Босс-перфекционист, еще и демон

Утро встретило Ваню безжалостно — как коллектор, пришедший за долгами, которые ты даже не помнишь, но почему-то всё равно должен. Первым ударом стал кофе. Горячий, предательский, пахнущий надеждой и разочарованием одновременно, он пролился на его рубашку с таким злорадством, будто был в сговоре со вселенной, не иначе. Пятно расползлось по ткани медленно, уверенно, словно живая сущность, решившая навсегда оставить на нём клеймо бытового унижения. — Отлично, — пробормотал Ваня, глядя на себя в зеркало. — Просто идеально. Первый рабочий день в компании мечты, а я выгляжу так, будто проспорил вселенной и она решила что сегодня Ваня должен получить все удары судьбы сразу, не отходя от кассы. Вторая рубашка погибла героически, но бессмысленно — утюг сжёг её с фанатизмом средневекового инквизитора, решившего, что ткань слишком грешна для этого мира и Ваня не достоин в таком обличии предстать перед своим чертовски сексуальном боссе. Тяжело вздохнув и от души обматерив судьбу-злодейку, Ваня полез в шкаф с надеждой найти там еще одну приличную, подходящую под серую офисную среду рубашку, но нашел лишь её. Самую странную и одновременно крутую рубашку. Ананасовую. Ту самую рубашку, купленную когда-то в приступе эмоционального кризиса и нерационального оптимизма. Желтый фон. Яркие ананасы в чёрных очках. Визуальный эквивалент фразы: «Я сдался и принял хаос». Он надел её с видом человека, подписывающего приговор собственной репутации. — Ну что ж, — пробормотал он, застёгивая пуговицы. — Если мне сегодня и суждено умереть, то хотя бы стильно. В стиле тропического клоуна. Мысль о Сергее Вячеславовиче мгновенно вернула его в состояние лёгкой паники. И возбуждения, так некстати напомнившего Ване о тех влажных снах, которые преследовали его всю ночь после собеседования. В груди что-то неприятно сжалось. Сердце снова предприняло попытку мигрировать в пятку. Но печень была хитрее и заняла это место еще ночью. Пришлось мигрировать в коленку к почкам и стучать в тревожном ожидании какого-то пиздеца оттуда. Желудок же скромно паковал чемоданы. — Спокойно, — сказал себе Ваня, умываясь холодной водой. — Это просто начальник. Просто демонически красивый, харизматичный, подозрительный, с рогами, хвостом и аурой, от которой хочется одновременно помолиться и раздеться. Обычный человек. Ага. Обычный. Ваня застонал и схватил ключи, выбежав на лестничную площадку, где его уже поджидала та самая соседка-пенсионерка, чтобы снова пытаться соблазнить Ваню своими сомнительными телесами. Вздрогнув от её вида, Ваня припустил на выход из подъезда и заскочил в заранее вызванное такси, так как очень боялся опоздать в свой первый рабочий день. Шестьдесят шестой этаж вновь встретил его этой необъяснимой, густой аурой, которую Ваня не мог охарактеризовать иначе как предчувствие порока и неизбежности; здесь само время, казалось, застревало в каждой пылинке наэлектризованного, почти осязаемого воздуха. Лифт поднимался мучительно медленно, его идеально бесшумное скольжение в шахте действовало на нервы почище любого скрежета, словно кабина намеренно давала Ване последние секунды на то, чтобы передумать, нажать на кнопку экстренной остановки, сбежать, сменить имя и уехать в какую-нибудь глухую, затерянную в лесах деревню разводить коз. «Боже, почему именно коз?» — пронеслось в его голове коротким импульсом, но эта мысль, при всей своей абсурдности, ничуть его не смутила, став лишь очередным штрихом к общему сюрреализму происходящего. Желудок, окончательно утративший веру в стабильность мироздания, предпринял очередную попытку паковать чемоданы и мигрировать в район левой пятки, поближе к уже обосновавшемуся там в паническом припадке сердцу. Однако мгновение спустя створки лифта так же бесстрастно и тихо разошлись в стороны, являя Ваню, облачённого в его нелепую «ананасовую» броню, на этот импровизированный всеобщий суд, где