Пьяный Калеб похож на девчонку

      – Не пьет он, тоже мне!       Калеб чувствует, что пиздец в его жизни только начинает набирать обороты. Потому что сначала они нарушают все возможные имперские законы, а теперь сидят в клубе-баре в какой-то заднице Альт-Сити, где закон не писан никому. Впрочем, это, наверное, волнует его в меньшей степени, чем то, что его очевидно сейчас пытаются споить. А зачем – Калеб знает. И только закатывает глаза, потому что думает, что Винс дурак, если на что-то рассчитывает.       – Не хочу и не буду, – отрезает Калеб. А потом смотрит на какую-то синеватую бурду у себя в стопке, заботливо пододвинутой Винсом, и – вдох-выдох – опрокидывает ее в себя.       Кавински давит лыбу. Калебу плющит мозги. Он вообще думал, что «свидание» подразумевает собой… уединение. А не бухать до потери пульса в каком-то притоне, где танцпол напоминает муравьиную ферму – настолько там много народу. Калеб вообще думал, что «я тебя люблю» подразумевает именно это, а не «давай потрахаемся в клубе, а че? Прикольно же». Калеб вообще глубоко ошибался.       – Во, другое дело! – бодро заявляет Кавински и ставит пустую стопку на стол с таким громким стуком, что Калеб вздрагивает. – А че ты грустный? Хуй сосал невкусный? – И ржет еще так, будто бы не баян.       Калеб тяжело-тяжело вздыхает. Он думает, что еще парочка таких шуток, и грустить тут будет не он. Особенно с проломленным черепом.       – Да ладно, че ты, обиделся? – Кавински пихает его в плечо, улыбается уголками губ вниз, строит брови домиком в попытках растопить заледеневшее сердце Калеба. А Калеб обиделся.       Он молчит. Закатывает глаза.       И теперь уже Кавински вздыхает. Грустно. И тоже – сосал. Калеб бы пошутил именно так, но он не хочет опускаться до уровня Кавински… это, кстати, еще одна шутка. Про рост. Да Калеб сегодня в ударе!       – Может, тогда… – Кавински быстро очухивается и снова улыбается во все тридцать два. – Потанцуем? Не просто же так приперлись…       Ну да, если бухать – это у него «просто так», то бухать можно хоть каждый день. У Кавински не логичная логика, и Калеб думает, что это у него так крыша едет. Медленно, но верно…       Он бурчит в ответ:       – Я с дебилами не танцую.       Кавински – невозмутимо:       – А со мной?       И тогда Калеб сдается.

***

      Это вообще была уебанская идея. Потому что когда Кавински тащит его сквозь извивающуюся будто в конвульсиях толпу, Калеб успевает пару раз въехать кому-то по роже локтем, оттоптать ноги какому-то бедолаге и впечататься лицом в чьи-то сиськи. Калеб начинает жалеть, что вообще не сидит сейчас дома на диване.       А Кавински невозмутим и спокоен как удав. Потому что локтем он въезжает специально, ноги людям давит из вредности, а сиськи его вообще не интересуют, если они, конечно, не принадлежат Калебу. Кто-то материт его и пытается заехать кулаком, однако Кавински бодренько скачет по танцполу, поэтому кулаком получает Калеб. А потом еще раз – за себя и за товарища.       «Это точно клуб, а не маршрутка в семь утра?» – думает Калеб. Однако шутка ему не нравится настолько, чтобы ее озвучить. Поэтому он подбирает подходящее сравнение: «Это точно клуб, а не газовая камера?.. ой, нет, это ужасно…»       «Это точно клуб, а не концерт Кишлака?.. А это кто вообще?»       «Это точно клуб, а не фестиваль газировки?.. нет, лучше маршрутка…»       И вдруг Кавински со словами «бля, будто заново родился!» вытаскивает его из толпы. Калеб наконец может сделать нормальный вдох.       – Ну че? – спрашивает Кавински.       Калеб вываливается не только из толпы, но и из собственных мыслей:       – …это точно маршрутка?.. ой, блять.       Кавински ржет. И не врубается:       – Че-е-е?       У Калеба мысленный фейспалм. Он вздыхает.       – Забей.       И Кавински только пожимает плечами. А потом хватает Калеба за руку и опять, ничего не объясняя, куда-то тащит. Вероятно, он уже забыл о своей идее «потанцевать», потому что танцпол – это адское место. Ну или потому что у него память двухсекундная. Хотя Калеб не уверен. Кавински все еще припоминает ему их первый совершенно идиотский, ведь до этого Калеб ни с кем не целовался, поцелуй. Зато Калеб ему назло – его это «люблю», от которого сквозит детской влюбленностью и смущением школьника.       В конце концов неоновый свет клуба пропадает. Калеб не совсем врубается – куда. Музыка тоже становится тише, ибо слышится звук захлопывающейся двери. Калеб видит другой неон.       В клубных туалетах всегда синий свет. Это чтобы нарики не попали в вену. И чтобы не было видно пятен. Крови, например.       Щелкает замок входной двери, и Кавински говорит, что:       – Сюда никто не попадет. Придется ссать в бутылку.       Калеб только хмыкает и закатывает глаза. Вот потому что Кавински нихуя не романтик.       – Почему нельзя было просто поехать домой? – спрашивает Калеб.       – Потому что это скучно. – Кавински подходит к зеркалу, опирается на раковину – из какого-то камня, – пялится на свое отражение. Он улыбается, и его зубы светятся в ультрафиолете. – А клуб будет работать всю ночь…

