Возвращение домой

Бонус Дверь в их спальню закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Но тишина, которая должна была воцариться, так и не наступила. Её заполнило напряжение — густое, пульсирующее, как живое существо. Хёнджин не отпускал его руку. Его пальцы сжали запястье Феликса с такой силой, что тому на мгновение показалось, будто кости треснут. — Ты сегодня перешёл все границы, — прошептал Хёнджин, и в его голосе не было ни гнева, ни упрёка. Была констатация факта. Опасного факта. — Вошёл без стука. Прервал меня. Упал на колени без приказа. Заставил посмотреть на тебя. И теперь… — Он шагнул вперёд, заставляя Феликса отступить к стене. — Теперь ты здесь. В моей спальне. С запахом моей спермы на губах и со слезами в глазах. Что ты хочешь, Феликс? Чего ты ждёшь? Феликс задрожал. Не от страха. От нахлынувшей правды. Его губы, опухшие и чувствительные, приоткрылись. — Я… я не знаю. Просто… не уходи. Не сейчас. — «Не уходи», — повторил Хёнджин, и его тёмные глаза сузились. — Это приказ? Просьба? Мольба? — Это… необходимость. Моя. Что-то дрогнуло в непроницаемой маске альфы. Он оторвался от стены и поволок Феликса за собой, не в спальню, а дальше, вглубь апартаментов, к матовой стеклянной двери ванной комнаты. Он толкнул дверь плечом, и они вошли в царство мрамора, пара и отражений. — Хорошо, — сказал Хёнджин, отпуская его руку. Он повернулся к нему, и в свете приглушённых светильников его лицо казалось высеченным из камня древним, безжалостным божеством. — Ты получил свою порцию воспоминаний в кабинете. Но это была лишь проба. Лишь намёк. Теперь… — Он медленно, с наслаждением расстёгивал пуговицы на своей рубашке. — Теперь мы начнём сначала. И я выполню своё обещание. Я сотру с тебя даже память о тех трёх месяцах. Каждым прикосновением. Каждым укусом. Каждым сантиметром своей кожи. Он сбросил рубашку. Затем, не сводя с Феликса пламенеющего взгляда, расстегнул брюки и снял их. Он стоял перед ним во всей своей первозданной, пугающей мощи — изваяние из плоти, мышц и неутолимой ярости желания. Его член, уже снова наполненный кровью и силой, был немым обвинением и обещанием одновременно. — Разденься, — прозвучало мягко. Слишком мягко. Пальцы Феликса дрожали, когда он стягивал с себя белую рубашку, шорты, последние лоскуты ткани, отделявшие его от этого взгляда. Он чувствовал себя обнажённым не только физически. Он был обнажён душой, и Хёнджин видел каждую трещинку, каждый шрам от одиночества. Альфа шагнул вперёд. Он не прикоснулся к нему. Он просто обошёл его кругом, медленно, как хищник, оценивая добычу. Его дыхание опаляло кожу на спине, на шее. — Ты похудел, — констатировал он, и в его голосе прозвучала ледяная нотка чего-то, что могло бы быть заботой, если бы не было таким опасным. — Плечи выступают. Рёбра видны. Ты не ел? Не спал? Или просто… чах без меня? — Я… не мог, — выдавил из себя Феликс. — Всё было безвкусно. Всё было пусто. Хёнджин остановился перед ним. Его рука поднялась, и большой палец грубо провёл по его нижней губе. — Пусто. Правильное слово. И я сейчас заполню каждую пустоту. Начнём с этой. Он захватил его за подбородок и поцеловал. Это не был поцелуй. Это было нападение. Завоевание. Его язык вторгся в его рот с властной требовательностью, выискивая, докапываясь до самой сути, забирая себе каждый вздох. Феликс обмяк в его руках, позволив себя покорить, позволив этому вкусу — вкусу Хёнджина, железа, власти и обещания — затопить себя с головой. Когда Хёнджин отпустил его, у того перехватило дыхание. — Теперь — остальное, — прошептал альфа и повёл его под душ. Вода была почти обжигающе горячей. Хёнджин взял жёсткую мочалку и гель с резким, мужским запахом — своим запахом. — Я смою с тебя всё чужое, — объявил он, и в его голосе зазвучала одержимость. — Весь этот запах тоски. Запах пустой постели. Запах слёз на подушке. Он