Несмешиваемые среды

Вдох-выдох и мы опять играем в любимых. Пропадаем и тонем в нежности заливах, Не боясь и не тая этих чувств сильных.

***

      Дождь к их приезду в город стих, оставив после себя лишь мокрый асфальт и тяжёлый, влажный воздух. Максим остановил джип у её дома, знакомого ему по тому самому утру перед экспедицией.       Он заглушил двигатель и повернулся к ней. — Ну, прибыли. Пойдём, помогу донести чемодан до квартиры. Ангелина, уже более-менее пришедшая в себя после сна, покачала головой. — Спасибо, Максим, но я справлюсь сама. Он на колёсиках.       Он посмотрел на неё, и на его лице расцвела та самая, широкая, бесстыжая ухмылка, которую она так хорошо знала. — Ну вот и прекрасно! — весело объявил он и тут же выскочил из машины.       Прежде чем она успела понять, что происходит, он уже открыл багажник, вытащил её чемодан, и поставил его на тротуар. — Раз ты так настаиваешь, я, конечно, не буду тебе перечить, — сказал он, делая вид, что всерьёз воспринял её отказ как согласие на помощь. — Давай, веди, я за тобой с твоим богатством.       Ангелина открыла рот, чтобы возразить, но увидела его взгляд — твёрдый, полный решимости и того самого, знакомого озорства. Спорить было бесполезно. Он уже взял чемодан за ручку и сделал широкий, приглашающий жест в сторону подъезда.       Сдавленно вздохнув, она вышла из машины и направилась к двери, а он зашагал следом, легко катя чемодан по плитке. — Руденко позвонит завтра, не раньше, — сказал Максим, пока она копошилась с ключами. — У него сегодня совещание в министерстве, он будет не в духе. Дадим ему отдохнуть. — А что мы ему скажем? — спросила она, наконец открывая тяжёлую дверь подъезда.  — Мы ничего не скажем. Скажу я. Ты будешь делать вид, что тебя нет на свете. Прикинешься больной. Что, в общем-то, близко к истине, — он окинул её оценивающим взглядом, пока они ждали лифт.       Войдя в кабину, тесное пространство снова напомнило им о палатке. Только теперь пахло не дымом и сыростью, а чистотой и ароматизатором. — А если он не поверит? — не унималась Ангелина. — Он поверит в то, во что ему выгодно верить, — философски заметил Максим, прислонившись к стенке. — А ему выгодно верить, что его лучшие специалисты не сошли с ума окончательно и готовы работать дальше. Остальное — детали.       Лифт остановился на её этаже. Они вышли в тихий, пахнущий линолеумом коридор. — Ты точно знаешь, что делать, — сказала она, останавливаясь у своей двери. В её голосе звучало не столько удивление, сколько констатация факта. — Я всегда знаю, что делать, — парировал он, поставив чемодан у её ног. — Просто не всегда это правильно. Но в данном случае — правильно.       Он стоял перед ней, высокий, немного помятый после дороги, но всё такой же уверенный. И в его глазах читалось что-то большее, чем просто готовность уладить дела с начальством. — Максим… — начала она, но слова застряли. — Да? — он поднял брови, ожидая.       Она посмотрела на свой чемодан, на его руки, которые только что держали его, потом снова на него. — Спасибо. За… за всё. За то, что привёз. За то, что… не бросил там.       Он мягко улыбнулся, уже без ехидства. — Обещал же. Я тебе ещё за сон про ветку не отомстил. Так что расслабляйся, малыш. Это ещё не конец. Это, я думаю, самое начало.       И, дав ей понять, что разговор на этом не окончен, а лишь временно приостановлен, он кивнул, развернулся и пошёл к лифту, оставив её одну у двери с чемоданом и с целой бурей новых, уже не страшных, а очень тревожных и тёплых чувств внутри.

