Маро

Это чаепитие выглядело сюрреалистично. В палате уже выключили основной свет, горела только тусклая лампа над раковиной и уличный фонарь за окном, отбрасывая тень решетки на пол. На тумбочке дымились два пластиковых стаканчика (стекло в остром отделении под запретом) с дешевым пакетированным чаем «Нури», от которого на стенках оставался коричневый налет. Даня сидел на кровати, скрестив ноги по-турецки, и методично уничтожал вторую пачку печенья. Он макал «Юбилейное» в горячий чай, держал ровно три секунды (идеальный тайминг, чтобы размокло, но не отвалилось) и отправлял в рот. Лёша сидел напротив на стуле, держа свой стаканчик двумя руками, и всё ещё ждал подвоха. Он был готов услышать монолог о тщетности бытия, о том, что чай — это метафора забвения, или увидеть, как Даня начнет рисовать пентаграммы крошками. Но Даня молчал. Он просто жевал. — Слушай... — не выдержал Лёша, когда тишина стала совсем уж уютной. — А [Фамилия врача] говорил, ты... ну... сложный. Что у тебя своя философия. Что ты мир отрицаешь. Даня проглотил печенье, облизал палец и лениво посмотрел на интерна. — У него работа такая — усложнять, — буднично ответил он. — Ему платят за диагнозы, а не за то, что я просто голодный. Он вытер руки о штаны (еще один жест «простого парня») и кивнул на карман Лёшиного халата, где светился прямоугольник смартфона. — Дай телефон. Лёша поперхнулся чаем. — Э... Нет. Нельзя. Врач же сказал — две недели детокса. Если узнают, меня выгонят из меда, а тебя отправят в надзорку. — Я не в интернет, — закатил глаза Даня, протягивая руку. Настойчиво, но без агрессии. Как младший брат, выпрашивающий пульт от телека. — Мне дейлики собрать надо. И пару каток. У тебя же есть Бравл? У Лёши глаза полезли на лоб. — Бравл? — переспросил он, будто Даня попросил ядерный чемоданчик. — Ты... играешь в Бравл Старс? — А что, я должен играть на органе Баха? — фыркнул Даня. — Давай сюда. Я видел, у тебя заставка мелькнула. Не жмись. Я быстро. Доктор спит дома, никто не узнает. Лёша, всё еще пребывая в культурном шоке, медленно достал телефон. Это не укладывалось у него в голове: пять минут назад ему описывали этого парня как интеллектуального социопата, способного на убийство, а сейчас этот «социопат» просит телефон, чтобы собрать монетки в детской (ну, почти) игре. — Только звук выключи, — шепотом сказал Лёша, разблокируя экран и протягивая гаджет. — И если кто войдет — прячь под подушку сразу. Даня схватил телефон с профессиональной жадностью. Его пальцы замелькали по экрану с пугающей скоростью. Маска трагического героя слетела окончательно, уступив место азарту геймера. — О, у тебя Спайк есть, — одобрительно хмыкнул Даня, не отрываясь от экрана. — Но прокачка — дно. Кто так гаджеты расставляет? Ты вообще мету читаешь? — Я играю, когда есть время между парами и дежурствами, — оправдывался Лёша, наблюдая за пациентом. — Я не задрот. — Видно, — буркнул Даня. — Ладно, сейчас я тебе кубки подниму. Смотри и учись. Следующие десять минут Лёша наблюдал картину маслом: «Опасный пациент №5» яростно тыкал в экран, беззвучно шевеля губами. Судя по артикуляции, он материл тиммейтов. — Ну куда ты лезешь, Мортис недоделанный?! — зашипел Даня сквозь зубы, забыв о конспирации. — В кусты! В кусты иди, идиот! Ультуй! Да бля-я-я... — Тихо! — шикнул Лёша, дернувшись к двери. — Услышат же! Даня на секунду замер, потом выдохнул и снова уткнулся в экран. — Всё, затащил, — через минуту сказал он, победно откидываясь на подушку. — Плюс восемь кубков. И квест закрыл на дамаг. Он вернул телефон Лёше. Взгляд у Дани был чуть более живым, чем раньше. Адреналин от игры и сахара сделал свое дело. Лёша забрал телефон, глядя на экран со статистикой боя. MVP матча. — Ты на Эдгаре играешь? — спросил Лёша с усмешкой. — Ну конечно. Самый токсичный перс для одиночек. Кто бы сомневался. — Эдгар самодостаточен, — парировал Даня, допивая остывший чай. — Ему не нужны идиоты-напарники. Прыгнул, убил, ушел. Чистая эффективность. Лёша покачал головой, пряча телефон в карман. — Знаешь, Даня... — сказал он задумчиво. — Ты странный. Врач говорит, ты бездну видишь, а ты сидишь тут, жрешь печенье и бомбишь с рандомов в Бравле. Ты или гениальный актер, или... — Или я просто подросток, которого все задолбали, — закончил за него Даня, ложась на кровать и натягивая одеяло до подбородка. — Всё, Лёха. Гаси свет. Завтра рано вставать, твой [Фамилия врача] придет мозг выносить. Мне нужны силы. Лёша хмыкнул, встал и щелкнул выключателем у раковины. Палата погрузилась в полумрак. — Спокойной ночи, «Эдгар», — сказал он тихо. — Спокойной, нуб, — донеслось из-под одеяла. Лёша сел обратно на стул, прислушиваясь к ровному дыханию пациента. Ему стало гораздо спокойнее. С геймерами он умел обращаться куда лучше, чем с маньяками. Он даже не подозревал, что именно этого эффекта Даня и добивался. Лёша замер. Он смотрел в глаза Дане и видел там то, о чем предупреждал врач. Не подростка-геймера, не «стильного» парня, а холодную, расчетливую черноту. Интерн медленно убрал руку с кармана, где лежал телефон. Инстинктивно. — Ты меня шантажируешь? — спросил он тихо. Голос дрогнул, но Лёша не отступил. — Я к тебе по-человечески. Печенье ношу. В Бравл даю играть, рискуя вылететь из универа. А ты мне: «Дай интернет или я задушу соседа»? Лёша сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. В его взгляде появилась обида — простая, детская обида человека, чью доброту приняли за слабость. — Знаешь, что будет, если я сейчас пойду к [Фамилия врача]? — спросил он серьезно. — Тебя скрутят. Вколют галоперидол. И переведут в палату надзора, где нет дверей в туалете, а соседи не просто чавкают, а мажут дерьмом стены. Ты