присяжными были его собственные страхи, а судьёй — мужчина с глазами цвета золота. Его вновь захлестнула слепящая, почти хирургическая стерильность холла, где холодный блеск стекла и металла создавал стойкое ощущение, что он попал не в престижное издательство, а в элитный филиал преисподней, спроектированный специально для одержимых порядком перфекционистов. Впрочем, Ваня уже не сомневался: именно этим место и являлось. Полина медленно, с достоинством истинной хранительницы врат, подняла на него взгляд. Её глаза совершили стремительный и безжалостный вояж по его фигуре, задержавшись на каждом вопиющем элементе гардероба. Секундная пауза затянулась, превращаясь в гулкое, почти осязаемое молчание, прежде чем она не выдержала и коротко, со свистом фыркнула. — О боже, — прошептала она, и в её голосе, вопреки ожиданиям, прозвучало неподдельное, граничащее с экстазом восхищение. — Это смело. Это дерзко. Это… настоящее преступление против делового дресс-кода. — Это протест, — мрачно отозвался Ваня, стараясь расправить плечи так, чтобы его личный манифест выглядел как можно внушительнее. — Мой личный бунт против серости, уныния и корпоративного рабства. — Это ананасы в очках, Ваня, — безжалостно съехидничала Полина, и в её льдисто-голубых глазах заплясали озорные искры. — Они — символ свободы, — парировал он с такой непоколебимой, граничащей с фатализмом невозмутимостью, которой могли бы позавидовать все просветлённые буддисты мира вместе взятые. — Они — символ того, что ты сегодня станешь легендой. Сергей Вячеславович оценит, — добила его Полина, одарив таким пронзительным взглядом, словно воочию увидела весь тот греховный и сумбурный хаос, что творился в его голове в это мгновение. Ваня лишь тяжело, по-стариковски вздохнул, чувствуя, как остатки уверенности медленно покидают его тело. — Он уже здесь? — едва слышно, почти интимно спросил он, невольно косясь в сторону массивных дверей кабинета. Полина чуть прищурилась, и её лицо на мгновение приняло выражение загадочного сфинкса. — Он почти всегда здесь. Это прозвучало не как обычная констатация факта, а как грозное, роковое предостережение. Если бы воздух обладал способностью искриться и плавиться лишь от одного присутствия этого человека в пространстве, то он, несомненно, испепелил бы всё живое в радиусе нескольких километров. Пока же само ожидание близости Лазарева заставило сердце Вани сорваться в бешеный галоп, словно сквозь его грудную клетку только что пропустили мощный разряд молнии, выжигающий все сомнения и оставляющий после себя лишь трепетное, болезненное возбуждение. Когда створки лифта с едва слышным шипением разошлись в стороны, само пространство холла, казалось, претерпело мгновенную и болезненную трансформацию. Температура в помещении упала на ту едва уловимую долю градуса, от которой по предплечьям пробегает колючий озноб, а воздух сделался настолько плотным и тягучим, что каждый вдох требовал осознанного усилия. Атмосфера мгновенно наэлектризовалась, натягиваясь до звона, словно невидимая струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Сергей Вячеславович выходил из кабины так, будто сама реальность послушно подстраивалась под его размеренный шаг — медленный, вкрадчивый и по-хищному точный. Сегодня на нём был чёрный костюм, от которого буквально веяло тяжёлой, безапелляционной властью и неким «эстетическим насилием», подавляющим волю любого встречного одним своим видом. Ослепительно-белая рубашка сидела на нём настолько безупречно, подчёркивая опасный разворот плеч и стальной рельеф груди, что Ваня в очередной раз приказал себе смотреть куда угодно, кроме этих линий, понимая: разглядывать подобное ему категорически противопоказано. Одни только туфли босса, зеркально бликующие в стерильном свете ламп, наверняка стоили целое состояние — пожалуй, они стоили больше, чем сам Ваня вместе со всеми его надеждами на спокойную жизнь. Тень за