***

      Калебу кажется, будто он подглядывает. За самим собой. За спиной Винса – зеркало. И Калеб видит в нем свое отражение: свои черные в полумраке глаза; свои флуоресцентные зубы, мелькающие в зеркале с каждым движением губ; мигающие точки глазных апгрейдов.       «В прошлый раз я был снизу», – сказал Калеб. И Кавински поспешил возмутиться: «Не совсем…» И тогда Калеб послал его на хуй.       «Да, приглашаю, нет смысла об этом шутить», – его последние слова.       А теперь он молчит, завороженно разглядывает винсову довольную рожу и борется со своим собственным пьяным мозгом, чтобы элементарно не начать нести какую-то псевдоромантичную хуйню про «сука, как же меня возбуждает твоя глупая рожа, ха-ха…» А, впрочем, нет. Это Кавински такую чушь несет – Калебу прямо в ухо с противным хихиканьем.       – Ты когда-нибудь закроешь рот, а? – бурчит Калеб. И он жутко злой. Или таким только кажется, причем, специально. Потому что у Кавински стоит на злого Калеба.       – Так тебе же нравится. – И он смеется. Потому что злой Калеб еще и смешной. – Но… можешь заткнуть меня, если хочешь. Ха-ха.       И Калеб кривит губы в усмешке – почти надменной, – и как-то слишком быстро признает поражение. Он ведет ладонью вдоль груди Кавински, по тонкой ткани обтягивающей водолазки и думает, что вот это – нихуя не удобно. А он, может, быть хотел…       Калеб поднимает взгляд. Глядит в лицо Винсу, а тот только улыбается. Не ржет. У него глаза кажутся черными, очки – какими-то грязными, цвета ржавчины. И Калеб тянется, чтобы их снять.       – Мне нравится, когда ты не строишь из себя клоуна, – говорит Калеб. И реально затыкает. Поцелуем. Фактически обезоруживает, потому что не пиздеть Винс не может. И Калеба не целовать – тоже. Дилемма.       Калеб вообще, особенно по пьяни, будто бы насмотрелся где-то видео-гайдов из разряда «учимся целоваться на мандаринках», иначе Винс не может объяснить, почему у него от одного единственного поцелуя сносит крышу. И он не хочет отпускать, прижимаясь к нему, и тихо стонет Калебу в губы, когда тот, плавно проведя ладонями вдоль всего его тела, останавливается на заднице и сжимает так, как любил делать сам Винс – потому что Калеба такое смущает. А он сегодня вообще какой-то подозрительный.       В отместку Кавински ерошит ему волосы, стягивая резинку, распускает хвост… Чтобы идеальная укладка превратилась в копну мягких волос. Чтобы вид Калеба обрел живость. Кавински бы вообще эту резинку выкинул нафиг, будь его воля. Однако он только надевает ее на запястье.       Калеб отрывается от его губ. Хмурится. Что-то явно хочет сказать, но ему не дают, перебивая:       – Тебе так лучше.       И Калеб почему-то опять сдается. Не спорит – то ли назло, то ли от пробивающего мозг алкоголя. Хотя Калеб вроде не в стельку и даже в здравом уме, так что, наверное, это он все же ради прекращения извечной клоунады. Кавински с ним даже анекдот рассказать забыл.       Калеб глядит ему за спину – там зеркало. Калеб видит свое отражение: свои собственные неожиданно длинные волосы, опадающие на лицо. Они моментально убавляют его серьезность должностного лица. Они делают его похожим на девчонку, и Калеб вздрагивает, вспоминая Кейт.       – Ты че? – спрашивает Винс. Он почти с нежностью гладит его волосы, останавливается, оставляет ладонь на щеке. Заглядывает в глаза, будто пытаясь там разглядеть очередные последствия прошлого Калеба, осколки его психотравм. Наверное, здесь нет ничего, откуда бы мог вылезти Войд? Ничего, что бы о нем напомнило.       Калеб качает головой.       – Ниче.       И больше не хочет смотреть в зеркало.