этого хочешь? Ради чего? Ради того, что Витя дышит? В этот момент с соседней койки раздался громкий, влажный всхрап. Витя во сне чмокнул губами и перевернулся, заскрипев панцирной сеткой. Даня дернулся, как от удара током. Лицо его исказилось гримасой физического отвращения. Он зажал уши руками, зажмурившись. — Заткни его... — прошипел он, сползая по стене на пол. Вся его «крутизна» слетела, осталась только оголенная сенсорная перегрузка. — Лёша, пожалуйста. У меня в голове звон от него. Таблетки делают меня ватным, я не могу поставить блок... Я слышу, как у него слюна течет. Это пытка. Лёша увидел это изменение. Агрессия сменилась паникой. Даня не просто капризничал — ему действительно было физически больно от присутствия постороннего биологического объекта. Интерн вздохнул. Злиться на больного человека было глупо. — Телефон с интернетом не дам, — твердо сказал Лёша, садясь на корточки перед Даней, но не слишком близко. — Но... Он полез в другой карман и достал спутанный комок проводов. Старые, проводные наушники. — У меня в телефоне есть скачанная музыка. Оффлайн. Твой любимый плейлист там вряд ли есть, там в основном Король и Шут и какой-то фонк, под который я ботаю анатомию. Лёша отсоединил наушники, воткнул штекер в свой телефон. — Я включу тебе музыку. Громко. Это заглушит Витю. Телефон останется у меня в кармане, я сяду вот тут, на стул, и буду сидеть, пока ты не вырубишься. Провод длинный, дотянется. Он протянул Дане один наушник. — Это единственная сделка, которую я могу предложить. Ты втыкаешь это в ухо, закрываешь глаза и представляешь, что ты в бункере. А я сижу и караулю, чтобы Витя к тебе не лез. Лёша посмотрел на него строго, насколько позволяло его доброе лицо. — Но если ты хоть пальцем тронешь Витю или попытаешься выхватить телефон — я жму кнопку вызова. И плевать мне на дружбу. Договорились? Даня открыл глаза. В них все еще плескалась темная муть лекарств и раздражения, но он посмотрел на протянутый наушник как на спасательный круг. — Фонк? — переспросил он с брезгливостью, но руку протянул. — У тебя ужасный вкус, Алексей. Он выхватил наушник и с силой, почти до боли, воткнул его в ухо. — Врубай. На максимум. Чтобы я даже своих мыслей не слышал. Лёша кивнул, нажал на плей, и в уши Дане ударили басы. Витя снова всхрапнул, но Даня этого уже не услышал. Он откинул голову на холодную стену, закрыл глаза и выдохнул. Лёша сел на стул между кроватями — живая стена между «элитой» и «биомассой». Он понимал, что это временное решение. Завтра утром придет врач, и игра в прятки закончится. Но эту ночь они переживут. Это открытие меняет оптику восприятия. И очень сильно. Для Лёши, простого парня из общаги меда, это звучит как какая-то дичь. Для него «Даня» — это, ну, Данила. Даниил. В крайнем случае — Данька. А тут... Даниэль Маро. Это звучит не как имя пациента психиатрической больницы №X, а как имя героя любовного романа в мягкой обложке или персонажа из аниме. Сцена в ординаторской на следующее утро, когда Лёша заполнял журнал наблюдения, могла выглядеть так: Лёша сидел за столом, вгрызаясь ручкой в графу «ФИО пациента». Он открыл паспорт, лежащий в папке, чтобы списать точные данные, и замер. Он моргнул. Протер глаза. Снова посмотрел. — Эм... [Имя Отчество врача], — позвал он неуверенно. — Тут в паспортном столе накосячили. Или у него паспорт поддельный. Психиатр, который в этот момент просматривал ночные отчеты, даже не поднял головы. — Что там? — Тут написано «Даниэль». Через «э». И фамилия... «Маро». Это что, псевдоним? Как у рэперов? Врач наконец оторвался от бумаг, снял очки и потер переносицу. — Нет, Алексей. Это не псевдоним. И не опечатка. Это — трагедия его нарциссизма, задокументированная в ЗАГСе. Врач откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Его мать — дама с претензией на богему. Она не могла родить простого мальчика. Она рожала Принца. Гения. «Даниэль Маро». Чувствуешь, как звучит? С таким именем нельзя просто ходить в школу и получать двойки по физкультуре. С таким именем ты обязан либо писать великие симфонии, либо... — он кивнул в сторону коридора, — ...сойти с ума от несоответствия реальности и ожиданий. Лёша снова посмотрел в паспорт. На фото был тот же Даня, только с длинными, уложенными волосами и взглядом, полным вселенской скорби. — Жесть... — выдохнул Лёша. — Даниэль Маро. Теперь понятно, почему он от Вити шарахается как от чумного. Витя и Даниэль Маро в одной комнате — это оксюморон. — Именно, — кивнул врач. — Для него это не просто дискомфорт. Это классовое падение. Он чувствует себя аристократом в ссылке. И, кстати, Алексей... Врач посмотрел на интерна строго. — Не вздумай ржать над этим при нем. Для него это имя — часть его «божественной сути». Если назовешь его «Данькой» в плохой момент — получишь истерику. Но если назовешь «Даниэлем»... можешь получить доступ к управлению. Возвращение в палату (через 10 минут): Лёша вошел в палату с новым знанием. Теперь он смотрел на сутулую фигуру на кровати иначе. Перед ним сидел не просто вредный подросток, а осколок чьей-то разбитой мечты о красивой жизни. Даня сидел в наушниках (тех самых, проводных), глядя в стену. Витя (сосед) отсутствовал — был на процедурах. Лёша подошел к кровати. Ему вдруг стало безумно жалко этого «Графа Дракулу» районного разлива. — Эй... — Лёша тронул его за плечо. Даня дернулся, выдернул наушник. Взгляд колючий. — Чего тебе? Наушники забрать пришел? Лёша усмехнулся, но как-то по-доброму, без подкола. — Нет. Просто хотел спросить... Тебе в столовой в ведомости как записываться? Как «Даня» или как «Даниэль»? Даня замер. Его глаза расширились на долю секунды. Он понял, что Лёша видел документы. Он ждал