Формула любви.

Мой план был идиотским. Я это понял примерно через две минуты после того, как попытался его реализовать. После последнего урока я завалился в кабинет физики с видом потерянной овечки. — Данила Сергеевич, можно вопрос? Не по теме. Он сидел за своим столом, проверял какие-то работы. Не отрываясь: — Если не по теме, то в учебное время, Тушенцов. У вас есть пять минут до начала допа по химии у Алевтины Петровны. Я проигнорировал его. Подошел ближе, уперся руками в край стола. — Вопрос философский. Вот, допустим, есть тело. Оно хочет. Сильно. А среда сопротивляется. Как рассчитать силу, чтобы… преодолеть сопротивление? Не в учебнике, а на практике. Он медленно поднял на меня глаза. В них не было ни смущения, ни злости. Только холодное, почти микроскопическое любопытство, как к странному, но неопасному жуку. — Для подобных расчётов, Тушенцов, существует раздел «Механика сплошных сред». Он изучается на втором курсе профильных вузов. Если интересно — вот вам книга. — Он протянул мне с полки толстый учебник, пыльный и скучный. — Можете почитать. Ваши пять минут вышли. Я стоял, тупо держа в руках эту дурацкую книгу. Чувствовал себя полным мудаком. Он меня даже не отчитал. Он просто… перенаправил. Как неудачный вектор. Все мои накачанные адреналином фантазии разбились об эту ледяную, профессиональную стену. Я был для него шумом. Фоном. Я вышел из кабинета, стиснув зубы так, что челюсть свело. Чувство унижения было острым и пьянящим. Он даже не испугался. Не занервничал. Мне нужен был другой подход. Более легальный. Близкий. Надолго. На следующий день я подал заявление на ЕГЭ по физике. Мама чуть не хватила инфаркт («Ты же гуманитарий! Куда тебе физика?!»), классная руководительница удивленно подняла брови, но подписала. На первом же дополнительном занятии, куда сгоняли всех несчастных, выбравших этот ЕГЭ, я занял место прямо перед учительским столом. И вот тут началось что-то интересное. Когда он объяснял сложную тему не всему классу, а маленькой группе, он менялся. Голос становился тише, но интенсивнее. Он мог встать, подойти к доске, нарисовать схему и обернуться, ловя взгляды, проверяя понимание. И его взгляд иногда задерживался на мне. Не как на странном преследователе, а как на ученике. Умном ученике. Я ловил эти доли секунды и впивался в них взглядом, стараясь не упустить. Я задавал вопросы. Не дурацкие и двусмысленные, а по делу. Сложные. Иногда даже ставил его в тупик на секунду. — Интересный ход мысли, Тушенцов, — сказал он как-то раз, потирая переносицу. — Но вы не учитываете потерь на диссипацию энергии. — А если их минимизировать? — не отступал я. — В идеальной модели — да. Но мы живем не в идеальной модели, — ответил он, и в углу его рта дрогнуло что-то, почти невидимое. Не улыбка. Намек на нее. Мне этого было достаточно, чтобы сердце заколотилось с идиотской силой. Но этих двух часов в неделю было категорически мало. Я жаждал большего. Больше его внимания, больше этого почти невидимого напряжения, которое теперь висело между нами. Я выждал момент после занятия, когда все разошлись. — Данила Сергеевич. У меня проблема. Он собирал вещи в портфель, кивнул, не глядя: «Говорите». — Все репетиторы в городе, которые готовят к ЕГЭ по физике, либо полные клоуны, либо у них все дни забиты. У меня все дни, кроме воскресенья, тоже заняты — курсы, спорт. Есть только воскресенье. Вы… не занимаетесь репетиторством? Он наконец посмотрел на меня. Взвешивающе. — Нет, не занимаюсь. Не вижу смысла, у вас хорошая база, вам хватит этих занятий. — Не