***

      – Ай! Блять, по…аккуратнее… можно?       Кавински заметно напрягается, стискивает зубы, когда боль, пусть и мимолетная, неприятно колет где-то внизу. Он цепляется ногтями за плечи Калеба. Его бедра дрожат.       – Терпи, сам виноват, – бурчит Калеб. Однако сам – аккуратнее. Потому что не один Винс дурак, что не таскает с собой двадцать четыре на семь смазку и презики. Потому что, например, гоняться за преступником с презервативом в кармане – это такой себе анекдот. И еще потому, что у Калеба есть сердце. – Не я же это все придумал.       И прежде чем Винс успевает возмутиться, Калеб буквально наваливается на него, вжимает в сраное зеркало, которое, честно… лучше бы треснуло. Винс стонет – теперь в полный голос. И даже улыбается светящейся улыбкой – Калеб попал, куда надо.       И Винс расслабляется, перестает корчить недовольные рожи… и выдает вообще без подводки:       – Вопрос века: а сперма… в ультрафиолете… светится?       А Калеб не то чтобы не ожидал… ну, подобного вброса. Просто на полном серьезе отвечать не хочется. Да и вообще – отвечать. И тем не менее он говорит:       – Нет.       Кавински хихикает.       – Жаль. Прикольно было бы…       А Калеб это продолжает, сам не зная, зачем:       – Моча светится.       Кавински только недовольно фыркает. И кривится.       – Фу.       Калеба даже почти пробивает на «хи-хи». И он говорит:       – А знаешь, что еще светится?       Винс ожидает пошлую шутку (хотя на это Калеб обычно плевался), поэтому качает головой. Однако Калеб выдает:       – Утконосы.       Кавински прыскает.       – Че?       Калеб строит серьезную рожу. И говорит, что:       – У них шерсть светится. Никто не знает, почему.       Кавински хмыкает. Кривится. Не смеется, потому что это уже напоминает горячечный бред: трахаться в туалете клуба и говорить о светящихся утконосах. Кавински и под спидами такое не придумает. (Во много благодаря тому, что он, вообще-то, завязал.) И жалуется:       – Про утконосов не интересно.       Калеб бурчит:       – А про… естественные жидкости – очень?       – Ну хотя бы в тему. А утконосы как-то не очень, если у тебя, конечно, нет каких-нибудь специфических наклонностей…       Калеб сначала думает возмутиться, однако быстренько переобувается и ограничивается тяжелым вздохом. Потому что это точно затянется надолго.       – Предлагаю закончить этот бессмысленный диалог, – говорит он.       И буквально вжимает Винса в эту раковину и в это дурацкое зеркало, стараясь, конечно, в него не смотреть. Потому что свое собственное отражение – с каплями пота на лбу, с растрепанными волосами, – совсем ему не нравится. Зато, вероятно, нравится Винсу, потому что тот вдруг затыкается и обнимает Калеба за шею крепче, ногами – вокруг бедер, как будто хочет глубже, больше, и чтобы никогда не отпускать.       У Кавински лицо такое же – небрежное. Взъерошенные волосы, сухие губы и остатки улыбки в этих чертах. Он тяжело и отрывисто дышит, и с каждым новым толчком у него вырывается несдержанный стон. И Калеба вдруг накрывает неистовым желанием. Иссушающим.       Винс кажется ему до одури красивым. Разумеется, он всегда таким был, но сейчас, в ультрафиолете, особенно. И снова хочется поцеловать.       