насмешки. Ждал, что сейчас начнется: «О, француз, ля-ля-ля, круассан». Он напрягся, готовясь язвить в ответ. Но Лёша просто стоял и ждал ответа. — Для персонала — Даниил, — буркнул он, отворачиваясь к стене и пряча внезапное смущение (потому что имя ему на самом деле нравилось, это была его гордость). — Чтобы не путали буквы. А для тебя... Он замолчал. — А для меня? — переспросил Лёша. — А для тебя — Эдгар, — съязвил Даня, возвращая маску на место. — Если не принес нормальной еды, то вали. Лёша хмыкнул. — Ладно, Даниэль. Учту. Он вышел, но заметил, как Даня едва уловимо выпрямил спину. Что это меняет? * Секрет Полишинеля: Теперь Лёша знает, что перед ним «мальчик-цветок», выращенный в оранжерее, а не уличный боец. Это объясняет беспомощность Дани в быту. * Новое прозвище: Лёша теперь иногда будет (беззлобно!) называть его «Ваше Величество» или «Мсье Маро», когда Даня будет слишком сильно выпендриваться. И Дане это будет нравиться, хотя он будет делать вид, что бесится. * Глубина одиночества: Имя «Даниэль Маро» — это печать одиночества. В обычной русской школе его наверняка дразнили. В больнице он белая ворона. Он изначально создан чужим. И Лёша — первый, кто принял эту странность спокойно. Лёша, по доброте душевной, решил подбодрить Даню, используя это «красивое» знание. Они сидели в палате. Витя (слава богу) был в столовой, доедал добавку. — Слушай, ну реально круто звучит, — сказал Лёша, листая журнал, который принес из дома. — «Даниэль Маро». Как у художника или актера. Тебе бы автографы раздавать, а не в палате киснуть. Серьезно, Дань, красивое имя. Мама у тебя, наверное, с фантазией... Реакция Дани была мгновенной и пугающей. Он сидел на кровати, рисуя в блокноте (том самом, который обещал врач). При словах о маме карандаш в его руке хрустнул и сломался пополам. Даня медленно поднял голову. В глазах была не скука, не высокомерие, а чистая, черная ненависть. — Заткнись, — прошептал он. Лёша опешил. — Эй, ты чего? Я же комплимент... — Это не комплимент! — Даня швырнул обломки карандаша в стену. — Это кличка! Понимаешь ты, идиот?! Это кличка породистой болонки! Он вскочил с кровати, его трясло. — «Даниэль»... — он выплюнул это имя, как гнилой фрукт. — Она назвала меня так, чтобы хвастаться подругам. «Ах, мой Даниэль играет на скрипке», «Ах, у моего Даниэля такой тонкий вкус». Ей плевать было, что меня в школе головой в унитаз макали за это «красивое имя»! Даня подошел к Лёше, глядя на него с отчаянием загнанного зверя. — Я не «Маро». Маро — это фантик. Я — просто... дефект. Ошибка кода. А она наклеила на эту ошибку красивую этикетку. Он схватил себя за больничную пижаму, оттягивая ворот. — Знаешь, чего я хочу? Я хочу быть «Лёшей». Или «Витей». Обычным. Серым. Чтобы от меня ничего не ждали. Чтобы я мог быть тупым, мог ошибаться, мог жрать эту чертову кашу и не чувствовать, что я предаю какое-то там «великое предназначение». Он выдохнул, силы покинули его так же внезапно, как и нахлынули. Даня осел обратно на кровать, закрыв лицо руками. — Никогда, — глухо сказал он через ладони. — Никогда не называй меня так полным именем. Если не хочешь, чтобы я тебя возненавидел. Для тебя я Даня. Просто Даня. Пожалуйста. В палате повисла тяжелая тишина. Лёша смотрел на сгорбленную фигуру парня и понимал, что только что заглянул в самую глубокую рану. — Понял, — тихо сказал Лёша. Очень серьезно. — Извини. Не знал. Он подошел, поднял с пола обломки карандаша и положил их на тумбочку. — Просто Даня. Заметано. Лёша сел на свой стул, достал телефон и молча запустил Бравл Старс, протягивая гаджет пациенту. Без слов. Потому что слова сейчас были лишними. В этот момент он дал Дане то, чего не дала мать: право быть просто пацаном, который хочет поиграть в игрушку, а не «Даниэлем Маро», который должен соответствовать. Это самая злая ирония его существования. Биология победила идеологию. Он может сколько угодно ненавидеть имя «Даниэль Маро», может рвать на себе рубаху и просить называть его «просто Даней», но он не может перестать быть им. Гены — это тюрьма, из которой не сбежать. * Италия (отец): Это не только фамилия. Это пластика. То, как он сидит на скрипучей больничной койке — с прямой спиной, закинув ногу на ногу, изящно, даже когда на нем застиранная пижама. Это темные глаза, которые умеют смотреть так, что человек напротив чувствует себя плебеем. Это взрывной темперамент, который прорывается сквозь ледяную корку депрессии. * Мать (эстетика): Это встроенный фильтр восприятия. Он физически не может не замечать уродства. Он не может написать «просто записку» — это будет эссе. Он не может нарисовать «палка-палка-огуречик» — это будет анатомический набросок. Сцена: 5-й день. Проклятие таланта. Палата погрузилась в полуденную дрему. Витя (сосед) чавкал яблоком, глядя в стену. Лёша сидел на стуле, листая конспекты по фармакологии. Даня рисовал. Врач сдержал слово — у него был альбом (самый простой, на пружине) и набор карандашей (мягких, графитовых, без заточки, чтобы не вскрылся). Даня хотел просто убить время. Он хотел нарисовать что-то злое, примитивное, грязное. «Каляку-маляку», чтобы плюнуть в лицо своему перфекционизму. Но рука его не слушалась. Рука, унаследовавшая моторику предков-художников или аристократов, сама выводила линии. Штриховка ложилась идеально. Тени падали правильно. Лёша, заметив, что шуршание карандаша стихло, поднял голову. — Чего рисуешь? — спросил он просто, без задней мысли. Даня с отвращением посмотрел на лист. Там был набросок Вити. Но это был не просто чавкающий сосед. Это был гротескный, мощный портрет. Витя выглядел как мифическое чудовище, пожирающее мир (яблоко). Жирные складки шеи, пустой взгляд, челюсть — всё