Несмешиваемые среды

Я мечтал,я летал,я смотрел,я ломал

Пропадал,умирал,упал и снова встал

Сам в себе бесконечное время надумал

Соберу по кускам и выкину всё в урну

      Следующий день начался с провала. Будильник прозвенел впустую. Ангелина проворочалась полночи, в голове крутились обрывки вчерашних разговоров, его улыбка, его руки, его слова… Когда же сон наконец сморил её, было уже далеко за полночь. В итоге она влетела в институт с опозданием на добрых сорок минут, чувствуя себя разбитой и виноватой.       В коридоре, ведущем к лабораториям, её ждала сцена: Максим, прислонившись к стене, о чём-то оживлённо беседовал с Владиславом. Увидев её, он прервался, и на его лице расцвела широкая, театральная ухмылка. — О! Сама персона! — воскликнул он, отталкиваясь от стены. — Мы уж думали, ты, Ангелина Юрьевна, решила перейти на свободный график. Или снова открыла для себя прелести утреннего сна? После какого-нибудь насыщенного… вечера?       Он подчеркнул последнее слово, и его глаза насмешливо блеснули. Но если бы она была внимательнее, то заметила бы в его взгляде, скользнувшем по её лицу, мгновенную, хорошо спрятанную оценку: тени под глазами, чуть рассеянный взгляд. Он волновался. — Не ваше дело, Левин, — отрезала она, стараясь звучать резко, но голос выдавал усталость. — У меня были дела. — Дела, дела, — кивнул он с понимающим видом, который бесил её ещё больше. — Главное — чтобы эти дела не мешали основному — плодотворной работе на благо науки. А то Руденко ходит тут, как туча, ищет, кого бы за опоздание… Владислав, стоявший рядом, заёрзал. — Ангелина Юрьевна, давайте я ваше пальто в гардероб отнесу! — предложил он, желая как-то разрядить обстановку и помочь своей обожаемой начальнице.       Она, не глядя, скинула пальто и передала ему, кивнув. — Спасибо, Владислав.       Тот, схватив пальто, бросил на Максима почти что враждебный взгляд и поспешил удалиться. Как только его шаги затихли за углом, атмосфера в коридоре изменилась мгновенно. Насмешливая гримаса сползла с лица Максима. Он сделал шаг ближе, и его голос стал тихим, без тени шутки. — Что случилось? Почему опоздала? Ты в порядке?       Его внезапная серьёзность застала её врасплох. — Я… ничего. Просто не выспалась. Голова болела, — она отвела взгляд, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Соврать ему в лицо, после вчерашнего, было невыносимо. Он не отводил пристального взгляда. — Ангелина, — сказал он мягко, но твёрдо. — Не ври. Особенно мне. Видно же, что не выспалась. Но «голова болела»… это не твой стиль. Что-то другое.       Она закусила губу, глядя в пол. Сказать правду? «Не могла уснуть, потому что думала о тебе, о твоих руках, о твоих дурацких комплиментах»? Звучало по-детски глупо. — Я просто… плохо спала. Мысли разные, — выдохнула она, и это была уже полуправда.       Он внимательно посмотрел на неё, и вдруг его глаза сузились с пониманием. Уголки губ дрогнули. — Мысли… — повторил он. — Неужто о каких-то сложных полимерных структурах? Или, может, о чём-то… более интересном?       Она молчала, и её молчание было красноречивее любых слов. Максим улыбнулся. Улыбка была уже не ехидной, а какой-то очень мягкой, почти нежной, и от этого ей стало ещё неловче. — Понятно, — кивнул он, и в его голосе зазвучала лёгкая, знакомая издёвка, но теперь она была обёрнута в тёплую, понимающую оболочку. — Значит, виноват я.       Моё обаяние, оно, знаешь ли, обладает пролонгированным действием. Как сильный катализатор. Мешает спать бедным, неподготовленным экологам. — Дурак, — выдохнула она, но в её глазах уже не было гнева, а только смущение и странное облегчение, что он всё понял и не смеётся над ней по-настоящему. — Твой дурак, — парировал он. Потом, оглянувшись по сторонам и убедившись, что коридор пуст, он быстрым, почти невесомым движением наклонился и чмокнул её в щёку. Сухо, быстро, но от этого прикосновения губами к коже по всему её телу пробежали мурашки. — Максим! — она отпрянула, хлопнув его по плечу, её лицо пылало. — Ты с ума сошёл! Здесь же… кто-то может увидеть! — Никого нет, — беззаботно пожал он плечами, но в глазах искрилось озорство. — А видеть — пусть видят. Коллега поддерживает коллегу после бессонной ночи. Очень по-товарищески. — Я тебя ненавижу, — прошипела она, но в её тоне не было ни капли настоящей злости. Скорее, ярость от собственного смущения и от того, как его наглость одновременно бесила и заставляла сердце биться чаще. — Знаю, знаю, — он усмехнулся, делая шаг назад, давая ей пространство. — Иди работай, тревожная пушинка. А вечером, если опять будут мучить «мысли», звони. Расскажу что-нибудь настолько скучное, что уснёшь на первой фразе.       Она фыркнула, развернулась и почти побежала в сторону своей лаборатории, чувствуя на своей щеке горячее пятно от его поцелуя и его смеющийся взгляд у себя на спине. Злость кипела, но где-то глубоко внутри, под ней, плескалось тёплое, глупое, совершенно непрофессиональное счастье.