хватит, — сказал я твердо, без тени своего обычного наглого тона. Чистая, почти отчаянная уверенность. — Я хочу сдать на максимум. Я… мне это нужно. Для поступления. — Полная хуйня, конечно. Я не знал, куда поступать. Но это прозвучало убедительно. Он помолчал, глядя в окно на темнеющий двор. — В воскресенье у меня личный день, Тушенцов. Я не работаю. — Я буду платить. По вашей ставке. — Я назвал сумму, которая была завышена раза в два для нашего города. По его еле заметному вздрагиванию брови я понял — попал. — Это… не вопрос только в деньгах, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не профессиональная усталость, а личная, человеческая нерешительность. — Это вопрос в часах, — парировал я. — Два часа вашего воскресенья. Я буду тихим и прилежным. Клянусь учебником Перышкина. Он снова помолчал. Долго. Боролся сам с собой. И я видел момент, когда он проиграл. Не мне. Своей какой-то внутренней уступке, усталости, а может, и крошечному, спрятанному глубоко любопытству. — Ладно, — выдохнул он. — Только с условием. Первая же неуважительная причина, первая же невыученная тема — и мы прекращаем. Договорились? — Договорились, — кивнул я, чувствуя, как по спине разливается волна липкого, победного тепла. Первое воскресенье. Его квартира была стерильной, как операционная. Книги, техника, никакого лишнего хлама. Запах кофе и старой бумаги. Мы занимались за кухонным столом. Он был собран, строг, но… проще. Без пиджака, в простой серой футболке. Рукава закатаны, я видел вены на его предплечьях. Это сводило меня с ума. Второе воскресенье. Я «случайно» коснулся его руки, передавая тетрадь. Он не отдернул её. Просто продолжал писать. Третье. У нас получилось решить сложнейшую задачу, над которой он бился со своими студентами в педе (он иногда упоминал подработку в пединституте). Он сказал: «Молодец, Руслан». Без отчества. Просто «Руслан». Я весь вечер ходил, как упырь, повторяя это про себя. Четвертое воскресенье. Ближе к концу занятий он встал, потянулся так, что футболка приподнялась, открыв полоску плоского живота. Подошел к холодильнику. — Устал? — спросил он, глядя куда-то в пространство. — Да, есть немного. Он достал бутылку белого вина, налил в два простых стеклянных стаканчика. — Я не алкоголик, — сухо заметил он, словно читая мои мысли. — Но иногда после мозгового штурма… помогает переключиться. Только не распространяйся. Он протянул мне стакан. Наши пальцы не коснулись. Я взял, выпил залпом. Вино было кислым и холодным. — Экономите на репетиторстве, а на вине — нет? — спросил я, не думая. Он не обиделся. Слегка усмехнулся, пригубил из своего. — Это подарок. От… не важно. Не пей так быстро, идиот, ты же не в подворотне. «Идиот». Это было почти нежно. Я медлил, растягивая момент. Он смотрел в окно на сизые сумерки. Я смотрел на его профиль, на кадык, который слегка двигался, когда он пил. Ничего близкого не случилось. Даже намёка. Но это было важнее. Это было доверие. Хрупкое, ебучее опасное доверие. Он опустил защиту. Ненамного. Всего на щель. Но в эту щель я уже мог заглянуть. Когда я уходил, он сказал, не провожая меня до двери: — В следующий раз будем разбирать ядерную физику. Сложная тема. Готовься. — Я всегда готов, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло. Он кивнул и закрыл дверь. Щель была тонкой, как лезвие. Но я уже чувствовал, как оттуда тянет теплом. Настоящим. Не тем, что от батареи, а тем, что идёт изнутри. Он позволил мне заглянуть в его стерильную нору. И он налил мне вина. Это было круче, чем если б мы переспали сразу. Прошла