Формула любви.

Если бы мой внутренний мир можно было уподобить чему-то космическому, это была бы чёрная дыра. Всё засасывает внутрь, не оставляя даже света. А внутренний мир Ильи — точно квазар. Самый яркий, самый неистовый объект во вселенной. Он светил, даже когда его пытались заткнуть. Мы сидели на заброшенных гаражах на краю района — наше традиционное место для разговоров ни о чём и обо всём сразу. Ноги свесили вниз, под нами угасал серый ноябрьский день. Илья что-то строчил в потрёпанную тетрадь. — Слушай, — он оторвал взгляд от строк, глаза сияли, как у фанатика. — Я тут новую хуйню написал. Про квазар. Он же, по сути, монстр в сердце молодой галактики, да? Пожирает всё вокруг с дикой силой. Но из-за этого дикого аккреционного диска — вот этой пылающей пыли — он становится самым ярким маяком на миллиарды световых лет. Красота же? Хаос, который рождает свет, видимый из самой дали. — Илья заучил эти фразы из какого то научного сайта. Он посмотрел на меня, ожидая реакции. Илья всегда ждал, что я разделю его восторг. Что я увижу в этом поэзию, а не просто научпоп. Я взял у него из рук тетрадку. Почерк — кривой, нервный, с сильным нажимом. *«Квазар, оставь нас там, где были И стань, звезда, нам как погибель Знал, я знал — не стать другими Знак спасать я поздно выбрал». — Ничего так, — сказал я, возвращая тетрадь. — последняя строка — это сильно. Жутковато. — Жутковато и есть! — обрадовался Илья. — Ты понял! Он же и прекрасный, и ужасный одновременно. Как… ну, как сильная любовь, наверное. Или одержимость. Он вложил тетрадь в рюкзак, и его лицо на мгновение стало серьёзным, не по-юношески взрослым. Илюху буллили лет с десяти. Не физически — редко, больше психологически. За то, что тихий, за то, что «стишки пишет», за то, что не давал сдачи, а смотрел на обидчиков своими огромными глазами, в которых было больше недоумения, чем страха. В старшей школе это как-то сошло на нет. То ли обидчики повзрослели, то ли Илья — и вправду перестал терпеть. Теперь он просто делал вид, что той травмы не было. А она вылезала вот в этом — в желании видеть красоту даже в пожирающих монстров. В синдроме спасателя. Он тянулся ко всему сломанному, как цветок к солнцу. — Как Ксюша? — спросил я, чтобы сменить тему. Я знал, что сейчас он засветится. Он и засветился. Вся его стройная, немного сутулая фигура будто расправилась. — Да Ксюха ваще — чудо. Вчера три часа гуляли, а говорили, вроде, ни о чём. Про шоколад какой-то, с апельсином, еще чет. И я чувствовал… ну типа полёт. Знаешь, такое чувство? — Он посмотрел на меня, и в его взгляде было столько искренней нежности, что мне стало почти неловко. Почти. — У вас с… ну, с тем парнем из парка, как? — осторожно спросил он. Илья был единственным, кто знал. Не все детали, конечно, но суть. Он не осуждал, а переживал. Как будто моя грязная, путанная история была очередным сломанным птенцом, которого нужно отогреть. — Да нет никакого «нас», — буркнул я, с силой отламывая кусок замерзшей битумной крошки с крыши и швыряя его вниз. — Одноразово. Было. Кончилось. Скучно. — Рус… — Илья положил руку мне на плечо. Его прикосновение было тёплым и тяжёлым. — Ты же умнее этого всего. Зачем ты…? «Зачем?» Хороший вопрос. Как объяснить тому, кто питается светом квазаров, что тебя самого кормит только тьма поглощения? Как сказать, что после каждой такой «истории» внутри становится тихо, всего на пару часов? И эта тишина — бесценна. Дороже разговоров про плитку шоколада. — Скучно, Илюх. Всё скучно, — сказал я, и это была не вся правда, но и не ложь. — Уроки, дом, заебало… Мозгу нужны острые ощущения. Аиду, чурка из 11 предлагал экстази попробовать, ну я ж не даун. А это… это как экстремальный спорт. Только с людьми. Илья убрал руку. Он не осудил, но его лицо стало грустным, как у взрослого, который видит, как ребёнок тычет пальцами в розетку, но не может его остановить. — Это же не спорт, Рус. Люди — не снаряды. — А кто они? — спросил я, обернувшись к нему. Мне вдруг дико захотелось его задеть, вскрыть этот его прекраснодушный мирок. — Источники вдохновения? Как твой квазар? Так, может, и я тоже просто… черпаю вдохновение? Он помолчал, смотря куда-то вдаль, где зажигались первые жёлтые окна. — Квазар светит, потому что в него падает материя, — тихо сказал он. — Он сам от этого не становится больше или счастливее. Он просто горит, а потом гаснет. В его голосе не было упрёка. От этого стало ещё противнее. — Философ, — фыркнул я, вставая