***

      Обеденный перерыв. В столовой стоял привычный гул голосов и звон посуды. Максим сидел с Артёмом за столиком у окна, механически доедая салат. Но его внимание было рассеянным. Взгляд, будто намагниченный, раз за разом скользил через весь зал, туда, где за соседним столом сидели Ангелина и Виктория Райдос. Ангелина говорила что-то, слегка жестикулируя, и солнечный луч, падавший из окна, играл в её волосах.       Артём, уже минут пять наблюдавший за этим немым кино, не выдержал. Он наклонился через стол, снизив голос до конспиративного шёпота, полного ехидства: — Что, Максим Николаевич, вон тот салат вон у того стола выглядит аппетитнее вашего? Или, может, не салат, а… ну, скажем, соседка по столу?       Максим медленно перевёл на него взгляд, словно только сейчас вспомнив о его существовании. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Не понимаю, о чём ты, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, отодвигая тарелку. — Я смотрю на график освещённости в столовой. Интересный световой поток после замены ламп. Могли бы и получше рассчитать. Артём фыркнул, не веря ни слову. — Да ладно, график… Я ж вижу! Вы пятый раз за пять минут туда посмотрели. Небось, мысленно продолжаете вчерашний спор о… как её… о кислотности почвы? — Почвы имеют нейтральный pH, если их не загрязнять бездумным синтезом, — автоматически парировал Максим, но его ответ прозвучал как заученная мантра. Он снова, почти непроизвольно, бросил короткий взгляд через зал. В этот момент Ангелина, словно почувствовав его взгляд, слегка повернула голову. Их взгляды встретились на долю секунды. Она быстро отвела глаза, но уголок её губ дрогнул в едва уловимой улыбке.       Артём, увидев этот молниеносный обмен, закатил глаза. — Ну да, конечно, «световой поток». Прямо высоковольтный, судя по тому, как искры летят.       Максим наконец сосредоточился на нём. Его выражение стало слегка скучающим. — Артём, у тебя там по пробе «Дельта-7» отчёт готов? Тот, что я просил к обеду? Лицо Артёма вытянулось. — Э-э… почти. Осталось пару графиков… — Тогда иди и доделывай, — мягко, но неумолимо предложил Максим. — А то «почти» — это как «почти не опоздал». Руденко не оценит. И я — тоже.       Это был вежливый, но совершенно очевидный способ заткнуть ему рот и выгнать из-за стола. Артём понял. Он встал, всё ещё немного обиженный, но уже не смеющий настаивать. — Ладно, ладно, иду… графики чертить. А вы тут… наслаждайтесь «освещённостью».       Максим лишь кивнул, уже снова глядя в сторону своего кофе, делая вид, что полностью поглощён его изучением. Только когда Артём скрылся за дверью столовой, он позволил себе снова поднять глаза. Ангелина в этот момент собиралась уходить вместе с Викторией. Проходя мимо его столика, она не смотрела на него, но её палец слегка, почти неощутимо, провёл по краю его стола, задев его руку. Мимолётное, случайное прикосновение. Но он его почувствовал.       И когда она вышла, он остался сидеть один, с холодным кофе, с глупой улыбкой, которую не мог согнать с лица, и с полной уверенностью, что его «освещённость» теперь навсегда будет связана с одним-единственным источником света в этой столовой.