***

      Следующий день начался для Максима не с лаборатории, а с назойливого, вибрирующего в кармане телефона. На экране светилось: «РУДЕНКО».       Максим усмехнулся, сделал глоток остывшего кофе и принял вызов, включив громкую связь. — Алло, Тимофей Андреевич! Слушаю вас, уже соскучились по нашему бархатному баритону?       На том конце провода раздалось тяжёлое, предсказуемо раздражённое сопение. — Левин. Где отчёт? Где пробы? И главное — где вы оба, чёрт вас побери? По плану вы должны были быть в карьере ещё несколько дней! — А мы и были, — парировал Максим, развалившись на стуле в своей квартире. — Были, видели, даже понюхали. Тимофей Андреевич, вы будете смеяться, но мы там совершили небольшое, но значимое открытие. — Какое ещё открытие? — голос Руденко стал подозрительным. — У вас что, опять что-то взорвалось? Я Шепсу говорил, чтобы он вам динамита не выдавал… — Ничего не взорвалось! — с фальшивым возмущением воскликнул Максим. — Всё строго по науке. Мы обнаружили в пробах воды нехарактерные колебания по группе тяжёлых металлов. Такие, что на месте не идентифицируешь. Нужен масс-спектрометр, наш, родной. И срочно.       Он сделал паузу, давая директору вникнуть. — И что, из-за каких-то колебаний вы сорвали всю экспедицию? — рявкнул Руденко, но в его голосе уже прозвучала не только злость, но и профессиональный интерес. «Нехарактерные колебания» и «срочно» — это были те самые слова-крючки. — Не просто сорвали, Тимофей Андреевич, — понизил голос Максим, изображая серьёзность. — Мы предотвратили потенциальный скандал. Если эти металлы окажутся тем, чем я их подозреваю, и мы про них промолчим, а потом это вскроется… — он многозначительно замолчал. — В общем, я принял решение, как руководитель полевой части проекта. Привёз образцы. Они сейчас в холодильнике. А Изосимова…       Он снова сделал театральную паузу. — Что с Изосимовой? — тут же спросил Руденко. — Она что, эти ваши «колебания» нашла? — Ангелина Юрьевна, — сказал Максим с подчёркнутым уважением, — проявила недюжинный профессионализм и, к сожалению, здоровье. У неё началась сильнейшая аллергическая реакция на споры местных грибов. Отёк, температура. Пришлось срочно эвакуировать. Сейчас она на больничном. Но все её пробы и записи в полном порядке, она передала их мне.       На том конце провода воцарилось молчание. Максим представлял, как Руденко сидит в своём кабинете, потирает переносицу и пытается отделить правду от наглой «левинской» лжи. — Аллергия, — наконец процедил директор с безграничным скепсисом. — У Изосимовой, которая в полевых условиях не была со времён студенческой практики. Очень удобно. — Наука не спрашивает, удобно ли, — с пафосом произнёс Максим. — Она просто есть. Как и эти потенциальные и скандальные металлы. И, кстати, о сроках… Если мы быстренько всё проанализируем и включим в отчёт, это будет выглядеть как блестящая оперативность, а не как срыв графика. Министерство любит оперативность.       Ещё одна пауза. Максим знал, что бьёт в самые больные точки Руденко — страх перед скандалом и желание выслужиться перед начальством. — Ладно, — тяжко вздохнул директор. — Привозите свои «скандальные» пробы. И пусть Изосимова, как только отойдёт от своей… аллергии, немедленно приступает к оформлению своей части отчёта. А вы садитесь за анализ. И, Левин… — Да, босс? — Если это окажется вашей очередной галиматьей, чтобы улизнуть от работы, я вас отправлю не в карьер, а на месяц мыть реторты в лаборатории Шепса. Вручную. Понял? — Как дважды два, Тимофей Андреевич! — бодро отрапортовал Максим. — Будет сделано! Пробы будут сегодня. А Изосимова выйдет, как только сможет стоять на ногах без чихания.       