мыл его с фанатичной, почти варварской тщательностью. Люфа оставляла на бледной коже красные полосы, но Феликс не жаловался. Он принимал это как должное — как болезненное, но необходимое очищение. Потом на смену мочалке пришли руки Хёнджина. Его большие ладони, покрытые шрамами и мозолями, втирали гель в каждую впадину, каждый изгиб, с силой разминая зажатые мышцы спины, плеч, бёдер. — Здесь, — хрипел Хёнджин, когда его пальцы впивались в напряжённые мышцы поясницы Феликса. — Здесь ты носила всю тяжесть ожидания. Я её чувствую. Сейчас… сейчас я её заберу. Он заставил его нагнуться, упереться руками в стекло. И тогда его внимание переместилось ниже. Грубые, покрытые гелем пальцы раздвинули ягодицы, и один, без предупреждения, вошёл внутрь. Феликс ахнул, впиваясь пальцами в мокрое стекло. — Расслабься, — приказал Хёнджин, но его голос был полон тёмного удовлетворения от этой плотности, от этого сопротивления. — Я только начинаю. Я должен убедиться, что там внутри чисто. Что никто, даже твои собственные фантазии, не трогали это место. Оно моё. Только моё. Второй палец присоединился к первому, растягивая, готовя. Боль была острой, реальной, но за ней, как всегда, шла волна порочного облегчения. Хёнджин работал внутри него с методичностью сапёра, находя и стимулируя каждую эрогенную зону, пока Феликс не застонал, не опустив голову на руки. — Да… вот так, — прошептал Хёнджин у него за спиной. Его зубы впились в мочку уха. — Покажи мне, как ты скучал. Покажи мне, насколько ты пуст без меня. Когда он счёл подготовку достаточной, он выключил воду, набросил на Феликса полотенце и, почти не вытирая, повёл его, спотыкающегося и дрожащего, к их огромной кровати. — На колени. На самый край. И не двигайся. Феликс повиновался. Холод шелка простыни на его горячей коже заставил вздрогнуть. Он слышал, как Хёнджин подходит сзади, чувствовал жар его тела, слышал его тяжёлое, возбуждённое дыхание. Большая, тёплая ладонь легла на его шею, прижимая вниз, утверждая контроль. — Три месяца, Феликс, — прошептал Хёнджин, и его голос вибрировал от сдерживаемой силы. — Девяносто ночей. Я отдам тебе каждую. Сейчас. С процентами. Он приставил головку своего члена к растянутому, влажному от геля и воды входу. И без единого лишнего слова, одним долгим, непрерывным, сокрушительным движением вошёл в него. Это было не проникновение. Это было вбивание клина в самую сердцевину его существа. Феликс закричал — немым, сорванным криком, в котором смешались агония и экстаз. Его тело пыталось сопротивляться непривычному, забытому объёму, а затем сдалось, раскрылось, поглотило его с животной покорностью. Он чувствовал себя распятым на этой боли, на этом удовольствии, на этой абсолютной полноте. Хёнджин замер, давая ему прочувствовать весь масштаб. Его пальцы впились в бёдра Феликса. — Чей? — прорычал он, и это был уже не вопрос, а требование исповеди. — Т-твой… — выдохнул Феликс, и слёзы снова потекли по его щекам, смешиваясь с каплями воды на коже. — Не слышу! — ТВОЙ! ВСЁ ТВОЁ, ХЁНДЖИН! — закричал он, когда альфа двинулся, и этот первый толчок достиг той самой, сокровенной точки. Это сорвало все тормоза. Хёнджин начал двигаться. Сначала это были медленные, невероятно глубокие толчки, выбивающие из Феликса стон с каждым движением. Потом ритм ускорился, стал жёстче, беспощаднее. Он держал его за шею и за бедро, полностью контролируя каждый миллиметр, каждый угол. Звук их тел, шлепающих друг о друга, заполнил комнату. Хёнджин говорил, непрерывно, хрипло, обжигая словами его кожу. — Вот так… вот так принимай… принимай всё, что ты заслужил за своё ожидание… за свою верность… за свои тихие слёзы, которые я не видел… Я вижу их сейчас… Я чувствую… И я стираю их… вот так… каждой клеткой своего тела внутри тебя… Одна его рука отпустила бедро и проделала путь вперёд, под живот Феликса, чтобы