаку... того? Или доктор пугает? А то мне сказали, ты буйный, а ты вроде нормальный. Просто... — он подбирал слово, — ...стильный. Лёша указал на кровать. — Присядешь? Или помочь расстелить? — Это типо рофл, да? — говорил Даня. Он сразу надел маску. Далеко не философа. — "Стильный"... Знаешь, я не убивал. Просто перестарался с враньём. Ради внимания, которое не получал от мамки. Загребли сюда. Лёша выдохнул. Громко, со свистом, словно он задерживал дыхание всё это время. На его лице отразилось такое неподдельное облегчение, что Дане даже могло стать немного стыдно за свое враньё. Но только немного. Интерн опустил плечи, теряя остатки медицинской стойки. Он поверил. Сразу и безоговорочно. Для него это объяснение было понятным, логичным и, главное, человеческим. «Перестарался с враньем ради внимания» звучало куда лучше, чем «я убил собаку, чтобы проверить границы реальности». — Фух... — Лёша покачал головой и усмехнулся. — Ну ты даешь, чувак. Ты хоть понимаешь, что там на посту про тебя шепчут? Мне тебя описали как Ганнибала Лектера в юности. Я, честно говоря, шёл сюда и думал, где тут кнопка вызова охраны, если ты на меня кинешься. Он подошел к стулу, развернул его спинкой вперед и сел верхом, сложив руки на спинке. Поза максимально неформальная, дворовая. Никаких барьеров. — А насчет «стильного» — это не рофл, — Лёша пожал плечами, глядя на Даню с простым, добродушным интересом. — Просто у тебя взгляд такой... Тяжелый, но умный. Не пустой, как у многих здесь. И держишься ты так, будто это не палата, а твой личный кабинет. Это я и имел в виду. Он кивнул на пачку печенья. — А про мамку... Это жиза. Родители иногда вообще не выкупают, что у нас в голове. Чуть что не по их сценарию — сразу «тебе лечиться надо». Моя мать меня тоже чуть к психологу не упекла, когда я татуху набил. Лёша улыбнулся, и эта улыбка сделала его лицо совсем мальчишеским. — Короче, расслабься. Если ты не буйный и не маньяк, то мы сработаемся. Я тут не для того, чтобы тебя воспитывать. Просто приглядываю. Он кивнул на кровать. — Падай. Устал поди воевать с ним? Он мужик крутой, но мозг выносит профессионально, это да. Хочешь чаю? У меня пакетики есть, могу кипятка принести в кружке. Нелегально, конечно, но... — он подмигнул. — Мы же никому не скажем?