спиной Лазарева, эта угольно-чёрная живая субстанция, вновь потянулась к тени Вани, словно в некоем безмолвном и несанкционированном романе, который развивался по своим собственным, непостижимым законам. Ваня отчетливо видел, как призрачные чернильные пальцы пытаются коснуться его собственного силуэта на полу, но его личная тень, в очередной раз исполнив выразительный «фейспалм», демонстративно отвернулась, всем своим видом выражая смертельную усталость от этого инфернального флирта. Ваня судорожно моргнул, отчаянно делая вид, что он абсолютно слеп к происходящему, хотя перед его взором представала вся пугающая и притягательная истина. Он видел и длинный, гибкий хвост, медленно рассекающий воздух за спиной мужчины, и то, как острые костяные рога на мгновение проступали сквозь мерцающий морок, прежде чем снова раствориться в безупречной укладке. От Лазарева исходил почти физически ощутимый жар — не то тепло, что согревает в холодный день, а тот запретный, тёмный зной, который одновременно пугал до дрожи в коленях и неодолимо манил к себе, обещая нечто запредельное. Сам Лазарев был слишком монументален, слишком идеален в своей холодной, отточенной статичности, чтобы в действительности оказаться простым человеком. Сергей остановился прямо напротив Вани — непозволительно, вызывающе близко, бесцеремонно сминая границы его личного пространства, словно само понятие приватности в отношении этого кудрявого юноши для него попросту не существовало. Ваня почувствовал, как от этого сближения воздух вокруг него словно выкипел, оставляя лишь густой, дурманящий аромат дорогого парфюма и едва уловимый запах озона. — Доброе утро, Иван, — произнёс Сергей, и его голос, глубокий и бархатистый, коснулся кожи Вани почти физически. В этом спокойном приветствии слышалась вкрадчивая, мягкая опасность, заставляющая всё внутри сжиматься в предчувствии чего-то неизбежного. — Доброе, Сергей Вячеславович, — едва слышно пробормотал Ваня. Он ощущал, как жар предательской волной приливает к его щекам, а сердце, всё еще прячущееся где-то в районе пяток, начинает выбивать рваный, сумасшедший ритм. Взгляд босса, медленный и неторопливый, скользнул вниз по его фигуре, оценивая нелепость образа, и на несколько секунд замер на пресловутых ананасах в очках. В глубине его глаз на миг вспыхнуло нечто, похожее на искреннее веселье, но эта живая искра тут же была подавлена привычной, ледяной отстранённостью человека, привыкшего держать каждую свою эмоцию в стальных тисках контроля. — Смелый выбор, — наконец произнёс он, позволив уголкам своих губ изогнуться в той самой едва уловимой, хищной ухмылке, от которой у Вани с каждой секундой всё сильнее подкашивались ноги. — Это тактическое решение, — выдавил из себя Ваня, отчаянно пытаясь вернуть себе хотя бы крупицу достоинства. — Чтобы люди сразу понимали, что со мной лучше не связываться. — Наоборот, — негромко возразил Лазарев, и в его низком голосе промелькнула интонация, заставившая время окончательно остановиться. — С такими, как вы, хочется связываться. Эта фраза, произнесённая слишком лично, слишком интимно, повисла в стерильном воздухе приёмной тяжёлым, многозначительным эхом. Ваня застыл, чувствуя, как его мозг выдаёт критическую ошибку и уходит в бесконечную перезагрузку. Это что, был открытый флирт? Настоящий, неприкрытый интерес со стороны этого полудемона-полубога? Процессор в голове Вани окончательно перегрелся, выдавая ошибку 404, не в силах обработать подобный сценарий. Полина, наблюдавшая за этой сценой со своего рабочего места, судорожно прикусила губу, изо всех сил стараясь не выдать рвущийся наружу смех. — Полина, — спокойно продолжил Сергей, наконец переключив своё внимание на помощницу, хотя Ваня всё ещё чувствовал на себе его незримое присутствие. — Покажите Ивану его рабочее место. И проследите, чтобы он не чувствовал себя потерянным. Он не должен испытывать абсолютно никаких