сжать его тугой, протекающий член. Другая рука на его шее сжалась чуть сильнее. Мир для Феликса сузился до этого властного прикосновения, до этого голоса, до этой всепоглощающей боли-наслаждения, которая стирала границы его разума. — Кончай, — приказал Хёнджин, и в его голосе была непоколебимая уверность, что это случится именно сейчас. — Кончай, пока я заполняю тебя. Пока я метю тебя изнутри. Дай мне всё. Всю свою тоску. Всю свою пустоту. Отдай мне это, и я заполню её собой. Навсегда. Его слова, его толчки, его пальцы на его члене — всё это создало совершенный шторм. Оргазм накрыл Феликса с такой сокрушительной силой, что он почувствовал, как сознание уплывает. Его тело выгнулось в немой судороге, из него вырвалось семя, в то время как глубоко внутри пульсировало и заполняло его горячее семя альфы. Хёнджин, почувствовав эти спазмы, издал низкий, победный рык и вогнал себя в него ещё глубже, на этот раз навсегда. Его зубы впились в шею Феликса, кусая до крови, оставляя не синяк, а печать собственности, которая останется на недели. Когда он наконец вышел, Феликс просто рухнул вперёд на кровать, безвольный, дрожащий, полностью опустошённый и полностью наполненный. Хёнджин тяжело дышал, глядя на это зрелище. Потом он легонько хлопнул его по ягодице. — Перевернись. Феликс, едва способный двигаться, послушно перекатился на спину. Его глаза были остекленевшими, губы приоткрыты. Хёнджин наклонился над ним, его тень накрыла его всего. — Запомни это лицо, — приказал он тихо. — Запомни эти глаза. Это последнее, что ты видишь сегодня. Потому что я не позволю тебе видеть ничего, кроме меня. И когда ты заснёшь, тебе будет сниться только это. Только я внутри тебя. Понял? Феликс слабо кивнул. Хёнджин удовлетворился этим. Он поднял его на руки, как ребёнка, отнёс обратно в душ, чтобы смыть с него пот и сперму, затем бережно уложил в постель, накрыл одеялом и притянул к себе. Его большие руки обвили хрупкое тело омеги. — Спи, — прошептал он, и в этом одном слове была странная, почти незнакомая нежность. — Спи, мой храбрый, дерзкий мальчик. Ты заслужил свой отдых. Я здесь. И я никуда не уйду.

***

Утро. Сознание возвращалось к Феликсу медленно, сквозь густой туман удовлетворённой усталости. Первым пришло ощущение — глубокой, сладкой ломоты во всём теле, ноющей тяжести в мышцах бёдер, странной, приятной пустоты и наполненности там, внизу. Он застонал и попытался пошевелиться. — Тише, — прозвучал над его ухом низкий, спокойный голос. — Не дергайся. Феликс открыл глаза. Он лежал на боку, прижатый спиной к широкой, тёплой груди Хёнджина. Рука альфы лежала у него на животе, тяжёлая и possessive. Он медленно повернул голову и увидел в зеркале на стене напротив отражение — своё отражение. И ахнул. Его шея, плечи, ключицы были усыпаны россыпью тёмных, багрово-синих следов. Засосы, укусы, синяки от пальцев. На правом плече, почти у соединения с шеей, красовался самый тёмный, с чуть запекшейся корочкой — та самая метка. Карта безумия прошлой ночи. Жар стыда и странной гордости охватил его. За его спиной Хёнджин зашевелился. Феликс почувствовал, как губы альфы коснулись его затылка. — Утро, — просто сказал Хёнджин. Он отпустил его, встал с кровати. Он был одет только в чёрные боксеры, и каждое движение его мышц под светлой кожей было чётким, как у выдрессированного хищника. Он подошёл к мини-барю, налил два стакана апельсинового сока и вернулся, протягивая один Феликсу. — Пей. Тебе нужны силы. Феликс приподнялся на локте, принимая стакан. Его движения были скованными, болезненными. Он поймал взгляд Хёнджина — тот оценивающе смотрел на него, на его синяки, на то, как он двигается. В его тёмных глазах читалось глубокое мужское удовлетворение. — Болит? — спросил Хёнджин, отхлебнув из своего стакана. Феликс кивнул, опустив глаза. — Всё. Все болит. — Хорошо, — сказал