было передано с пугающей, рембрандтовской точностью. Это было отвратительно и... гениально. Даня хотел вырвать лист и смять его. — Фигню, — буркнул он. Лёша встал и заглянул через плечо. Глаза интерна расширились. — Охренеть... — выдохнул он искренне. — Дань, это же... Ну, Витя, конечно, тот еще орк, но нарисовано — пушка. Прям как в музее. Ты учился где-то? Даня сжал карандаш так, что побелели костяшки. Этот комплимент был как пощечина. — Нет, — соврал он (или сказал полуправду, потому что талант был врожденным, а не школьным). — Само получается. — «Само»? — Лёша усмехнулся. — Я вот когда «само» рисую, у меня получается домик с трубой. А у тебя тут... Текстура кожи, свет... Ты реально художник, Маро. Талант не пропьешь, даже на галоперидоле. Даня резко захлопнул альбом. Звук удара бумаги о бумагу заставил Витю поперхнуться яблоком. — Это не талант! — рявкнул Даня, поворачиваясь к Лёше. В его глазах сверкнула та самая итальянская ярость. — Это... баг! Ошибка системы! Он вскочил, прошелся по палате — нервно, но с той самой врожденной грацией хищника. — Я хочу быть обычным, Лёша! Понимаешь? Обычным! Я хочу нарисовать кривой смайлик и поржать. А у меня выходит... это. Драма. Эстетика. Глубина. Он пнул ножку кровати. — Я даже страдаю красиво. Меня это бесит! Я хочу страдать уродливо, соплями по подушке, а выхожу, как гребаный Байрон в изгнании. Это всё она... — он не назвал мать, но Лёша понял. — Она запрограммировала меня. Даже мои гены против меня. Даня остановился у окна, упершись лбом в решетку. Солнце падало на его профиль — и Лёша, при всей своей простоте, не мог не заметить, насколько этот профиль был породистым. Прямой нос, четкая линия челюсти, густые ресницы. — «Даниэль Маро», — с горечью прошептал Даня своему отражению в стекле. — Даже звучит как название дорогих духов, от которых болит голова. Лёша помолчал, переваривая эту вспышку. — Знаешь, — осторожно сказал он. — Может, это и баг. Но если ты нарисуешь шарж на [Фамилия врача] в таком же стиле... Я тебе вторую порцию печенья принесу. Сразу. Даня замер. Повернул голову. В его темных глазах на секунду мелькнул огонек интереса, сменивший вселенскую скорбь. Сарказм был его единственным мостиком между «Великим Художником» и «Обычным Подростком». — В стиле Гойи? — уточнил он, приподняв бровь. — Где он пожирает своих пациентов? — Типа того, — улыбнулся Лёша. Даня фыркнул, но вернулся на кровать и открыл альбом. Аристократ в нем был оскорблен, но язвительный подросток был доволен. — Ладно. Но только ради печенья. Не ради искусства. Искусство мертво. И он начал рисовать, держа карандаш изящными, длинными пальцами пианиста, которых он так стеснялся. Это произошло на восьмой день. В тот самый опасный момент, когда рутина усыпляет бдительность. Даня был на физиотерапии — его увели на какой-то дурацкий электросон, который он называл «пыткой для мозгов». Лёша остался в палате один. Он решил сделать доброе дело: убрать бардак на тумбочке Дани, где в хаосе смешались фантики от печенья, пустые стаканчики и грифельная крошка. Альбом лежал под подушкой. Но Даня, собираясь в спешке, оставил уголок торчать наружу. Лёша потянул за него, просто чтобы переложить на стол. Альбом был тяжелым, на пружине. И, по закону подлости, он выскользнул из рук интерна и шлепнулся на пол, раскрывшись веером. Лёша нагнулся, чтобы поднять. И замер. Он ожидал увидеть того самого монструозного Витю. Или шаржи на врача. Или депрессивные черные дыры. Но с разворота на него смотрел... он сам. Лёша медленно сел на корточки прямо там, на полу. Это были не просто наброски. Это была одержимость. Десятки страниц были заполнены его лицом. Вот Лёша смеется (уголки глаз переданы с пугающей точностью). Вот Лёша спит на стуле, открыв рот (тут Даня позволил себе иронию, но линия подбородка была выведена с нежностью). Вот Лёша хмурится, глядя в телефон. Лёша перелистнул страницу и перестал дышать. На последних трех рисунках реализм уступал место чему-то другому. «Даниэль Маро» взял верх над реальностью. На бумаге Лёша был изображен в своем мятом медицинском костюме, но за его спиной раскрывались огромные, детально прорисованные крылья. Не белые и пушистые, как на открытках, а мощные, тяжелые, каждое перо выписано с маниакальным усердием. На одном рисунке «Ангел-Лёша» закрывал этими крыльями маленькую, сжавшуюся фигурку в углу (Даню). На другом — просто стоял в луче света (свет был передан одной только штриховкой, гениально). Это было красиво. Это было пугающе. И это было настолько интимно, что Лёша почувствовал, будто подглядывает в замочную скважину души. — Какого хрена... — прошептал Лёша, проводя пальцем по нарисованному крылу. Дверь палаты распахнулась. Даня стоял на пороге. Волосы мокрые после процедуры, полотенце на шее. Он увидел Лёшу, сидящего на полу. Увидел раскрытый альбом. Секунда тишины была оглушительной. Лицо Дани побледнело так стремительно, что стало сливаться со стеной. Маска «надменного гения» треснула и осыпалась. Остался испуганный мальчишка, чью тайну вскрыли консервным ножом. — Не трогай! — взвизгнул Даня. Голос сорвался на фальцет. Он бросился к Лёше, не думая о достоинстве, упал на колени и вырвал альбом из рук интерна, прижимая его к груди рисунками внутрь. — Ты не имел права! Это личное! Это... это черновики! — Даня тяжело дышал, его глаза бегали, он был в панике. — Это мусор! Я собирался их сжечь! Лёша все еще сидел на полу, глядя на Даню снизу вверх. Он был в шоке, но не от страха, а от осознания. — Даня... — тихо сказал он. — Это я? — Нет! — рявкнул Даня, отползая к кровати и судорожно пытаясь закрыть пружину, которая заела. — Это... собирательный образ! Архетип! Символизм! Ты просто