Глиссада Молчания

Расследование было долгим, методичным и безжалостным. Для Орм оно превратилось в нескончаемый кошмар наяву, который лишь сменял ночные ужасы. Каждый день — новые кабинеты, новые лица следователей, одни и те же вопросы, задаваемые под разными углами. Она рассказывала все снова и снова: нормальный взлет, странная, механическая тишина Анады, ее внезапное решение отключить автопилот и начать немотивированное снижение, отсутствие реакции на ее, Орм, запросы и попытки вмешаться. И затем — удар, хаос, боль, кровь. Ее показания были бесценны. Они снимали с нее любые подозрения и перекладывали всю чудовищную тяжесть вины на хрупкие плечи Анады Пракобкит. Следственный трибунал проходил за закрытыми дверями. Орм вызывали как ключевого свидетеля. Видеть Анаду в зале суда было невыносимо. Та сидела спокойно, почти отрешенно, в простой одежде, ее взгляд был пустым и направленным куда-то внутрь себя. Она не смотрела на Орм. Казалось, она вообще не понимала, где находится и что происходит. Ее адвокаты говорили о временном помутнении рассудка, о стрессе, о возможной зависимости, но факты, подкрепленные токсикологическими экспертизами, были железными. Капитан села за штурвал, будучи невменяемой из-за наркотиков. Приговор был суровым и ожидаемым: увольнение в бесчестии и длительный тюремный срок. Анаду увели. Не сопротивляясь. Без эмоций. Ее карьера, ее жизнь — все превратилось в пепел, унесенный тем же ветром, что разбросал обломки ее самолета. Официальные цифры высекли на внутренней стене памяти Орм огнем: 30 погибших. Тридцать жизней, оборвавшихся из-за чужого безумия. Их имена, их фотографии мелькали в сводках, а в ее сознании всплывали другие образы, выжженные кислотой травмы. Она прошла через обязательную психотерапию для выживших, но слова психолога казались тонкой паутиной, которую рвал ледяной ветер ее воспоминаний. Каждую ночь она падала. Не в кровать, а в тот самый самолет. Снова и снова она ощущала рвущую плоть инерцию,слышала оглушительный грохот, видела, как мир в кабине складывается, как оригами из стали и крови. Но теперь, в кошмарах, кадры задерживались дольше. Она видела не просто хаос. Она видела детали. Мужчину в ряду 14С, которого пополам перерезала сорвавшаяся со креплений металлическая балка. Его взгляд, полный непонимания, и алеющие внутренности, вываливающиеся на сиденье рядом, еще тепло пульсировавшие. Девочку лет пяти. У нее в груди торчал длинный, зазубренный осколок пластика от разбитого монитора. Ее маленькая рука все еще сжимала плюшевого кролика, который теперь был пропитан не детскими слезами, а ее кровью. Лицо стюардессы, которую Орм сама помогла выбраться, но которая умерла у нее на руках уже на земле, хрипя: «Мама…» Эти образы приходили без приглашения. Они ждали ее за порогом сна. Она просыпалась с криком, в холодном поту, ее сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки, как те самые внутренности. Ее собственная, зажившая рана на виске начинала ныть. Она пыталась летать с другими капитанами, но каждый предпосадочный брифинг, каждый звук набора высоты заставлял ее внутренне сжиматься. Она ловила себя на том, что пристально, почти параноидально, наблюдает за пилотом слева, ищет в его глазах ту самую пустоту, тот отстраненный блеск, что был у Анады. Она перепроверяла все показания по три раза, ее руки на штурвале (когда ей доверяли вести) были влажными от пота. Компания дала ей оплачиваемый отпуск. «До полного восстановления». Но что восстанавливать? Как собрать воедино сознание, разбитое на осколки, каждый из которых режет по живому? Она сидела в своей маленькой квартире, глядя в стену, и понимала, что боится не смерти. Она боится памяти. Боится закрывать глаза. Боится собственной тени, потому что та отбрасывает форму обломков. Однажды, в очередную бессонную ночь, когда тишина гудела в ушах грохотом катастрофы, она взяла телефон. Пальцы сами нашли нужный номер. Ей не нужны были слова психолога. Ей нужен был голос, который уже однажды стал для нее якорем в шторме. Голос, который сказал: «Дыши. Квадратом». Она набрала номер ЛинЛин. Было три часа ночи.