Хёнджин, и в его голосе прозвучало одобрение. — Значит, всё сделано правильно. В этот момент дверь в спальню с треском распахнулась, и на пороге появился Юри, в пижаме с трицератопсами, с растрёпанными волосами и сияющими глазами. — Папа! Папа! Я проснулся пер… — Он замолк, увидев Феликса, сидящего в постели с оголённым торсом. Его детский, ничего не пропускающий взгляд скользнул по синякам, остановился на самой тёмной метке. Его брови поползли вверх. — Папа… что это? Ты поранился? Феликс почувствовал, как по его лицу разливается алая краска. Он потянул одеяло выше, но было поздно. Он беспомощно посмотрел на Хёнджина. Тот, не теряя ни секунлы, поставил стакан и в два шага оказался у кровати. Он легко подхватил Юри на руки и посадил его себе на колено, садясь рядом с Феликсом. — Это особенные знаки, солнышко, — сказал Хёнджин спокойно, глядя сыну прямо в глаза. — Знаешь, когда ты очень сильно любишь кого-то и очень по нему скучаешь, иногда любовь такая сильная, что её… сложно аккуратно удержать в руках. Она вырывается и оставляет следы. Как когда ты так сильно любишь своего плюшевого динозавра, что таскаешь его везде, и у него отрывается лапа. Эти синяки — как оторванные лапы. Они значат, что твоего папу очень-очень сильно любят. И скучали по нему. Юри слушал, широко раскрыв глаза. Его взгляд переметнулся с синяков на лицо Хёнджина, потом на смущённое лицо Феликса. — И… не больно? — осторожно спросил он. — Немножко больно, — честно ответил Хёнджин. — Но это хорошая боль. Как когда мышцы болят после того, как ты много бегал и играл. Это значит, что всё было… очень сильно. И очень правильно. Объяснение, похоже, удовлетворило детский ум. Юри кивнул и тут же переключился. — Я хочу блинчики! С шоколадом! — Будет тебе и блины, и шоколад, — пообещал Хёнджин, поднимаясь. — Но сначала твоему папе нужно одеться. Иди, включай мультики на кухне, мы скоро придём. Когда Юри выбежал, Хёнджин протянул Феликсу сложенную одежду — мягкие серые спортивные штаны и тёмно-синюю толстовку из кашемира с высоким, плотным воротником. — Это скроет самые очевидные следы, — сказал он деловито. — Надевай. Феликс, всё ещё красный, как пион, взял одежду. Попытка встать обернулась провалом. Мышцы ног дрожали и отказывались держать вес. Он пошатнулся, но сильные руки Хёнджина тут же подхватили его. — Легко, — приказал альфа, усаживая его обратно на край кровати. — Не торопись. Давай я. И, к изумлению Феликса, Хёнджин опустился перед ним на колени. Он бережно надел на него сначала штаны, потом носки, помогая просунуть каждую ногу. Потом поднял толстовку и натянул её через голову, поправив воротник так, чтобы он полностью закрывал шею и метку. Каждое его движение было практичным, точным, но в нём не было и тени прежней холодной отстранённости. Это была забота командира, который отвечает за своего раненого солдата. — Теперь попробуй, — сказал Хёнджин, поднимаясь и протягивая ему руки. Феликс опёрся на них и медленно поднялся. Первые шаги были мучительными. Он двигался мелкими, шаркающими шажками, едва отрывая ноги от пола, широко расставляя их для устойчивости. Со стороны это выглядело комично. И именно так это и увидел Юри, когда они наконец вышли на кухню. Мальчик сидел на высоком стуле и, уставившись на неуклюжую походку отца, рассмеялся. — Папа ходит как пингвин! Настоящий пингвин! Хёнджин, шедший позади Феликса, положил руку ему на поясницу, скрывая улыбку. Его пальцы слегка нажали, заставляя того идти вперёд. — Так и есть, — согласился он, подводя Феликса к столу и усаживая на стул. — Твой папа сегодня наш особенный пингвин. Потому что он очень устал после… долгой ночи любви. Феликс опустил голову, чувствуя, как снова горит лицо. Завтрак проходил под весёлый щебет Юри. Хёнджин стоял у плиты, и Феликсу было странно видеть этого человека, который обычно отдавал приказы, способные