натурщик, потому что больше рисовать некого! Не льсти себе! Он покраснел. Не тем легким румянцем, как при первой встрече, а густой, пунцовой краской стыда, залившей шею и уши. — Там анатомия кривая! — продолжал оправдываться он, тараторя слова как пулемет. — Пропорции нарушены! Крыло на третьем рисунке вообще не так крепится к лопатке, это биологический абсурд! Я запорол тени! Это убожество! Лёша медленно поднялся. Он отряхнул колени. Посмотрел на сжавшегося Даню, который защищал свои «несовершенные» шедевры так, будто это были коды запуска ракет. Лёша был простым парнем. Он не знал про «архетипы» и «композицию». Но он знал, что люди рисуют ангелов только с тех, кто их спасает. — Дань, — Лёша сделал шаг к нему. Осторожно, как к дикому зверю. — Заткнись на секунду про анатомию. Даня замолк, но смотрел исподлобья, готовый кусаться. — Это... офигенно, — честно сказал Лёша. — Я там красивый. Даже слишком. У меня нос на самом деле кривее. — Я исправил асимметрию ради золотого сечения, — буркнул Даня, всё еще прижимая альбом к себе. — Это просто геометрия. Ничего личного. — Ага. И крылья — это геометрия? — Лёша слабо улыбнулся. — Я там типа... Ангел? Даня фыркнул, пытаясь вернуть себе хоть каплю сарказма, но вышло жалко. — Это не ангел. Это... метафора гиперопеки. Ты нависаешь надо мной, как коршун. Это крылья хищника. Ты просто не разбираешься в искусстве. Лёша хмыкнул. Он подошел вплотную к кровати и сел рядом. Даня напрягся, но не отодвинулся. — Ладно, пусть будет коршун, — покладисто согласился Лёша. — Но нарисовано круто. Зря ты их прятал. Я бы хоть маме показал, какой я герой в твоих глазах. — Только попробуй! — Даня вцепился в альбом сильнее. — Никто это не увидит. Это брак. Я нарисую тебе шарж. Смешной. А это... это просто упражнение для рук. Лёша посмотрел на побелевшие пальцы Дани, сжимающие бумагу. Он понял главное: Даня не стеснялся рисунков. Даня боялся, что Лёша увидит чувства, вложенные в них. — Договорились, — мягко сказал Лёша. — Это просто упражнение. Я ничего не видел. Никаких крыльев. Никакого ангела. Просто мятый костюм и геометрия. Он потянулся и, набравшись наглости, взъерошил Дане волосы (которые и так были мокрыми и торчали). — Но спасибо, Мсье Маро. — Лёша подмигнул. — Мне еще никто крылья не пририсовывал. Даже если они "анатомически неверные". Даня дернул головой, сбрасывая руку, и отвернулся к стене. — Идиот, — пробурчал он. — Дай телефон. Мне надо кого-нибудь убить в Бравле, чтобы снять стресс от твоего невежества. Но Лёша заметил, как плечи Дани расслабились. Он не был отвергнут. Его «ангел» не посмеялся над ним. А альбом Даня той ночью спрятал не под подушку, а под матрас. На всякий случай. Но вырывать страницы не стал. Потому что, несмотря на «кривую анатомию», это было лучшее, что он создавал за последние годы. Дальше всё будет хорошо. 3 дня. На 4 Даня не выдержит, и сорвётся на Витю. А Лёша... Предаст его. Удержит. Три дня прошли как в тумане. В сладком, ватном тумане, сотканном из дешевого чая, звуков «Brawl Stars» и шуршания карандаша. Это была иллюзия нормальности. Лёша честно отрабатывал свою роль «Ангела-хранителя». Он приносил печенье. Он сидел на стуле, пока Даня засыпал, охраняя его сон от храпа Вити. Он даже (о чудо) научился не задавать глупых вопросов, когда Даня часами смотрел в одну точку. Даня расслабился. Он совершил фатальную ошибку для человека с его диагнозом: он поверил, что Лёша — его собственность. Что Лёша не персонал. Что Лёша — это продолжение его самого. День 4. Крах Всё началось с йогурта. Витя, добродушный, но абсолютно лишенный чувства границ гигант, ел йогурт. Громко. С причмокиванием. Он выскребал пластиковый стаканчик ложкой, и этот звук — скр-р-р, скр-р-р — ввинчивался в мозг Дани, как сверло стоматолога. Даня сидел на кровати, пытаясь рисовать. Наушники разрядились (Лёша ушел на пятиминутку и забрал телефон). Музыкальной стены не было. — Витя, — тихо сказал Даня. Рука с карандашом дрожала. — Перестань скрести. — А? — Витя обернулся. У него на губе осталась капля розового йогурта. — Да я доедаю, Дань. Вкусно же. Хочешь? У меня ещё клубничный есть. Витя встал. Он хотел сделать как лучше. Он хотел угостить «грустного соседа». Он подошел к кровати Дани, держа в руке этот проклятый стаканчик. — На, бери. Мамка передала. — Не подходи, — Даня вжался спиной в стену. Его зрачки расширились. Он видел не йогурт. Он видел биологическую угрозу. Слюни. Бактерии. Насилие вторжения. — Да чё ты ломаешься, — добродушно гундел Витя, протягивая руку, чтобы дружески похлопать Даню по плечу. Этот жест стал спусковым крючком. Грязная (в понимании Дани) рука коснулась его чистой пижамы. Мир взорвался красным. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ, ЖИВОТНОЕ! Даня не помнил, как он вскочил. Он не помнил, как карандаш — тот самый, мягкий, безопасный — превратился в заточку. Он просто ударил. Он метил Вите в лицо. В щёку. Острием грифеля. Витя взвизгнул, закрываясь рукой. Карандаш вспорол кожу на предплечье — неглубоко, царапина, но выступила кровь. — Ненавижу !