неделя допов и уроков. Я вёл себя как паинька. Сидел, кивал, щёлкал задачи. Но внутри всё клокотало. Нужно было двигаться дальше. Ждать — не моя фишка. В следующее воскресенье я пришёл к нему раньше. За десять минут. Он открыл дверь, бледный, в мятой футболке. Видно было, что только проснулся. — Ты чего так рано? — буркнул он, пропуская меня. — Будильник сработал, — соврал я, разуваясь. — Не буду мешать? Могу подождать на кухне. Он что-то промычал и скрылся в ванной. Я остался в прихожей. Осмотрелся. На вешалке висел его пиджак. Тот самый, школьный. Я, не думая, сунул нос в воротник. Пахло чистотой, дешёвым стиральным порошком и… им. Чем-то сухим, почти медицинским. Это было лучше любого парфюма. Я быстро отошёл, когда услышал шаги. Он вышел, уже более собранный, волосы мокрые. — Ладно, поехали, — сказал он, направляясь на кухню. — Ты задачи по теме сделал? — Сделал, — ответил я, садясь напротив. Но я почти не смотрел в тетрадь. Я смотрел на него. На мокрую прядь волос, упавшую на лоб. На следы от подушки на щеке. Он был уязвимый. Человечный. Мне хотелось протянуть руку и стряхнуть эту прядь. Мы занимались. Вернее, он пытался вбить мне в голову закон радиоактивного распада, а я изображал тупого. — Руслан, ну ты же решал вроде. Что за бред у тебя в расчётах? — он потер переносицу, раздражённо. — Не идёт, — пожал я плечами. — Голова не варит. Может, кофе? Он посмотрел на меня как на назойливую муху, но встал, чтобы поставить чайник. — Ты спать раньше ложись, а не в телефоне сиди. — Одному спать скучно, — выпалил я просто так, чтобы посмотреть на его реакцию. Он замер у раковины на секунду. Плечи напряглись. Потом беззвучно выдохнул и продолжил своё дело. — Это не ко мне, — сухо сказал он, насыпая кофе в турку. — А к кому? — не отставал я, откинувшись на спинку стула. — Вы же у нас самый умный. Может, знаете, как уснуть? — Мелатонин в аптеке купи, — огрызнулся он, ставя турку на огонь. Кофе получился крепким и горьким. Мы пили молча. Напряжение висело в воздухе, как перед грозой. Он чувствовал мою игру. И это его бесило. Но и… цепляло. Видно было по глазам. Они бегали, не находили места, чтобы остановиться. — Ладно, — он поставил пустую чашку со стуком. — Давай ещё раз пройдёмся по формулам. Соберись. — Я собран, — сказал я и, вставая, «случайно» задел его колено под столом. Не сильно. Но достаточно, чтобы он вздрогнул и отодвинулся. — Ой, извините. — Сиди ровно, — сквозь зубы процедил он. В его голосе прорвалось что-то острое. Нетерпение. Злость. Не учительская, а личная. Это было то, что нужно. Дальше я стал наглеть ещё больше. Брал у него ручку из рук, якобы чтобы посмотреть. Наклонялся так близко, чтобы он чувствовал моё дыхание. Задавал вопросы не по делу. — А вы вот один живете? Никто не мешает? — Это не имеет отношения к ядерной физике, Руслан. — Имеет. Атмосфера влияет на концентрацию. У вас тут… стерильно. Как в больнице. Не скучно? Он закрыл учебник с таким видом, будто хотел швырнуть его, но сдержался. — Занятие окончено. Ты сегодня не в форме. — Я в форме, — настаивал я, не двигаясь с места. — Просто мне интересно узнать о вас. Вы же не робот. У вас должна быть какая-то жизнь кроме этих формул. Он поднял на меня глаза. В них было что-то опасное. Усталое и опасное. — Моя жизнь — не твоё дело. Ты здесь, чтобы учить физику. Всё. Понятно? — Не очень, — сказал я, упираясь подбородком в ладони. — А что моё дело? Вот моя жизнь, например? Она ваше дело? Когда вы спросили, как я уснул, или почему я на всех смотрю как на задачи для решения? Он встал