и отряхивая ладони. — Ладно, мне пора. Домашка по его физике. Надо блеснуть интеллектом. — По Кашина? — Илья оживился. — Он же крутой! На прошлом уроке про кривизну пространства-времени так рассказал, что у меня мурашки. Редкий учитель, который не впаривает, а… заражает. «Заражает». Точное слово. — Да, — сказал я, и на губы сам собой наполз тот самый, острый, как бритва, уголок улыбки. — Заражает. Ага. Пойду заражусь. Я спустился по шаткой железной лестнице, оставив Илью одного на крыше — с его тетрадкой, его квазарами и его тёплой, стабильной любовью. Мне было легче дышать внизу, в сумерках. Где не нужно притворяться, что ты понимаешь что-то про какой то дебильный космос. Где есть только простой, понятный импульс: хочу. И план. План на завтра. Первый серьёзный шаг в эксперименте под кодовым названием «Данила Кашин». Илья со своей эмпатией был прав — люди не снаряды. Снаряды простые. А люди… — сложные. И в этом свой прикол. Я шёл домой, и мысли в голове бились, как мухи об стекло. Эта пафосная хуйня Ильи.. Самый ебанный спасатель. Смотрит на меня своими собачьими глазами, будто я калека на обочине, а не его лучший друг. Ну да, он пережил свою долю дерьма. Его травили. Но он выбрал выход в какую-то розовую херню: стихи, Ксюшу, звёзды. Как будто если смотреть в телескоп, то перестаёшь видеть, что вокруг — помойка. А я выбрал другой выход. Не вверх, в небо, а вглубь, в грязь. И знаете что? В грязи хотя бы честно. Никаких иллюзий. Хочешь — бери. Надоело — посылай нахуй. Просто и понятно. Дома воняло жареной картошкой и тихим отчаянием. Мамка орала на кого-то по телефону, вероятно, на мою тётку-алкашку. Я прошёл в комнату, хлопнул дверью, включил ноут. Пока он заводился, поймал себя на том, что листаю переписку с тем парнем из парка. Последнее сообщение от него: «Ты ок?». Я не ответил. Зачем? Всё было ясно как божий день: встретились, сделали что хотели в кустах у ржавой качели, разошлись. Какие тут могут быть «ты ок»? Словно мы в сериале про любовь. Я удалил весь чат. Очистил историю. Снова эта пустота. Илья б наверное сказал какую то хуйню про потухание звезд. По-моему, это просто пиздец как тоскливо. На столе лежал учебник физики. На обложке — дурацкие картинки с маятниками. Я его открыл на главе про термодинамику. «Энтропия — мера хаоса. В замкнутой системе энтропия всегда возрастает». Вот и вся хуйня. Вся вселенная катится к пизде, к беспорядку. А Кашин, такой ебаный идеалист, пытается втолковать нам про законы, которые якобы всё упорядочивают. Смешно. Но план-то был. И он был простым и блестящим, как лезвие. Завтра после уроков — подойти с вопросом. Не с тем, который в учебнике. С моим. Личным. Посмотреть, дрогнет ли его ледяное спокойствие. Я лёг на кровать и уставился в потолок. В голове прокручивал его лицо. Чёткий профиль. Взгляд, который не видит тебя, а сканирует, ищет погрешности. Руки, которые всегда или в карманах, или сложены на столе — под контролем. Мне вдруг дико, до тошноты захотелось эту контролируемость сломать. Увидеть, как эти пальцы дрогнут. Как в этих глазах появится не профессиональная усталость, а что-то настоящее. Паника? Злость? Желание? Я знал, что это странно. Что меня, скорее всего, пошлют к хуям, а потом вызовут родителей и начнётся пиздец. Но адреналин от одной этой мысли уже начинал глушить тоскливую пустоту. Это был новый вызов. Самая сложная цель. Игра, где на кону стоит всё. Мой телефон завибрировал. Илья. «Рус, ты точно нормально? Если что, я рядом». Я усмехнулся. Вот же кретин. Искренний до тошноты. Я смахнул уведомление, не открывая. Зачем ему знать, что в моей голове? Он всё равно не поймёт. А я уже строил планы, как раздеть его ебучего кумира, учителя физики, мысленно, до нитки. И не только мысленно. Я закрыл глаза. Перед сном нужно было чётко представить детали. Тон. Взгляд. Фразу. Чтобы не сфальшивить. Чтобы он не списал всё на наглость подростка, а почувствовал — это атака. Целенаправленная и личная. В коридоре смолк голос мамки. В квартире повисла тяжёлая, пыльная тишина. Та самая тишина, ради которой я и затевал все свои «эксперименты». Чтобы её заткнуть. Хотя бы на время. «Энтропия всегда возрастает», — ехидно вспомнил я формулу. Ну что ж, Данила Сергеевич. Посмотрим, как вы будете бороться с моим, лично моим, хаосом. Я уже почти запустил реакцию. Остановить её не смогу даже если захочу. И слава богу. Потому что в этом движении, в этой погоне — единственный смысл, который у меня пока есть.