— визжал Даня. Это был не его голос. Это был голос той самой материнской ярости, от которой он бежал. Дверь палаты распахнулась. Лёша влетел внутрь. Он увидел кровь на руке Вити. Увидел занесенную руку Дани. В этот момент Лёша перестал быть «другом», «Ангелом» и «Эдгаром из Бравла». Включился протокол. — Даня, НЕТ! Лёша не стал уговаривать. Он не стал предлагать печенье. Он прыгнул. Он перехватил руку Дани в воздухе. Рывок. Разворот. Жесткий, профессиональный захват. Лёша заломил ему руки за спину и прижал грудью к холодной стене, фиксируя своим весом. — Пусти! — заорал Даня, извиваясь. — Лёша, пусти! Это он! Он меня трогал! Но Лёша не отпускал. Наоборот, он усилил хватку, когда Даня попытался ударить его затылком. — Тихо! — крикнул Лёша ему в ухо. В голосе не было тепла. Был страх и жесткость санитара. — Стоять! Не дергайся, иначе свяжу! И тут Даня замер. Слова дошли до сознания. «Иначе свяжу». Даня перестал вырываться. Он скосил глаза и увидел не лицо друга. Он увидел человека в униформе, который держит его как преступника. Как собаку. Лёша — его Лёша, его Ангел с рисунка — сейчас делал больно. Лёша выбрал Витю. Лёша защищал «биомассу» от него, от Даниэля Маро. — Ты... — прохрипел Даня, уткнувшись щекой в шершавую краску стены. Слезы брызнули из глаз — не от боли, а от чудовищного осознания. — Ты предатель. Лёша тяжело дышал ему в затылок. Его сердце колотилось о спину Дани. — Дань, успокойся... — голос Лёши дрогнул, в нем прорезалась вина. — Я не могу тебя отпустить, пока ты кидаешься. Пожалуйста, не заставляй меня звать охрану. — Ты уже всё сделал, — мертво сказал Даня. — Ты меня тронул. Ты такой же, как они. Ты — персонал. Он обмяк в руках Лёши. Это было страшнее, чем истерика. Он превратился в куклу. — Убери руки, — прошептал он с ледяным презрением. — Мне противно. Лёша медленно разжал пальцы, отступая на шаг, но оставаясь наготове перехватить удар. Даня медленно повернулся. Он посмотрел на Лёшу. В этом взгляде умер Ангел. Там осталась только пустота, о которой говорил врач. И эта пустота была страшнее любой ярости. — Я ошибся в анатомии, — тихо сказал Даня, глядя сквозь Лёшу. — У тебя нет крыльев. У тебя только ошейник. Он подошел к своей кровати, взял альбом с рисунками Лёши. И медленно, глядя интерну прямо в глаза, разорвал лист с Ангелом пополам. Потом еще раз. И еще. Лёша стоял и молчал. Он понимал, что спас Витю. Но понимал и то, что только что своими руками уничтожил единственное живое, что было в Дане. Это мощнейшая точка невозврата. Сцена, которую ты описал, — это хрестоматийный пример реакции расщепления при ПРЛ. Даня мгновенно перекрасил мир из розового в черный. Полутонов больше нет. Вот продолжение. Теперь начинается настоящая больница. Игры закончились. Бумажный снег падал на линолеум. Клочки «Ангела» ложились к ногам Лёши, как мертвые перья. В палате повисла тишина, нарушаемая только скулежом Вити, который зажимал царапину на руке. Кровь капала на пол. Кап. Кап. Лёша стоял, опустив руки. Его трясло. Адреналин от схватки уходил, оставляя тошнотворную слабость. Он смотрел на разорванный рисунок, и ему казалось, что Даня разорвал не бумагу, а его самого. — Дань... — голос Лёши был сиплым. — Я не мог иначе. Ты бы сломал ему нос. — Выйди, — равнодушно сказал Даня. Он сел на кровать, скрестив ноги. Его лицо превратилось в маску фараона — застывшую, мертвую, высокомерную. — Вызови хозяина. Ты свою команду выполнил. «Фас» было, «фу» было. Жди сахарок. Лёша хотел что-то сказать. Он сделал шаг вперед, протягивая руку — жест отчаяния, попытка вернуть того Даню, который ел печенье. — Не надо, — сказал Лёша. — Не делай из меня врага. Я спасал тебя от уголовки, идиот! Даня даже не моргнул. Он молчал. Лёша не успел ответить. Дверь снова открылась. Но теперь в неё вошел не «ангел» и не друг. Вошел [Фамилия врача]. Он не бежал. Он шел быстро, но спокойно, как идет человек, который слышал этот сценарий тысячу раз. За его спиной маячили две плотные фигуры санитаров. Врач остановился на пороге. Он мгновенно оценил обстановку: кровь на полу, Витя, зажимающий руку, разорванный рисунок у ног Лёши и Даня, сидящий в позе лотоса с лицом мертвеца. Врач не стал кричать. Он просто перешагнул через клочок бумаги, на котором было нарисовано крыло. Его ботинок оставил на белом пере грязный след. — Алексей, — голос врача был сухим, как треск ломающейся ветки. — Выведи Виктора на перевязку. И пиши объяснительную. Лёша дернулся. — [Имя Отчество], это я недоглядел... Он не хотел, это... — Вон, — тихо, но так, что у Лёши перехватило дыхание, произнес врач. — Оба. Лёша бросил на Даню последний, полный боли взгляд. Но Даня смотрел в стену. Лёша подхватил хнычущего Витю под здоровый локоть и вытащил его в коридор. Дверь закрылась. Санитары остались внутри, встав у входа, как два шкафа. Врач подошел к кровати Дани. Он не сел. Он стоял, возвышаясь над ним. — Контракт расторгнут, — констатировал он. В его голосе не было злорадства. Только усталость. — Четыре дня. Ты не продержался и недели. — И что ты будешь делать? Поместишь меня в открытую палату, чтобы что? Чтобы я окончательно сошел с ума? Разве ты не понимаешь, что я куда адекватнее... Тебя самого. И всех в этом здании. Знаешь, почему? Потому что я честен. Я говорю то, что думаю. Меня насильно оставили здесь за ложь ради простого внимания. Не ради денег, не ради насилия. Ради внимания. А когда я наконец стал честен в своём отношении, ты пришел сюда, чтобы... Ты хочешь убить Даню, потому что он не удобный. Это не алкоголик, не наркоман и не шизофреник. Не тот дед с деменцией. Когда Даня замолчал, ожидая спора, врач сделал медленный вдох. — Ты закончил? — спросил он тихо. Он обошел кровать и пнул носком ботинка окровавленную салфетку, которую уронил Витя. — Ты называешь это честностью? — Врач указал на пятно крови на полу. — Это не честность, Даня. Это уголовная статья. «Умышленное причинение легкого вреда здоровью». Он подошел ближе, игнорируя напряжение санитаров. — Ты говоришь, что ты адекватнее всех здесь? Адекватный человек говорит словами: «Витя, прекрати, меня это бесит». Адекватный человек выходит из комнаты. Адекватный человек затыкает уши. Ты же схватил карандаш и ударил человека, который протягивал тебе еду. Врач наклонился к самому лицу Дани. Его голос стал жестким, как металл. — Не смей