неудобств. — Я возьму его под личную опеку, — ехидно вставила она, при этом сохраняя настолько безупречно-официальное выражение лица, будто малейшая вольность могла обернуться для неё немедленным сожжением на костре инквизиции. Взгляд Лазарева мгновенно стал холоднее, и в нём вновь мелькнула та первобытная, пугающая чертовщина, от которой кровь застывала в жилах. Для Вани же этот ледяной взор сработал подобно мощному катализатору, заставляя кровь в срочном порядке, минуя все здравые преграды, циркулировать куда-то ниже живота. «Чёртово, мать его, воздержание…» — в очередной раз обречённо простонал он про себя, проклиная собственную физиологию. — В рамках рабочих обязанностей, — поспешно добавила Полина, едва заметно вздрогнув, когда взгляд босса буквально испепелил её на месте. Сергей снова повернулся к Ване, и его глаза на мгновение просветлели, утрачивая ту жёсткость, что была направлена на секретаршу. — Если возникнут любые вопросы — приходите. В любое время. Эта фраза прозвучала не как дежурная инструкция для нового сотрудника, а как прямое приглашение — или, возможно, скрытый вызов, который Ваня был обязан принять. Лазарев развернулся и ушёл, оставив после себя густое, почти осязаемое напряжение, которое продолжало искрить в воздухе, словно после удара молнии. Его тень, прежде чем раствориться за дверью, насмешливо помахала Ване лапкой, как старому доброму знакомому, с которым их связывает общая тайна. Ваня стоял посреди приёмной, ощущая в груди странное, тяжёлое и вместе с тем необъяснимо сладкое давление. Он понимал, что летит в бездну, но, вопреки здравому смыслу, ему это чертовски нравилось. «Да, я определённо законченный мазохист» — признался он сам себе, вдыхая остатки чужого, властного парфюма. Полина медленно повернулась к Ване, и в её взгляде, обычно холодном и отстранённом, теперь читалась поистине стальная, непоколебимая уверенность опытного наблюдателя. — Он с тобой заигрывает, — констатировала она тоном, не терпящим возражений, словно зачитывала приговор высшей инстанции. — Н-нет! — Ваня вспыхнул мгновенно, точно неисправная аварийная лампочка, чувствуя, как обжигающая волна смущения разливается по шее и достигает самых кончиков ушей. — Он просто… просто… он вежливый! Это же элементарные правила этикета, разве нет? — Очень вежливый, — Полина позволила себе тонкую, почти прозрачную усмешку, в которой сквозило чистое, незамутнённое ехидство. — Особенно когда смотрит на тебя так, будто мучительно выбирает: съесть тебя прямо здесь, без соли и специй, или всё же сначала поцеловать. Её иронии, казалось, было так много, что, будь она материальной субстанцией, ею можно было бы напоить все засушливые регионы планеты. — Полина… — отчаянно простонал Ваня, закрывая лицо ладонями. Ему казалось, что он физически ощущает, как его щёки начинают пылать ещё сильнее, хотя, по всем законам физиологии, краснеть дальше было уже просто некуда. Сердце, всё ещё не желавшее покидать своё убежище в пятке, продолжало выбивать неровный, рваный ритм, отдающийся гулом в висках. — Обычно он флиртует гораздо агрессивнее, — Полина задумчиво прикусила край ручки, продолжая изучать Ваню, словно тот был редчайшей головоломкой, присланной из другого измерения. — Напористо, сбивая с ног своей мощью, не оставляя пространства для маневра. А с тобой… с тобой он действует мягко, почти осторожно. Это странно. И ты, что самое интересное, до сих пор не ведёшься на его провокации. — Я ведусь, между прочим! — не на шутку возмутился Ваня, едва не подпрыгнув на месте от такой несправедливости. Внутри него в этот момент всё буквально клокотало от невысказанных чувств и того самого сладкого давления, которое Лазарев оставил после себя. — Ты краснеешь, спотыкаешься на полуслове, но при этом упорно не падаешь к его ногам, — философски заметила Полина, и в её глазах промелькнуло нечто, похожее на уважение. — Для него такое поведение — почти