Он положил трубку, и на его лице расплылась довольная ухмылка. Фокус удался. Руденко купился на «скандальные металлы» и «аллергию». Теперь у Ангелины было время прийти в себя, а у него — возможность спокойно доделать всё самому и представить это как героический поступок. Он набрал её номер.       Звонок застал Ангелину за чашкой чая на кухне. Она вздрогнула, увидев имя на экране, и странное тепло разлилось по груди — смесь облегчения и остаточной тревоги. — Алло? — Малыш, — раздался в трубке его голос, низкий и спокойный, без обычной театральности. Это простое слово, произнесённое так, заставило её пальцы чуть сильнее сжать кружку. — Сиди дома, не высовывайся. Ты официально на больничном. Диагноз — острая аллергическая реакция на споры чего-то очень полевого и противного. — Что? — она не поняла. — Но я же… — Ты же ничего, — мягко, но твёрдо перебил он. — Ты болеешь. Сильно. С температурой, насморком и прочими прелестями. Руденко в курсе. Он даже, кажется, проникся. Ну, насколько вообще может проникнуться человек, думающий о грантах.       Она молчала, переваривая. Он всё уладил. Сам. Как и обещал. — А… а пробы? Отчёт? — спросила она, всё же не в силах полностью отключить профессиональную часть мозга. — Пробы уже в лаборатории. Отчёт — моя головная боль на ближайшие дни. Твоя задача — выздоравливать. Чтобы, когда я приду с готовыми бумагами на подпись, ты могла их хотя бы прочитать, не путая буквы.       В его голосе снова прозвучала знакомая, лёгкая издёвка, но сейчас она не резала слух. Она была… обнадёживающей. Признаком того, что мир возвращается в нормальное русло. — Ты всё придумал, — не спросила, а констатировала она. — Всегда придумываю, — согласился он. — Иногда даже удачно. На этот раз, кажется, удачно. Руденко клюнул на «нехарактерные колебания». Любит он это словосочетание. Будет теперь всему отделу голову морочить.       Он помолчал, и она услышала, как на том конце скрипит стул, будто он откинулся в нём. — Как ты? — спросил он уже другим тоном. Более тихим. Более личным. — Я… — она обвела взглядом свою чистую, тихую, безопасную кухню. — Я дома. Чай пью. Всё… спокойно. — И кошмары не беспокоят? — его вопрос прозвучал прямо, без обиняков. Она закрыла глаза. Образы из сна были ещё где-то на периферии, бледные, но узнаваемые. — Пока нет. Но… я боюсь засыпать. — Понятно, — просто сказал он. Потом снова заговорил, и в голос вернулась та самая, лёгкая, почти неосязаемая насмешка, которая теперь казалась ей щитом. — Значит, будешь ложиться поздно. Смотреть сериалы. Читать свои методички для успокоения. А если что — звони. Но я, в отличие от тебя, сплю как убитый. Разбудишь — расскажу что-нибудь настолько скучное про каталитические процессы, что сон отступит сам. Она слабо улыбнулась. — Спасибо, Максим. — Не за что, малыш, — ответил он, и это прозвище, которое раньше её бесило, теперь звучало как что-то обыденное, как имя. — Сиди дома. Выздоравливай. И не пытайся даже думать о работе. Это теперь моя епархия. Договорились? — Договорились, — покорно сказала она. — Вот и умница. Ладно, мне надо бежать — «спасать проект». Береги себя.       Он положил трубку. Ангелина ещё долго сидела, держа в руках уже остывший телефон, и смотрела в окно. На душе было странно: пусто, но без той леденящей пустоты после кошмара. Скорее, как после бури — тихо, сыро, но уже не страшно. Потому что он где-то там, в эпицентре очередной своей авантюры с Руденко, прикрывал ей тыл. И называл её «малыш». И это, против всей логики, было самой надёжной гарантией того, что всё будет хорошо.