подменять понятия. Ты не «неудобный». Ты опасный. Ты напал на пациента, который слабее тебя интеллектом и добрее тебя душой. Ты воспользовался его беззащитностью, чтобы слить свою злость. Это поступок не «Принца», Даня. Это поступок уличной шпаны. — Не в моей ситуации. Я в психбольнице. Априори неадекватном месте. Я жил 3 дня со слабоумным дебилом, который приставал ко мне. И я не выдержал. Вам всё равно на индивидуальность. Это я понял. Я говорил прекратить. Он не понимает. Меня никто не понимает. Никогда. Я не принц, ты прав. Я знаю, что я никто. Но я помню то, что ненавижу. Мне извиниться за свою память или... За твою халатность. — проговорил Даня. ... Началось. — Ты, сам решил поместить человека с интеллектом 5 летнего ребенка именно ко мне. Почему не шизофреника? Он хотя бы сам с собой разговаривает. Он не пристаёт с йогуртом. Он также пуст и одинок. Но ты спровоцировал, чтобы потом гордо войти сюда, и сказать, что ты был прав. — Паранойя, — спокойно констатировал он, протирая линзы краем халата. — Классическая, махровая паранойя с бредом преследования. Он надел очки обратно и посмотрел на Даню так, словно видел сквозь него стену. — Ты считаешь, что я выстраиваю сложные схемы, подбираю соседей, трачу административный ресурс только ради того, чтобы... что? Доказать свою правоту 16-летнему мальчику? Врач усмехнулся. Холодно. — Даня, ты переоцениваешь свою значимость в моей жизни. Я поселил тебя с Витей не для провокации. А потому что Витя — единственный пациент в отделении, у которого нет агрессии. Он безопасен как плюшевый медведь. Я думал о твоей безопасности. Я думал: «Даня слаб, Даня напуган, ему нельзя к буйным, ему нельзя к уголовникам. Пусть посидит с добрым дурачком Витей, который мухи не обидит». Врач сделал шаг вперед, нависая над кроватью. — А ты... Ты превратил его доброту в повод для насилия. — Ты говоришь: «Я предупреждал». Кого? Человека с интеллектом пятилетнего ребенка? Ты, великий интеллектуал, требуешь от олигофрена понимания социальных границ? Это как бить собаку за то, что она не умеет читать стихи. Психиатр жестко рубанул рукой воздух. — Ты не «адекватнее», Даня. Ты просто хитрее. Твой интеллект — это не дар, это заточка. Ты используешь его, чтобы оправдывать свою жестокость. Витя — «дебил», но он предложил тебе еду. Это акт заботы. А ты — «гений», и ты воткнул в него карандаш. В сухом остатке: кто из вас человек, а кто — зверь? — Пусть паранойя. Ты говоришь так, будто у тебя нет обязанностей. ст. 293 УК РФ. Значит, нужно было быть таким же параноиком, доктор. И думать о пациентах как о отдельных личностях, а не как о номере палаты. — И раз уж мы заговорили юридическим языком... Ты несовершеннолетний, находящийся в остром психотическом состоянии. Ты только что совершил общественно опасное деяние. Я не могу судить тебя по уголовному кодексу, но я могу применить меры медицинского характера. Врач наклонился к самому лицу Дани, глядя ему в глаза. — Ты просил относиться к тебе как к личности? Получай. Личность несет ответственность. Витя не несет — у него справка об олигофрении. А ты — несешь. Ты гордишься своим интеллектом? Отлично. Значит, ты понимал, что делаешь. Ты понимал, что Витя не желает зла. И ты сознательно ударил его. Это не аффект, Даня. Это садизм, прикрытый снобизмом. — садисты бьют ради удовольствия. Я его тогда не получил. Я просто хотел тишины. И у меня не было выбора. Если бы это был расчет, я бы сделал иначе. Мне не нужна надзорка. Но я не думал в долгосрочной перспективе. Я вообще не думал. А это... Это была болезнь, которую ты спровоцировал. Ты хочешь уничтожить меня окончательно. Я тоже халатный. Потому что поверил тебе и впервые доверился. Теперь не доверяю не кому. Ты вылечил меня окончательно от любой человечности, спасибо, доктор. — Даня встал. — Мне. там. не. место. Лечите свою голову. Я выше того, чтобы страдать из-за человека с айкью 5 летнего ребенка. Он тоже был агрессивным. Я ответил тем же. Я бы всё равно сорвался, только на себе. А это было бы серьёзнее. Я не буду слушать псевдомораль о доброте тупых. Это ничтожный способ оправдать себя косвенно, доктор. Вы не имеете права. Я напишу заявление. — Даня поднял голову. — Я не убил бы его. Вмешательство Алексея было лишним. Я его ударил. Причём неглубоко. За это дают наказание в виде продления срока здесь. А не надзорку. Ты соврал мне. Ты хочешь убить меня. Просто потому, что однажды я соврал о собаке. — Даня схватился за голову, рассмеявшись. Для него это шутка. Абсурд. — Ты говоришь: «Я бы сорвался на себе». И ты считаешь, что это оправдание? — Психиатр наклонился к его уху. — Обществу плевать на твой внутренний мир, Даня. Обществу важно, чтобы ты не резал людей. Если ты режешь себя — мы тебя лечим. Если ты режешь других — мы тебя изолируем. Это не «псевдомораль». Это инстинкт выживания стаи, из которой ты себя только что исключили — Мне нужно было резать себя, тогда вы бы не так за мной наблюдали бы? Прекрасная блять мораль. Ты - сука. Уводи меня куда хочешь. Когда выйду... — Даня не договорил. — Я не убью тебя. Нет. Ты не заслуживаешь этого. Я расскажу о тебе. Если не убью себя до этого момента. — Даня улыбнулся. (Спойлер: он убьёт себя через час) Это тяжелый поворот, но логичный для динамики ПРЛ в фазе декомпенсации. Даня перешел черту, за которой слова больше не работают. Улыбка в конце — это улыбка человека, который принял окончательное решение. Это называется «суицидальное спокойствие». Вот как развивались события в этот последний час. Врач не отреагировал на угрозы. Он видел эту улыбку сотни раз. Это была не улыбка победителя, а оскал черепа. — В первую наблюдательную, — коротко бросил он санитарам, даже не глядя