прямой вызов. А Сергей Вячеславович, как ты понимаешь, очень не любит проигрывать. Ваня снова прикрыл лицо руками, чувствуя, как мир вокруг окончательно теряет очертания нормальности, и издал долгий, полный искреннего отчаяния стон: — Боже… — Нет, к Нему ты вряд ли попадёшь, — фыркнула Полина, изящно поднявшись со своего рабочего места. — А вот в кабинет к шефу — непременно, причём в самое ближайшее время. Пойдём уже. Покажу твой стол и объясню, где у нас лежат запасы печенья, пока Лазарев на своей очередной диете и не видит этого безобразия. Проводив Ваню до его нового рабочего места и вкратце обрисовав круг обязанностей, Полина скрылась за дверью приёмной. Ваня проводил её взглядом, представляя, как она сейчас вернётся к своему столу и примется с маниакальной аккуратностью раскладывать документы строго по линеечке, пока он сам будет пытаться осознать, в какую именно бездну его занесло в этой рубашке с ананасами. Личный кабинет Вани оказался логическим продолжением общего пространства — монохромным святилищем порядка, где стерильная белизна стен соседствовала с холодным металлом. Ни единого живого пятна, способного зацепить взгляд; лишь мрак и безупречная, давящая серость. Стол был массивен и почти вызывающе удобен, словно некая авансовая компенсация за все прошлые неудачи его жизненной кармы. При первом же касании экран монитора ожил, озарив комнату мертвенно-голубоватым светом. Среди бесконечных рабочих файлов, рукописей и черновиков мелькали аннотации, пропитанные странным, почти пророческим сарказмом: «Любовь сильнее смерти. Но слабее налоговой», «История мужчины, который слишком поздно понял, что его начальник — не человек». Ваня нервно усмехнулся, ощущая, как по позвоночнику пробегает колючий холодок. — Корпоративный юмор, да? — прошептал он в пустоту, пытаясь убедить себя в рациональности происходящего. В этот момент клочок густой тени под столом шевельнулся, лениво потянувшись, точно пробуждающийся хищник. Ваня вздрогнул, сильнее сжимая пальцами край столешницы, и почувствовал, как ладони мгновенно стали влажными. — Отлично. Просто работа мечты, — выдохнул он, заставляя себя не смотреть вниз. Он честно пытался сосредоточиться на текстах, вчитываться в правки и выстраивать сюжетные линии, но мысли, словно притянутые мощным магнитом, раз за разом возвращались к Лазареву. В памяти всплывали обрывки недавнего разговора: низкий, вибрирующий тембр голоса, пробирающий до самых костей, и тот самый взгляд, в котором ледяная отстранённость мешалась с чем-то пугающе интимным. Напряжение между ними, возникшее из ниоткуда, казалось почти осязаемым, как статическое электричество в воздухе перед сокрушительной грозой. Внезапный звуковой сигнал мессенджера заставил его подскочить на месте. На экране высветилось уведомление: Сергей Вячеславович: «Иван, зайдите ко мне». Коротко и совершенно безапелляционно. Но даже эти три слова, лишенные всяких эмоций, заставили сердце Вани — которое, казалось, уже окончательно отвоевало себе новую жилплощадь в левой пятке по соседству с печенью — нервно замереть, а затем забиться в таком бешеном темпе, словно оно вознамерилось немедленно покинуть его бренное тело. Ваня зажмурился, на мгновение прижимая ладони к пылающим щекам. — Я справлюсь. Хватит краснеть как школьница, — яростно прошептал он, пытаясь собрать остатки самообладания. Делать было нечего — игнорировать призыв начальства в первый же день было равносильно профессиональному самоубийству. Он встал, одернул свою нелепую рубашку с ананасами, которая в этом интерьере смотрелась как крик о помощи, и направился к выходу. Раунд второй. Тяжёлая дверь в кабинет босса скользнула в сторону с тем же безупречным, пугающим изяществом, что и всё в этом офисе. Знакомый антураж встретил его неизменным величием: бесконечные ряды старинных фолиантов, панорама тонущего в дожде города за окном и он — царь, бог и полноправный властелин