***

      Глубокий вечер. Институт опустел, лишь в нескольких окнах горел свет. В лаборатории №204 Ангелина заканчивала последние пометки.       Раздался тихий стук в дверь, и в проёме возник Максим, уже в куртке. — Всё, малыш, пора сворачиваться. Пойдем отвезу тебя, уже темно. Она подняла на него уставшие глаза. — Спасибо, Максим, но я сама. Мне до метро недалеко, да и прогуляться хочется. Голова гудит. Он нахмурился. — Прогуляться? В десять вечера? В этом районе? Ты с ума сошла? — Его голос звучал резко, без обычной шутки. — Я взрослый человек и отлично знаю район, — возразила она, собирая вещи. — Не надо за меня переживать.        Он увидел её упрямство и понял, что спорить бесполезно. — Ладно, — сдался он, поднимая руки вверх. — Как скажешь. Только позвони, когда дойдёшь.       Он ушёл, но вместо того чтобы ехать домой, загнал машину в соседний переулок, в тень, откуда был виден главный выход. Закурил, уставившись на освещённую дверь. «Контролировать втихую» — было точным определением.       Через полчаса она вышла. Белый халат был сменён на элегантное пальто, сумка на плече. Она глубоко вдохнула ночной воздух и неспешно пошла по тротуару в сторону сквера, что вел к станции.       Максим, затаив дыхание, следил за ней, готовый в любой момент выскочить. И его худшие опасения оправдались. Не успела она отойти на сто метров и свернуть за угол пятиэтажки, как из тёмного проёма подъезда к ней быстрыми шагами направился мужчина. Крупный, в потрёпанной куртке. Он что-то сказал, преградив ей путь. Ангелина попыталась обойти, но он схватил её за руку. — Отстань! — её крик, резкий и полный страха, прорезал вечернюю тишину.       Этого было достаточно. Максим сорвался с места как пружина. Он мчался, не чувствуя ног, и через несколько секунд врезался в мужчину, отшвырнув его от Ангелины грубым толчком в плечо. — Руки убрал, тварь! — его голос был низким, животным рыком. Мужчина, оправившись от неожиданности, оскалился. — О, защитник нашёлся! — и без лишних слов бросился в драку.       Максим не был уличным бойцом, но в нём кипела ярость, слепая и всесокрушающая. Он принял удар на руку, прикрывающую лицо, и ответил коротким, сильным ударом в корпус. В драке не было никакой науки — только грубая сила, толчки, захваты. Кто-то из них с размаху врезался в стену дома. Максим почувствовал острую боль и тепло, стекающее по виску. Это его только разозлило сильнее.       Всё это время он не забывал о ней. Выкрикивая в сторону замершей Ангелины, он швырнул ей в ноги свои ключи от машины. — Держи ключи! Бегом в машину! Сиди там и не высовывайся! Поняла?!       В её глазах читался ужас, но не паралич. Она схватила ключи, бросила последний взгляд на его окровавленное лицо и побежала назад, искать его машину.        Оставшись один на один с хулиганом, Максим сосредоточился. Ещё пара грубых, но эффективных движений — и противник, оглушённый и понявший, что связываться дальше не стоит, отступил в темноту, бормоча угрозы.       Максим, тяжело дыша, прижал рукав к разбитой брови, чувствуя, как кровь сочится сквозь ткань. Он медленно, прихрамывая от ушиба ноги, побрёл к своей машине.       Он ввалился на водительское сиденье, хлопнул дверью. Ангелина сидела, прижавшись к пассажирской двери, бледная как полотно. — Глупая, упрямая, безмозглая… — начал он, заводил двигатель, и слова лились потоком, заглушая адреналин и боль. — Прогуляться она решила! В десять вечера! Я же говорил! А если бы я не подъехал, что бы было, а? Ответь!       Она молчала, глядя на его окровавленное лицо, на его руки, которые тряслись не от страха, а от ярости и выброса адреналина. Вместо ответа она тихо сказала: — Поезжай ко мне. Он замолчал, удивлённо глянув на неё. — Что? — Поезжай ко мне, — повторила она твёрже, уже обретая контроль. — У меня есть нормальная аптечка. Нужно обработать раны. И… ты в состоянии вести?       