на Даню. — Полный досмотр. Фиксация, если будет сопротивление. Режим усиленного наблюдения. Врач развернулся и вышел. Он не стал слушать про «заявления» и «псевдомораль». Для него Даня перестал быть «интересным случаем» и стал «протоколом №1». Санитары подошли молча. Они не были жестокими, они были механическими. Один взял Даню за левый локоть, другой — за правый. — Идем, парень, — буднично сказал один из них. — Сам пойдешь или помочь? Даня не сопротивлялся. Он шел, улыбаясь. Ему было смешно. Ему было легко. Он наконец-то избавился от надежды. Надежда была тяжелой, она требовала рисовать ангелов и ждать печенья. Отчаяние было невесомым. Надзорная палата (The Hole) Его привели в конец коридора. Дверь здесь была тяжелее, без ручки изнутри, с маленьким круглым окошком. Внутри не было ничего. Ни тумбочки, ни стула, ни даже кровати в привычном понимании. Только привинченная к полу кушетка с прорезиненным матрасом и дырка в полу вместо унитаза. Стены были выложены грязно-зеленой плиткой. Здесь пахло хлоркой и застарелым человеческим страхом. — Раздевайся, — сказал санитар. — Что? — Даня все еще улыбался, но уголок рта дернулся. — Одежду снимай. Всю. Пижаму, трусы. Выдадим спецбелье. Это был последний удар по «Даниэлю Маро». Аристократов не раздевают при свете мигающей лампы два потных мужика. Даня снял пижаму. Он стоял голый, худой, дрожащий, но с гордо поднятой головой. Он пытался сохранить остатки достоинства, но здесь достоинство не котировалось. Ему бросили на кушетку короткую, грубую рубаху из плотной ткани без завязок и пуговиц. — Надевай. Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Даня остался один. Минута 15. Осознание Он сел на холодный матрас. Тишина здесь была другой. Не уютной, как в наушниках Лёши, а вакуумной. Она давила на уши. Даня посмотрел на свои руки. Те самые, которые рисовали, которые били Витю. — Мясо, — прошептал он. — Просто физиология. Он вспомнил лицо Лёши. То, как он смотрел на разорванный рисунок. Лёша не злился. Лёша скорбел. И это было хуже всего. Даня понял, что убил не Витю. Он убил единственный взгляд, в котором он был красивым. Внутри груди разрасталась черная дыра. Та самая Пустота. Раньше он затыкал её агрессией, рисунками, словами. Теперь затыкать было нечем. Минута 30. Поиск выхода Он встал и начал ходить по камере. Три шага вперед, три назад. Он искал способ. Окон нет (только стеклоблок под потолком). Мебели нет. Одежда — рвется с трудом, повеситься не на чем, крючков нет. Он ощупал стены. Гладкая плитка. Он попробовал разбить голову о стену. Ударил раз. Больно. Искры из глаз. Но инстинкт самосохранения сработал — тело затормозило перед ударом. Недостаточно сильно. Чтобы убить себя так, нужно быть в полном психозе, а он был в ясном, ледяном сознании. — Черт... — он сполз по стене. — Даже сдохнуть не дают нормально. Он посмотрел на дверь. В окошке мелькнуло лицо дежурной медсестры. Она посмотрела и ушла. Они наблюдают. Они не дадут. И тут он вспомнил слова врача. «Мясо не хочет умирать... Если ты режешь себя — мы тебя лечим». — Ты ошибаешься, доктор, — прошептал Даня. — Мясо покорно. А я — нет. Минута 45. Решение Он сел на кушетку, поджав ноги. У него не было ножа. Не было шнура. Не было таблеток. Но у него были зубы. В природе звери, попавшие в капкан, отгрызают себе лапу, чтобы уйти. Даня попал в капкан жизни. Он закатал грубый рукав рубахи. Посмотрел на левое запястье. Там, под тонкой бледной кожей, билась голубая жилка. Ритмично. Тук. Тук. Тук. Это было страшно. Тело кричало «НЕТ!». Даня закрыл глаза. Он представил себе тот самый санаторий из сна. Зелень. Тишину. Старика с деменцией, который улыбается солнцу. — Я иду в санаторий, — прошептал он. — Мама, я иду в санаторий. Он поднес запястье ко рту. Минута 58. Финал Врач заполнял карту поступления в ординаторской. — Алексей, — позвал он интерна, который сидел в углу, глядя в одну точку. — Иди домой. Ты сделал всё правильно. Лёша не ответил. В этот момент в коридоре завыла сирена. Это был не пожарный сигнал. Это был зуммер «Тревога в палате наблюдения». Врач сорвался с места быстрее, чем думал. Лёша побежал за ним. Они влетели в коридор. Дежурная медсестра уже открывала тяжелую дверь, её руки тряслись. Когда они ворвались внутрь, Даня лежал на боку. Вокруг было много крови. Слишком много для пустой комнаты. Он сделал это. Он прокусил лучевую артерию. Он рвал собственную плоть зубами с животной, нечеловеческой силой, преодолевая боль, преодолевая инстинкты, лишь бы доказать, что он — хозяин этого тела. Его лицо было бледным, почти прозрачным. Но на губах, испачканных красным, застыла та самая улыбка. Победная. — Даня! — Лёша упал на колени прямо в лужу крови, не думая о стерильности. Он пытался зажать рану, но плоть была вырвана куском. Врач оттолкнул его. — Жгут! Быстро! Адреналин! Каталку! Врач работал четко, как машина. Он накладывал жгут, он орал команды. Но Даня уже не слышал. Шум в ушах стих. Чавканье Вити исчезло. Голос матери замолчал. Перед глазами расплывалось пятно. Сначала оно было красным, потом стало белым. А потом он увидел Ангела. Ангел был в мятом костюме, и у него были кривые, неправильные крылья, нарисованные простым карандашом. — Привет, Эдгар, — подумал Даня, но губы уже не шевелились. — Я выиграл катку. Зрачки Даниэля Маро расширились и застыли, отражая скучный казенный потолок. Пустота наконец-то заполнилась тишиной. (Медицинская справка: Врач зафиксировал время смерти. Реанимационные мероприятия проводились 40 минут, но массивная кровопотеря и шок сделали свое дело. Даня доказал свою теорию. Он уничтожил "мясо", чтобы освободить "создателя". Но, как и говорил врач, мертвые гении не рисуют). Даня был прав.