Мельком. Легко и невинно, и Винс на поцелуй не отвечает. Калеб прижимается губами к его щеке, оставляет поцелуй в уголке рта и на скуле – повсюду, множество мелких проявлений любви. Винс не против.       Калеб разогнался настолько, что вообще не уверен, соображает ли что-нибудь Кавински. Потому что сам Калеб – уже нет.       – Але, кто там?! – орут откуда-то извне. Раздается громкий стук. – Педики сраные, я ссать хочу, а ну открывайте, пока я дверь не выломал!       Калеб замирает. Винс издает разочарованный вздох. А у Калеба туман перед глазами, и он совершенно не врубается, чего от него хотят. На мгновение он даже забыл, где они и что происходит вокруг.       Да, надо было просто поехать домой.       Надо открыть дверь… надо одеться… надо… но так сложно оторваться.       Кавински хватает его за плечо, до боли впиваясь ногтями. Калеб смотрит ему в лицо и замечает ухмылку. Винс говорит:       – Насрать на него, продолжай.       Калеб проглатывает ком в горле. Настрой сбивается совершенно, и мужик за дверью не дает покоя. Нет, он просто не может…       Винс прижимает его ближе и сжимается вокруг члена настолько туго, что у Калеба перехватывает дыхание. Винс с его реакции ржет и почти раздирает ногтями чужие плечи. На Калеба это все действует отрезвляюще.       Но стук не прекращается.       – У тебя… десять секунд, – говорит Винс. Опять пытается растормошить Калеба. И у него получается.       Калеб вызов принимает. И толкается с такой силой, что уже у Кавински перехватывает дыхание, а зеркало за его спиной звенит, болтаясь на креплениях. Калеб ускоряется, и Винс тихо стонет. Не во весь голос, ведь капля стыда еще осталась.       Он предупреждает:       – Пять.       Калеб делает последний, особенно глубокий толчок, прежде чем, вытащив член, запачкать Винсу шмотки. Примерно за четыре секунды.       На пятую Винс сам пачкает себе одежду с громким абсолютно бесстыдным вскриком.       Стук на мгновение замирает.       Калеб очухивается первым и зажимает Кавински рот ладонью, даже если уже поздно. Они стоят так еще пять секунд, пока за дверью не слышатся удаляющиеся шаги.

***

      У таксиста, должно быть, культурный шок. Потому что он упорно пытается делать вид, что ничего не замечает, и смотреть на дорогу.       Сегодня Калеб позорится по полной программе, но учитывая количество алкоголя в крови, который только сейчас вставляет особенно хорошо, ему как-то все равно. Кавински тоже, ему вообще в первую очередь, потому что он сам тянется Калеба поцеловать. Ему эти маленькие поцелуйчики в туалете понравились, вероятно, вот он и решает повторить. И тоже – то в щеку, то в нос. Потом в шею. И Калеб вздрагивает. Винс ржет.       Он обнимает его так крепко, насколько хватает сил, и Калебу даже немного тяжело дышать. Но ему определенно нравится пьяный Винс, потому что тогда он не чешет языком до посинения – и это самое приятное. То, что он становится липучим и чересчур нежным, Калебу тоже нравится. Еще нравится, как Винс тает в объятиях, когда Калеб все же обнимает в ответ.       Тогда Винс расслабляется окончательно. Кладет голову Калебу на плечо и не произносит ни слова. Калеб понимает и так, обнимая крепче.       А за окном проносятся сотни ярких огней.