Он фыркнул, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони, только размазывая её. — Состояние… Я в состоянии тебя дотащить до квартиры и там продолжить ругать. Даже в таком состоянии.       Он вырулил на дорогу. Они ехали молча. Только его тяжёлое дыхание и тихий звук поворотников нарушали тишину. Он всё ещё кипел, но теперь ярость постепенно сменялась диким, животным облегчением, что она здесь, рядом, целая.       Когда они подъехали к её дому, он выключил двигатель и сидел, уставившись в пространство, пытаясь унять дрожь в руках. Она вышла, обошла машину, открыла его дверь. — Пошли, — сказала она просто, и в её голосе не было ни страха, ни упрёков. Была только решимость.       Он послушно вышел, и она, не колеблясь, взяла его под локоть, как будто поддерживая, и повела к подъезду. Он шёл, чувствуя, как боль наконец накрывает с головой, но главное чувство было другим. Она вела его. В свой дом. Чтобы залечить его раны. И в этот момент все его крики и вся ярость казались ничтожными по сравнению с тихим весом её руки на его руке.       Квартира Ангелины пахло ванилью и чистотой. Максим рухнул на белый диван, оставив на обивке пятно от грязи и крови. Он сидел, раскинув руки на спинке, и смотрел, как она ходит по гостиной, — быстрыми, чёткими шагами, сжав губы. Он видел её трясущиеся пальцы, когда она открывала шкафчик в ванной, слышал лязг аптечки. — Сиди смирно, — приказала она, вернувшись с зелёнкой, перекисью и бинтами. Голос был ровным, но в нём звенела натянутая струна. — Приказываешь, малыш? — попытался он ухмыльнуться, но боль в разбитой брови заставила его поморщиться. — Да, приказываю, — отрезала она, присаживаясь на край дивана рядом с ним. — Потому что ты ведёшь себя как последний идиот. Могли позвонить в полицию, могли просто отойти… Но нет, нужно было лезть в драку!       Она смочила ватный диск перекисью, и её лицо наклонилось к его. Он видел каждую ресницу, тень от них на щеке, лёгкую дрожь в руке, которая приближалась к его ране. — А что, по-твоему, я должен был сделать? — прошипел он, не отводя взгляда от её губ. — Стоять и смотреть, как этот урод хватает тебя за руку? Снять шляпу и пожелать приятного вечера? — Я бы справилась! — вспыхнула она, но её рука, коснувшись его кожи, была неожиданно нежной. Прохладная жидкость обожгла ссадину, и он дёрнулся. — Видишь! — воскликнула она с торжеством, но тут же смягчилась. — Держись. Нужно промыть. — Больно, чёрт возьми, — проворчал он, но сидел смирно, чувствуя, как её пальцы, уверенные и осторожные, раздвигают ему волосы, очищают рану. Ярость понемногу уходила, уступая место усталости и странному, щемящему чувству в груди. Она была здесь. Она заботилась о нём. Даже ругаясь. — Дура, — сказал он уже тише, почти шёпотом, глядя, как она сосредоточенно хмурит бровки. — Прогуляться она хотела. А я… я не мог иначе. Понимаешь?       Она не ответила. Закончив с перекисью, она взяла зелёнку. Глупый, детский флакончик с ватной палочкой. Она поднесла её к его лицу, и в её глазах мелькнуло что-то вроде сожаления. — Будет щипать, — предупредила она, как врач. — Знаю, — буркнул он и закрыл глаза, готовясь к знакомому с детства жжению.       Зелёнка коснулась кожи. Острая, знакомая боль всколыхнула нервы. Он зашипел сквозь зубах, его лицо скривилось от боли.       Быстро, почти неосознанно, движимая смесью вины за свое упрямство, жалости к его помятому лицу и того тёплого, тревожного чувства, что клокотало в груди с момента их возвращения. Она наклонилась ещё ближе и легонько, совсем по-детски, подула на обработанную зелёнкой ранку. Прохладное дуновение на мгновение смягчило жжение.       А потом, не давая себе времени передумать, пока это дуновение ещё витало между ними, она закрыла глаза и прикоснулась губами к его губам. Это был короткий, нежный, почти робкий поцелуй. Извинение. Благодарность. Попытка загладить вину и передать то, что не шло в словах: «Прости. Спасибо. Я здесь».       