этого пространства. Его личный дьявол. Сергей поднял взгляд мгновенно, не дожидаясь, пока Ваня сделает первый шаг вглубь комнаты; казалось, всё это время он пребывал в состоянии хищного, абсолютно статичного ожидания, застыв в своём монументальном кресле до того самого момента, пока бесшумная дверь не впустила гостя. — Иван. Проходите. Ваня двинулся вперёд на негнущихся, словно одеревеневших ногах, ощущая себя марионеткой, которую тянут за невидимые нити прямо к эпицентру опасности. Стоило ему опуститься в кресло, как он почти физически почувствовал, как тяжёлый, обволакивающий взгляд начальника медленно прокладывает маршрут по его лицу: задерживается на подрагивающих губах, скользит по линии челюсти и замирает на шее — именно там, где под слоем тонального крема была надёжно спрятана метка. От этого пристального внимания кожа начала зудеть, и Ваня, не выдержав психологического давления, поспешно отвёл глаза в сторону. Однако слева его ждало зрелище не лучше: чертовски живая тень, притаившаяся у стены, довольно осклабилась и фамильярно махнула ему призрачной лапой. Проклиная всё на свете, он был вынужден вновь вернуться к созерцанию Сергея, хотя этот зрительный контакт давался ему тяжелее, чем восхождение на Эверест. — Как вы себя чувствуете? — поинтересовался Сергей размеренным, тягучим голосом, в котором слышалась обманчивая забота. — Как человек, который добровольно пришёл в логово демона, — честно отозвался Ваня, выдавив из себя подобие милой улыбки, хотя чувствовал, что его лицо стремительно окрашивается в пунцовый цвет, выдавая всё его смятение. На губах Лазарева на мгновение расцвела короткая, странно ласковая улыбка — именно с таким выражением смотрят на особенно забавного и любимого кота, который в очередной раз напроказил, но остался бесконечно очаровательным. — Вы боитесь меня? — вкрадчиво уточнил Сергей, продолжая буквально плавить Ваню своим пронзительным взглядом, от которого, казалось, невозможно было укрыться. — Я боюсь всего, — признался Ваня, ощущая, как честность становится его единственным щитом. — Но вас — особенно. — Почему? — идеальная бровь Сергея мгновенно взметнулась вверх, словно она сама по себе обладала сознанием и теперь требовала немедленных разъяснений. «Бровь. Ждала. Ответа. Бред какой-то...» — лихорадочно пронеслось в голове у Вани, окончательно сбитого с толку этим сюрреализмом. — Потому что вы… — он запнулся, пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы как признание в капитуляции. — Слишком… хм. — Слишком? — по-птичьи склонив голову набок и сузив глаза, вкрадчиво переспросил Сергей. — Слишком харизматичный. Слишком уверенный. Слишком… опасный, — запальчиво выпалил Ваня и тут же замер, словно кролик, внезапно осознавший, что он только что наговорил удаву. Внутри всё похолодело, и он предпринял отчаянную попытку взять себя в руки, пока паника не затопила его окончательно. Сергей на эту тираду лишь коротко хмыкнул, и в уголках его глаз заиграли смешинки. — Это комплимент? — с явным удовольствием поинтересовался он, слегка подаваясь вперёд, отчего жар, исходящий от его тела, стал ещё ощутимее. — Это диагноз, — невозмутимо проговорил Ваня. Ему наконец удалось обуздать дрожь в голосе, и его природный сарказм, верный спутник в самых безнадёжных ситуациях, привычно взял верх над страхом, возвращая ему подобие устойчивости. Лазарев подался вперёд, и это движение было исполнено такой хищной, гипнотической грации, что Ваня невольно вжался в спинку кресла. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума, нарушая все мыслимые законы приличия, и воздух, казалось, окончательно утратил кислород, наполнившись лишь тяжёлым, дурманящим ароматом амбры и сандала. — Вы чувствуете, что с вами что-то не так? — спросил он мягко, и этот голос, пропитанный бархатной вкрадчивостью, отозвался в позвоночнике Вани мелкой, вибрирующей дрожью. Ваня напрягся всем телом, ощущая, как мышцы каменеют под тонкой тканью нелепой рубашки, а ладони, судорожно сжимающие подлокотники, становятся ледяными. — В смысле? — выдавил он из себя, чувствуя, как собственное горло перехватывает спазмом. — Иногда люди приходят сюда уже отмеченными, — двусмысленно произнёс Лазарев, и в его интонации скользнуло нечто такое, от чего по коже Вани пробежали ледяные мурашки. Взгляд Сергея, острый и пронзительный, словно хирургический скальпель, вновь скользнул к его шее. Он замер именно там, где под слоем грима скрывалась таинственная «N», и Ване на мгновение показалось, что этот взгляд прожигает тональный крем насквозь, обнажая его самую сокровенную тайну. — Отмеченными кем? — тихо спросил Ваня, с трудом проталкивая слова сквозь вязкую, ставшую горькой слюну. — Судьбой. Или мной, — твёрдо и хлёстко бросил Сергей, не отрывая глаз от пульсирующей жилки на шее юноши. Эта фраза ударила сильнее, чем физическое воздействие; она эхом отозвалась в пустом кабинете, заставляя время окончательно остановиться. Между ними натянулась невидимая, раскалённая струна, и Ваня чувствовал, как от Лазарева исходит почти невыносимый, магнетический жар, притягивающий его вопреки всякой логике и здравому смыслу. — Вы мне интересны, Иван, — добил его Сергей почти шёпотом, склонившись так близко, что его дыхание опалило кожу. И в этот момент Ваня с кристальной ясностью осознал: это признание было куда опаснее, чем любая прямая угроза или открытая враждебность. Это было клеймо, которое невозможно смыть, и вызов, от которого невозможно скрыться. Наступил перерыв, но вместо желанного отдыха Ваня получил лишь новую порцию липкого, едва прикрытого любопытства. В столовой, залитой слишком ярким люминесцентным светом, его рассматривали как редкий, возможно, опасный или просто нелепый экспонат, выставленный на всеобщее обозрение без какой-либо защиты. Шёпоты, похожие на шуршание змеиной чешуи, затихали лишь тогда, когда он проходил мимо, чтобы в следующую секунду вспыхнуть с новой силой за его спиной. Полина грациозно опустилась на стул напротив, и звон её подноса о пластик стола прозвучал для Вани как сигнал к началу очередного допроса. — Ты теперь местная достопримечательность, — ехидно бросила она, склонив голову набок и впиваясь в него своим проницательным взглядом. — Почему? — обречённо спросил Ваня, чувствуя, как взгляды коллег буквально ввинчиваются ему в лопатки, а тихие перешёптывания за соседними столиками превращаются в едва различимый, но мучительный гул. — Потому что Лазарев тобой интересуется, — хмыкнула Полина, изучая Ваню с таким тщанием, словно пыталась отыскать на его лице ответы на вопросы, которые он сам боялся себе задать. — Он интересуется всеми, — ответил Ваня, с трудом сглатывая комок в горле и заставляя себя сохранять подобие спокойствия, хотя пальцы, сжимавшие вилку, начали мелко подрагивать. — Нет, — Полина позволила себе тонкую, многозначительную усмешку. — Он интересуется тобой иначе. — Как иначе? — напряжённо уточнил он, ощущая, как воздух в столовой внезапно стал горячим и нехватка кислорода начала кружить голову. — Как тем, что он не хочет отпускать, — просто ответила Полина. Она вальяжно откинулась на спинку стула, продолжая наблюдать за тем, как на лице Вани отражается целая гамма чувств — от неверия до первобытного страха. Ваня судорожно сглотнул, чувствуя, как в груди разрастается тяжёлое, свинцовое осознание: он влип. Это не было просто новой главой в его резюме или удачным стечением обстоятельств. Это был капкан, обитый дорогим бархатом, из которого не было выхода. Сергей Лазарев — его искушение, его личная опасность и грядущая катастрофа, — обладал такой сокрушительной, тёмной гравитацией, что Ваню тянуло к нему вопреки всем инстинктам самосохранения, словно железную стружку к гигантскому магниту. И самое пугающее было в том, что эта близость к бездне приносила ему странное, почти болезненное удовольствие.