так резко, что стул заскрипел. — Хватит. Иди домой. — Почему? — я тоже поднялся, мы стояли почти вплотную через стол. — Я что-то не то сказал? Извините. Я просто… — Просто что? — он перебил, и голос его сорвался на низкие, хриплые ноты. — Что ты пытаешься сделать, а? Что за идиотскую игру ты ведёшь уже который месяц? Сердце заколотилось где-то в горле. Да. Вот оно. Прорыв. Он не просто отмахивался. Он злился. Лично. — Это не игра, — сказал я тихо, почти шёпотом, глядя ему прямо в лицо. — Вы же умный. Вы всё видите. Вы же понимаете. Я видел, как он глотает слюну. Как мышца на скуле дернулась. Он понимал. Охотно или нет, но понимал. И это его пугало. И, чёрт возьми, будь я не я, я бы увидел в его взгляде ещё что-то. Краешек чего-то другого. Не злости. — Иди домой, — повторил он, но уже без прежней силы. Голос был сдавленным. — Сейчас же. — Хорошо, — легко согласился я, собирая вещи. — До следующего воскресенья. Он не ответил. Он стоял у стола, сжав кулаки, и смотрел в пол. На улице я зажёг сигарету. Руки дрожали, но не от страха. От возбуждения. Я сорвал с него маску. Я заставил его почувствовать что-то. Что именно — не так уж важно. Главное — я добрался до живого. До того, что подо льдом. Следующий шаг был очевиден. Давить. Аккуратнее, но твёрже. Он уже не сможет просто отмахнуться. Я разжег в нём искру. Теперь нужно было раздуть её в пожар. И я знал, что следующее воскресенье будет совсем другим. Сообщение пришло утром в среду. Сухое, как галька. Кашин: «Занятия в воскресенье отменяются. Заболел. Домашнее задание на следующую неделю: параграфы 12-15, задачи 5-11.». Я прочитал это лёжа в кровати. За окном лил противный ноябрьский дождь. Дождь, который не моет, а только размазывает грязь. Сообщение было таким же — оно не объясняло, а только размазывало по мне чувство дикой, животной досады. Заболел. Слово застряло в голове и начало обрастать картинками. Он один. В той стерильной квартире. Горит ли у него температура? Щёки розовые, волосы прилипли ко лбу. Он лежит под одеялом, в той самой футболке и боксёрах, из-за которых на прошлом занятии я чуть не сломал себе зубы, стиснув челюсти. Он слабый. Без своей ледяной брони. Я перевернулся на спину, уставился в потолок. Рука сама потянулась вниз, под одеяло. Джинсы мешали. Я расстегнул ширинку, засунул ладонь внутрь. Было тепло и тесно. Я ещё не трогал себя, просто держал руку там, представляя, что это не моя рука. И понеслось. Мозг, лишённый реальной цели, начал штамповать картинки с дикой скоростью. Я стал представлять: Он стоит в дверном проёме своей спальни. Не в пиджаке. В тех самых серых спортивных штанах, что висят на его стуле. Натянуты низко на бёдрах. Футболки нет. Только голый торс, бледный, с тонкими прожилками мышц, которые напрягаются, когда он дышит. На лбу — испарина. От болезни. От чего-то ещё. — Ты чего приперся? — голос у него хриплый, не от бронхита, а от того, что он три дня не говорил ни с кем. Руслан не отвечает. Проходит внутрь. Запах в комнате другой. Не кофе и книги. Пот, лекарства, несвежий воздух. Человеческий запах. Руслан подходит вплотную. Чувствует жар, идущий от его кожи. — Проведать, — говорит Руслан, и его рука сама тянется, касается горячего предплечья. Данила не отдергивается. Он смотрит. Его глаза блестят лихорадочно, но в них нет прежней осторожности. Есть усталость. И злость. И что-то ещё. Что-то тёмное, что прорвалось сквозь трещины в его контроле. — Ты… — начинает он, но Руслан его останавливает. Не словом. Он кладёт ладонь ему на грудь, прямо над рёбрами. Чувствует