Максим замер. Боль в брови отступила на второй план, затмеваясь неожиданностью и мягкостью её прикосновения. Её губы были прохладными, чуть дрожали. Он не ответил сразу, позволив ей первой нарушить эту тишину. Когда она попыталась отстраниться, он уже был готов.       Он не отпустил её. Его рука обхватила её за шею, удерживая её лицо близко к своему. И он ответил. Уже не как на робкий поцелуй-извинение, а как на вызов. Его поцелуй был глубже, увереннее, полным той самой ярости и облегчения, что бушевали в нём. Он чувствовал, как она вздрогнула от этой перемены, но не отпрянула. Наоборот, её пальцы вцепились в ткань его рубашки, и она поцеловала его в ответ с той же отчаянной силой. Одной рукой она всё ещё сжимала зелёнку, другой упёрлась ему в грудь, но не отталкивала, а, наоборот, притягивала ближе.       И вот, в пылу поцелуя, всё ещё не отпуская его, она машинально, попыталась снова дотронуться ватной палочкой до его брови. Но сделала это неловко, слишком сильно надавив на свежую, чувствительную рану.       Острая, внезапная боль пронзила Максима. Инстинктивно, не размышляя, он слегка укусил её за нижнюю губу — не сильно, не чтобы причинить боль, а скорее как рефлекторный ответ, смесь укора и предупреждения. — Ай! — Ангелина отпрянула, приложив пальцы к губам. Её глаза широко раскрылись — сначала от удивления, потом в них вспыхнуло возмущение. — Ты что, кусаешься?       Максим, всё ещё морщась от жжения на брови, не мог сдержать довольной ухмылки. На его окровавленном и перемазанном зелёнкой лице она выглядела дико. — Месть, малыш, — хрипло произнёс он. — За твой варварский метод лечения. Обрабатывай аккуратнее. Иначе мне придется показать тебе все свои боевые приемы. — Ты невыносим, — выдохнула она, но гнев уже таял, сменяясь странным, щекотливым чувством. Укус был не больным, а… пикантным. И его ухмылка, несмотря на всю дикость ситуации, заставляла её сердце биться чаще. — Зато честен, — парировал он, и его взгляд, горячий и цепкий, скользнул с её губ на глаза. — И знаешь что? Такой медицинский подход… мне нравится. Гораздо интереснее, чем просто сидеть и терпеть. Особенно когда медсестра такая… отзывчивая.       И прежде чем она успела что-то ответить или снова взяться за зелёнку, он двинулся. Быстро, как пантера, несмотря на ушибленную ногу. Он обхватил её за талию обеими руками, резко и властно притянул к себе и мягко, но неумолимо повалил на диван спиной, сам нависнув над ней, зажав между своим телом и мягкой обивкой. — Максим! — взвизгнула она, но это был скорее возглас удивления, чем протеста. Она попыталась вывернуться, но его руки держали крепко, а его вес, тяжёлый и тёплый, прижимал её к дивану. — Тише, тише, пациент требует особого ухода, — прошептал он, и его губы опустились не на её рот, а на шею. Он не целовал её по-настоящему. Он касался губами её кожи лёгкими, быстрыми, щекочущими поцелуями, которые больше походили на дуновения, смешанные с едва уловимыми прикусываниями. Он водил губами по чувствительной линии под челюстью, спускался к ключице, и каждый его выдох, каждое прикосновение заставляло её вздрагивать и издавать сдавленные, смешанные со смехом звуки. — Стой… ах… щекотно! Максим, прекрати! — она хохотала, беспомощно извиваясь под ним, пытаясь оттолкнуть его плечи, но её сопротивление было чисто формальным. Всё её тело отзывалось на его прикосновения мурашками и странным, тёплым трепетом. — Говорил же — месть, — он продолжал свою «пытку», его голос звучал приглушённо от того, что он уткнулся лицом в её шею. — За зелёнку. За то, что не послушалась. За то, что заставила волноваться. — Он снова коснулся губами её уха и прошептал прямо в него: — И за то, что у тебя такая… смешная реакция.       