***

      Следующий день в лаборатории №118 начался без обычного гула оборудования. Максим вошёл первым, до прихода Артёма. Он включил свет, и его взгляд автоматически скользнул по столам, будто проверяя, не затерялся ли здесь чей-то забытый белый халат. Воздух пах пылью и одиночеством.       Он сел за свой стол, включил компьютер и на мгновение замер, глядя на экран заставки. Мысли были не о пробах из карьера. Он достал телефон, проверил сообщения. Ничего. Она молчала. Это было и хорошо, и тревожно одновременно.       Дверь открылась с шумом. Вошёл Артём, сияющий и полный энергии. — Максим Николаевич! Вы уже тут! Как возвращение в цивилизацию? Не соскучились по родным стенам? — Он огляделся. — А где наш… строгий надзор? Неужто тоже решил начать день пораньше, чтобы успеть всё проконтролировать?       Максим поднял на него взгляд, отложив телефон. — Изосимова не выйдет сегодня. И завтра, вероятно, тоже.       Артём замер с полотенцем для протирки столов в руках. — Ой. Что, сильно достали её там, в поле? — спросил он с намёком на шутку, но в голосе зазвучала осторожность. — С ней всё в порядке, — отрезал Максим, и его тон не оставлял места для дальнейших расспросов. — Просто полевые условия дали о себе знать. Ей нужен отдых.       Он сказал это так просто и твёрдо, что Артём лишь кивнул, понимая, что тема закрыта. Но любопытство грызло его. — А пробы? Данные? Руденко же будет… — Руденко будет разговаривать со мной, — перебил Максим. В его голосе прозвучала привычная, железная уверенность, но на этот раз она была направлена не против директора, а как бы очерчивала периметр. Периметр, внутри которого находилась Ангелина и всё, что с ней связано. — Всё под контролем. Садись, есть работа.       Он выдал Артёму список задач по обработке привезённых образцов — чёткий, конкретный, без намёка на обсуждение. Сам углубился в свои записи, но его внимание было рассеянным. Он ловил себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре, хотя точно знал, что её там не будет.       Через час в дверь осторожно постучали. На пороге стоял Владислав. Его лицо было бледным от беспокойства. — Максим Николаевич, простите за беспокойство… Вы не в курсе, почему Ангелина Юрьевна не на связи? Она всегда, если что-то, предупреждает… Может, случилось что? — Глаза юноши были полны искренней тревоги, как у сына.        Максим откинулся на спинку стула. Он видел это обожание каждый день и обычно относился к нему с лёгкой насмешкой. Сейчас же оно вызывало в нём что-то другое. Что-то вроде понимания. — Успокойся, Влад. С ней всё хорошо. Просто после экспедиции нужен небольшой перерыв. Врачебная рекомендация. Она дома. — Дома? — Владислав оживился. — Может, ей что-то нужно? Передать? Помочь? — Ей нужно, чтобы ты сделал свою работу на отлично, — сказал Максим, и в его голосе впервые за утро прозвучала лёгкая, знакомая Владиславу, снисходительность. — Чтобы когда она вернётся, ей не пришлось переделывать за тобой. Лучшая помощь сейчас — идеальный отчёт по твоей части.       Владислав закивал, немного успокоенный, но всё ещё озабоченный. — Да, конечно… Просто… если что, я всегда готов… — Знаю, — коротко кивнул Максим. — Иди, работай.       Владислав удалился. В лаборатории на несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гудением компьютера. Артём, всё это время молча наблюдавший, не выдержал. — Надо же, как Влад за свою «мамку» беспокоится, — тихо, но отчётливо пробормотал он, больше для себя, пока настраивал спектрометр. — Прямо потерялся без неё.       Слова повисли в воздухе. Максим не поднял головы от бумаг. Но его ручка, выводившая подпись, остановилась на долю секунды. Потом он медленно, совершенно беззвучно, положил её на стол.       Он не обернулся. Не повысил голос. Просто заговорил, глядя прямо перед собой на стену, заставленную полками с реактивами. Его голос был ровным, тихим и холодным, как жидкий азот. — Артём. — Да, Максим Николаевич? — Артём обернулся, ещё не понимая, что происходит. — Методика по центрифугированию проб серии «Фи-1», что стоит у тебя на столе, — сказал Максим всё тем же безжизненным тоном. — В ней, на второй странице, пункт 4.3. Ты его читал? Артём заморгал. — Э-э… ну в общих чертах… — Прочти. Внимательно. Потом переделай всю серию «Фи-1» с самого начала. По этой методике. До буквы. — Максим сделал микроскопическую паузу. — И пока ты это делаешь, можешь заодно подумать, на каком основании ты позволяешь себе давать оценочные суждения о сотрудниках других лабораторий и их рабочих отношениях. Особенно о тех, чей профессиональный уровень, как бы ты к нему ни относился, не идёт ни в какое сравнение с твоими попытками пошутить.       Он говорил спокойно, почти монотонно. Ни одного оскорбления, ни одного повышения тона. Только ледяная, беспощадная констатация фактов и железное, унизительное поручение. Это был не выговор. Это было приведение к молчанию. Жестокое и эффективное.       Лицо Артёма побелело, потом залилось краской. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но встретил взгляд Максима. Тот наконец обернулся. И в его глазах не было ни злости, ни раздражения. Только та самая, пугающая пустота, которая говорила: «Ты перешёл черту. Больше ни слова». — Я… понял, — прохрипел Артём, отводя глаза. — Отлично, — так же спокойно сказал Максим и вернулся к своим бумагам, будто только что обсудил погоду.       В лаборатории воцарилась гробовая тишина, теперь уже натянутая, как струна. Артём, стараясь не шуметь, взял методичку и пробирки. Максим сидел за столом, глядя в окно, но не видя ничего. Внутри у него бушевала холодная, чистая ярость. Не из-за глупой шутки. А из-за того, что кто-то посмел коснуться, даже словом, того, что стало для него… важным. Сложным. Его. Он не формулировал это даже для себя. Но граница была проведена. И он только что показал, что охраняет её со всей беспощадностью, на какую способен.