бешеный стук сердца. Тук-тук-тук, как молоток. И всё. Контроль рушится. Не Руслана — его. Данила хватает его за лицо, грубо, пальцы впиваются в скулы, и притягивает к себе. Поцелуй не нежный. Это нападение. Губы обжигающие, сухие, язык агрессивный, с горьким привкусом таблеток. Руслан отдаётся, открывает рот шире, позволяет ему взять всё, что тот хочет. Потом толчок. Руслан летит на кровать, на простыни, которые пахнут им. Данила нависает сверху. Он больше не учитель. Он — животное, разбуженное болезнью и этим нахальным, раздражающим присутствием. Он силой стаскивает с Руслана куртку, футболку. Руки его грубые, нетерпеливые. Он не гладит — он хватает, мнёт кожу, оставляет красные полосы на боках. — Ты этого хотел? — он шипит ему прямо в ухо, и его дыхание обжигает. — Всё время строил из себя умника, а сам… сам просто шлюха. Руслан ничего не отвечает. Он просто смотрит снизу вверх. На это лицо, искажённое не привычной сдержанностью, а настоящей, неконтролируемой страстью. На эти глаза, в которых теперь горит только один огонь. Это красивее любых формул. Данила справляется с его джинсами, с его боксёрами. Всё происходит быстро, без сантиментов. Больно, когда он входит без подготовки, но Руслан только вскрикивает и впивается пальцами ему в спину, чувствуя, как под ладонями вздрагивают мышцы. Каждое движение — будто наказание. Будто месть за все те недели дерзких взглядов и двусмысленных вопросов. Он трахает его жёстко, по-злому, одной рукой прижимая его плечи к матрасу, другой — зажав ему рот, чтобы не кричал. И Руслан тает. Он растворяется в этой боли, в этом унижении, в этом животном жаре. Это и есть тот самый «предел прочности» — момент, когда что-то идеальное и строгое ломается, превращаясь в нечто первобытное и настоящее. Он кончает почти сразу, с тихим, захлёбывающимся стоном, и это чувство в тысячу раз острее, чем любая его прошлая анонимная похабщина. Данила замедляется, тяжело дыша. Капли пота падают с его подбородка на грудь Руслана. Он смотрит на него — будто только сейчас понимает, что натворил. В его глазах паника, отвращение к самому себе. Но он не отстраняется. Он остаётся внутри. И это… это почти нежнее, чем сам секс. В реальности же я лежал на мокрой простыне, тяжело дышал и смотрел в потолок. Ладонь была липкой. В комнате пахло спермой и тоской. Снаружи по-прежнему хлестал дождь. Фантазия была дикой, грязной и… идеальной. В ней он был активным. Тот, кто берёт. Тот, кто контролирует даже в моменте потери контроля. Это было важно. Я не представлял, как подчиняю его. Мне нужно было, чтобы он сам сломался и набросился. Чтобы это было его решением. Его слабостью. Я посмотрел на телефон. Сообщение всё ещё горело на экране. «Заболел». Новая идея, низкая и подлая, зашевелилась в голове. Что, если… проведать на самом деле? Не как в фантазии, конечно. А так. Принести ему супа там, лекарств. Вломиться в его крепость под предлогом заботы. Увидеть его слабым. Заставить его быть обязанным. И потом… Потом посмотреть, что будет. Я ухмыльнулся. Да. Так даже лучше. План «умного ученика» провалился, план «нахального подлизы» дал трещину. Пора включать план «заботливого друга». Самого навязчивого и ебучего друга на свете. Я встал, пошёл в душ. Отмываться. Готовиться. Воскресенья не будет, но я всё равно пойду к нему. В субботу. Или даже… в пятницу, после уроков. Сюрпризом. Пусть попробует выгнать того, кто принёс ему куриный бульон и терафлю. Посмотрим, хватит ли у него на это сил. А если не хватит… Ну, тогда мои фантазии могут стать чуть ближе к реальности.