Она залилась смехом, уже почти беззвучным, потому что её душили спазмы веселья и этого нового, головокружительного ощущения. Она была в ловушке под ним, беспомощная, растрёпанная, с размазанным макияжем и стукающимся сердцем. И это было прекрасно. После страха, после ужаса драки — эта безумная, неконтролируемая, живая близость.       Он наконец поднял голову, глядя на её запрокинутое лицо, залитое румянцем, с блестящими от смеха глазами. Его собственная улыбка была широкой, бесстыдной и невероятно счастливой. — Ну что, сдаёшься? — спросил он, его дыхание было неровным. — Никогда, — выдохнула она, но в её глазах не было борьбы. Было принятие. И вызов. — Зря, — прошептал он и снова опустился, чтобы поцеловать её уже по-настоящему — долго, глубоко, сметая все остатки страха, злости и дурацкой зелёнки в один горячий, общий вздох. А его руки, уже не удерживающие, а ласкающие, крепче прижали её к себе, будто пытаясь навсегда вдавить в память ощущение её тела под своим, её смеха в своей груди и этой дикой, неправильной, самой лучшей ночи, которая только начиналась.       Он оторвался от её губ с прерывистым дыханием. Его вес всё ещё прижимал её к дивану, а в ушах звенело от смеха и этого внезапного, сладкого головокружения. Но в его взгляде, затуманенном страстью, промелькнула тень благоразумия – или просто осознание, что она лежит под ним, растрёпанная и беззащитная, а у него на лице засохшая кровь и запах зелёнки.       «Не так. Не сейчас. Не вот так, с боем и перекисью», – пронеслось у него в голове с неожиданной ясностью.       Он мягко, но твёрдо отстранился, приподнявшись на руках, и помог ей подняться, как будто поднимая со дна после долгого нырка. Она села, поправила сбившуюся блузку, не глядя на него. На щеках играл яркий румянец, волосы рассыпались по плечам, а на нижней губе краснел лёгкий, едва заметный след от его укуса.       Тишина в комнате стала густой, налитой невысказанным. Шум города за окном казался далёким и нереальным. — Чай... хочешь чаю? – наконец выдохнула она, поднимаясь с дивана и избегая его глаз. Голос звучал хрипловато, непривычно тихо. – У меня есть... хороший. Чёрный. Или зелёный.       Он смотрел, как она идёт на кухню – прямая, собранная, но с тенью смущения в каждом движении. «Она сбегает. Приводит в порядок мысли. И щит из фарфора и чайных пакетиков возводит», – понял он. И впервые за этот вечер не захотел ломать эти баррикады. — Чёрный, – сказал он просто, усаживаясь удобнее и откидывая голову на спинку дивана. Боль в брови снова дала о себе знать тупой пульсацией. – Крепкий. Сахар – две ложки. Если, конечно, твои экологические принципы позволяют такому варвару, как я, портить вкус напитка.       Она что-то буркнула в ответ из кухни, но он разобрал только «принципы» и «варвар». Уголки его губ дрогнули. Пусть дразнит. Лишь бы выходила обратно. Лишь бы не выпроваживала.       Он сидел, слушая, как на кухне гремит чайник, звенят ложки. Закрыл глаза. Перед ними стояли её глаза, полные смеха, когда он щекотал её. Её губы, такие неожиданно мягкие в первом, робком поцелуе. Её взгляд, полный вызова, когда она сказала «никогда».       «Вот чёрт, Левин, – подумал он с какой-то усталой, счастливой обречённостью. – Накрыло. Окончательно и бесповоротно.»       Она вернулась, неся две большие керамические кружки. Дымок от чая вился тонкой струйкой, наполняя воздух терпким, травянистым ароматом. Не чёрный, как он просил. Зелёный. С какими-то цветочными нотками. Она поставила кружку перед ним на журнальный столик, села в кресло напротив, поджав под себя ноги, и укуталась в большой вязаный плед, будто пытаясь создать между ними ещё одну преграду.       Он взял кружку, обжёг пальцы, сделал глоток. На вкус – трава и что-то цветочное. Не его. Он не любит такое вообще. Но он выпил ещё, не моргнув глазом. — Спасибо, – сказал он. И добавил, уже глядя на неё поверх края кружки: – Вкусно.       