разрушить жизни, теперь ловко переворачивающим блинчики и спорящим с трёхлетним ребёнком о количестве шоколадной пасты. Когда они сели, наступило короткое молчание. Хёнджин отпил кофе и, глядя поверх чашки на Феликса, сказал негромко, но так, чтобы слышал Юри: — После садика мы уезжаем. На дачу. На озере. На два дня. Юри завизжал от восторга. Феликс замер, не веря своим ушам. — Ты… ты же не можешь. Дела, встречи… — Всё отменено или переложено, — перебил его Хёнджин с той лёгкостью, с которой отдаёт самые сложные приказы. — Я сказал Джейсу, что следующие сорок восемь часов я мёртв для внешнего мира. Мой телефон будет выключен. Единственные, кому позволено меня беспокоить, — это вы двое. — Его взгляд, тёплый и твёрдый, удержал Феликса на месте. — Мне нужно это. Нам нужно это. Тебе — чтобы восстановиться. Мне… чтобы вспомнить, кто я, когда не «босс». — А я могу взять удочку? — перебил Юри. — И спасательный круг! — Можно всё, что захочешь, — сказал Хёнджин, и в его голосе прозвучала та самая непоколебимая уверенность, которая превращала любое его слово в закон. Он наклонился к Феликсу через стол и добавил тише, только для него: — И тебе тоже можно всё, что захочешь. Тишину. Покой. Или… чтобы я снова напомнил тебе вчерашнюю ночь. На свежем воздухе. На берегу озера. Выбирай. От этого намёка у Феликса перехватило дыхание. Он просто покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Позже, когда они вышли провожать Юри в садик, Феликс снова ковылял. Хёнджин шёл рядом, держа сына за руку, а его свободная ладонь лежала на пояснице Феликса — тяжёлая, тёплая, не позволяющая забыть ни на секунду о его присутствии, о его праве, о его заботе. У ворот садика Юри обнял их обоих и убежал. Они остались одни на тихой улочке. Хёнджин повернулся к Феликсу. Его рука с поясницы поднялась, большие пальцы легли на высокий воротник толстовки, поправляя его. — Теперь слушай меня внимательно, — сказал он, и его голос приобрёл те самые командирские нотки, от которых по спине пробегали мурашки. — Машина отвезёт тебя домой. Твоя задача — лечь в постель и спать. Обед привезут ровно в час. Ты его съешь весь. Потом снова спишь. Я вернусь за тобой в четыре. К тому времени твои вещи будут упакованы. Ты ничего не делаешь. Ты отдыхаешь. Потому что то, что было прошлой ночью, — это только начало. На даче… там не будет дубовых дверей, за которыми меня могут отозвать. Там будет только ты, я, наш сын и тишина. И я намерен нарушить эту тишину твоими криками. Я хочу, чтобы эхо от них разносилось по всему озеру. Понял меня? Феликс мог только кивнуть, его горло было пересохшим. Хёнджин удовлетворительно хмыкнул, легко похлопал его по щеке. — Молодец. Теперь иди. Машина ждёт. Он развернулся и уверенной походкой направился к своему внедорожнику. Он не оглянулся ни разу. Он знал, что его слово — закон, и Феликс повинуется. Машина мягко тронулась. Феликс откинулся на сиденье, закрыл глаза. Его тело ныло, каждый мускул напоминал о вчерашнем дне. Его телефон завибрировал. Сообщение от Хёнджина: «Не смей даже думать о чем-либо, кроме сна. Ты под моей защитой. Ты на моём попечении. И помни: каждый твой синяк — это моя любовь, выжженная на твоей коже. Каждая твоя больная мышца — это память о моём присутствии. Отдыхай. Я скоро буду там. P.S. И да, пингвин — это теперь твоё официальное call sign. Привыкай». Феликс прижал телефон к груди и улыбнулся сквозь усталость. Он чувствовал себя разбитым, помеченным, едва способным передвигаться. И он чувствовал себя более любимым, более защищённым и более собой, чем за все эти долгие месяцы разлуки. Его альфа вернулся. Не как тень, не как гость, а как буря, как землетрясение, как неоспоримая, всепоглощающая реальность. И Феликс, его пингвин, его омега, его муж, был готов принять всё, что тот ему даст. Потому что в этом был смысл. В этом была жизнь.