Она лишь кивнула, прижимая свою кружку к груди. Молчание снова натянулось, но теперь оно было другим. Не неловким, а... выжидающим. Обоюдным. — Бровь, наверное, завтра будет страшно выглядеть, – наконец сказал он, касаясь пальцами ссадины. — Синяк сойдёт, – ответила она, и её голос приобрёл привычные, деловые нотки. – Главное – чтобы сотрясения не было. Ты точно не ударялся головой? — Только об твоё упрямство, – парировал он, но без злости. – И об стену. Но стену, кажется, жальче.       Она фыркнула, и напряжение слегка спало. Они пили чай, украдкой поглядывая друг на друга. Он сидел на её диване, пахнущий кровью и антисептиком, в её чистой, пахнущей ванилью квартире. И это было самым невероятным и самым правильным, что случалось с ним за последние годы. — Останешься? – вдруг спросила она, не глядя на него, уставившись в свою кружку. – На диване. Имею в виду... Тебе не стоит за руль. И вообще... – Она замолчала, не в силах договорить.       Он смотрел на неё – на её опущенные ресницы, на пальцы, теребящие край пледа. Она предлагала ему остаться. Не потому что надо, а потому что боялась отпускать. И, возможно, потому что сама не хотела оставаться одна после всего этого.       Сердце у него ёкнуло странной, тёплой болью. — Останусь, – сказал он просто. – Если не возражаешь против такого постояльца. Предупреждаю, я храп не люблю. И иногда ворчу во сне. — Знаю, – она наконец подняла на него глаза, и в них мелькнула слабая, уставшая улыбка. – Свистком пользоваться разрешаю.       Он рассмеялся, коротко и искренне. И в этом смехе, в тихом звоне кружек, в мягком свете торшера, вычерчивавшем её профиль, закончился этот бесконечный, страшный и прекрасный день. Началось что-то новое. Тихое. Общее.       Он допил свой ненавистный зелёный чай до дна, лишь бы только подольше сидеть здесь, в круге её света, слушая её тихое дыхание и чувствуя, как боль отступает, сменяясь другим, новым, неизведанным чувством – чувством, что он, наконец, нашёл то место, куда можно вернуться. Не в лабораторию. Не в пустую квартиру. Сюда. Где пахнет чаем, ванилью и едва уловимым, самым дорогим на свете ароматом – её присутствием.       Пить чай в тишине оказалось проще, чем решать, где он будет спать. Ангелина допила свой, встала и неуверенно замерла посреди гостиной. — Я... принесу тебе постельное. На диване. — Она произнесла это так, будто объявляла о сложнейшем научном эксперименте. — Не трудись, малыш, — махнул он рукой, но она уже скрылась в спальне.       Он сидел и слышал, как она там роется в шкафу, что-то роняет, тихо ругается. Через несколько минут она вышла, неся охапку белья: свежую подушку, лёгкое летнее одеяло и комплект бежевого постельного белья с какими-то нежными цветочками. Вид этой утончённой, явно дорогой ткани в её руках, предназначавшейся для его помятого, потного и перепачканного тела, был до невозможности комичным.       Он наблюдал, как она с сосредоточенным видом, старательно избегая его взгляда, начала застилать диван. Она тщательно расправляла уголки простыни, поправляла наволочку, взбивала подушку с таким усердием, будто от этого зависела точность будущих химических анализов. Вся её поза, каждое движение кричали о неловкости, о желании создать дистанцию с помощью этого ритуала.       Максим откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди, и на его лице медленно расцвела та самая, широкая, невыносимо довольная ухмылка. — Ангелина Юрьевна, — начал он мягким, задумчивым тоном, от которого она вздрогнула и чуть не уронила одеяло. — Мне кажется, или ты себя ведёшь так, будто мы не спали последние несколько дней в одной палатке, в двух шагах друг от друга? Будто ты не сидела у меня на коленях после вывиха, а я тебя не таскал на руках по всему карьеру. И уж тем более, — он сделал паузу для драматизма, — будто ты не целовала меня тут пятнадцать минут назад, да ещё и первой начала.       Она замерла с одеялом в руках, спина её напряглась. Щёки залились густым румянцем. — Это... это другое, — выдохнула она, не оборачиваясь. — Что другое? — он наклонился вперёд, подпирая подбородок кулаком. — Географическое положение? Или материал простыни? Потому что, насколько я помню, в палатке ты не особо церемонилась, забираясь ко мне в спальник, когда тебе становилось страшно. — Там были экстремальные условия! — резко обернулась она к нему, сжимая одеяло. — Это было необходимо для выживания! А тут... тут всё по-другому. — Ага, — кивнул он с преувеличенным пониманием. — Там — выживание. А тут — цветочки на постельном. Логично. Не придерёшься. Значит, по этой логике, как только я лягу на этот диван с ромашками, мы автоматически превратимся обратно в строгих коллег, которые только и мечтают закопать друг друга по горло в бумажной волоките?       Она смотрела на него, и в её глазах боролись смущение, раздражение и какая-то беспомощность. — Не надо всё так упрощать, Максим. — Я не упрощаю, я констатирую абсурд, — парировал он. — Ты меня перевязываешь, целуешь, а потом застилаешь постель с видом монахини, готовящей келью для странствующего грешника. Выбери что-то одно, малыш. Или я тебе страшен и противен сейчас, но тогда зачем ты меня вообще впустила? Или... — он встал и сделал медленный шаг в её сторону, — или вся эта возня с бельём — просто твой способ справиться с тем, что тебе тоже... не по себе. От всего этого. От близости. От того, что всё уже не будет как раньше.       Он остановился в двух шагах от неё. Она не отступила, но её взгляд упал на его разбитую бровь, на его грубые, привыкшие к колбам руки, сейчас такие беззащитно опущенные вдоль тела. — Мне страшно, — тихо призналась она, и это прозвучало как выдох, как сброс тяжести. — Не от тебя. От... этого. От того, что будет завтра. На работе. Как мы будем смотреть друг другу в глаза после... после всего этого. После того, как я уже не могу сделать вид, что ты для меня просто раздражающий коллега.       Его ухмылка смягчилась, стала почти нежной. — А кто сказал, что нужно что-то делать? — спросил он так же тихо. — Мы просто... будем. Как в палатке. Ты будешь злиться на мои методы. Я буду бесить тебя своими шутками. А вечером... — он осторожно протянул руку и поправил выбившуюся прядь у её виска, — вечером, может, будем пить чай. Или не будем. Будем просто молчать. Или целоваться. Как договоримся. Но не нужно строить стену из постельного белья, Ангелина. Её и так уже нет. Мы её вдребезги разнесли там, в карьере.       Ангелина смотрела на него, и в её глазах медленно таял лёд неуверенности. Она опустила одеяло на диван. — Ты прав, — прошептала она. — Это глупо. — Очень, — согласился он, и его пальцы мягко коснулись её щеки. — Так что оставь эти цветочки. Я и так усну. Или не усну. Буду лежать и думать о том, как ты смеялась, когда я щекотал тебе шею.       Она слабо улыбнулась, и это была уже не та, смущённая улыбка, а настоящая, чуть усталая, но тёплая. — Ладно. Спи. Если что... я в соседней комнате. — Знаю, — кивнул он. — Спокойной ночи, тревожная пушинка. — Спокойной ночи, Максим.       Она развернулась и ушла в спальню, не запирая дверь. Он остался стоять посреди гостиной, глядя на аккуратно застеленный диван с дурацкими цветочками. Потом фыркнул, скинул ботинки, куртку и рухнул на него, не разбирая постель. Запах чистого белья, её запах, смешанный с запахом зелёнки и пыли с улицы, был странным и безумно успокаивающим.       Он лежал в темноте, слушая тишину чужой, но уже почему-то знакомой квартиры, и думал, что, возможно, лучшие научные открытия делаются не в идеально стерильных лабораториях, а вот так — в полном хаосе, с разбитыми бровями, на диване с цветочками, и с тихим пониманием, что где-то за стеной спит человек, который из заклятого врага превратился в самую сложную и самую нужную переменную в уравнении его жизни.