***

      Прошла неделя. Семь дней Максим провёл в привычном ритме лаборатории, совещаний и разборок с Руденко по поводу «нестандартного завершения экспедиции». По вечерам он иногда звонил. Короткие разговоры, где он в основном подкалывал, а она отшучивалась, но в её голосе уже не было прежней ледяной стены. Была усталость, но и какая-то новая, тихая теплота. Он ловил себя на мысли, что ждёт этих звонков. И что в тишине лаборатории, среди гудящих приборов, ему не хватает её сосредоточенного молчания по соседству и вспышек её гнева. Он скучал. Это осознание было таким же неожиданным и неудобным, как камень в ботинке.       Утро восьмого дня началось как обычно. Пока Артём возился с хроматографом, дверь лаборатории №118 была приоткрыта. И Максим, стоя у доски с расчётами, услышал в коридоре чёткие, уверенные шаги на каблуках. Те самые. Они прошли мимо, не замедляясь, и скрылись за углом — в сторону её лаборатории.       Он не двинулся с места. Сделал вид, что ничего не заметил. Но расчёты на доске внезапно потеряли для него всякий смысл.       В лаборатории №204 царил почти праздничный порядок. Владислав, предупреждённый о её выходе накануне, вылизал всё до блеска. Когда дверь открылась и она вошла, он вскочил со стула так быстро, что чуть не опрокинул его. — Ангелина Юрьевна! Вы вернулись! — выдохнул он, и его лицо озарилось такой беззаветной радостью, будто вернулась не начальница после больничного, а родной человек из долгой экспедиции. — Как вы себя чувствуете? Ничего не беспокоит? Можно вам что-то принести? Кофе? Воду?       Ангелина стояла на пороге. Она была в своём безупречном белом халате. Лицо было немного бледнее обычного, но спокойным и собранным. Только в глубине глаз читалась тень усталости, которую не смыл недельный отдых. — Успокойтесь, Владислав, — сказала она, и её голос, ровный и твёрдый, прозвучал как музыка после долгого молчания. — Я в полном порядке. Спасибо за заботу о лаборатории. Всё выглядит безупречно.       Она прошла к своему столу, скользнув взглядом по знакомым полкам, приборам. Здесь был её мир. Чистый, предсказуемый, упорядоченный. И всё же сейчас он казался чуть пустым. Без того хаотичного, раздражающего присутствия, к которому она, против воли, начала привыкать. — Отчёты? Данные? — спросила она, включая компьютер. Владислав тут же подал ей толстую папку. — Всё здесь! И по нашим пробам, и… совместные данные от лаборатории синтеза. Максим Николаевич передавал. Всё разложено и подписано.       Она взяла папку, и её пальцы на миг задержались на краешке. «Совместные данные». Слово «совместные» теперь отдавало в памяти не только бумажной волокитой, но и холодным ветром карьера, теплом у костра и крепкими руками, которые несли её. — Хорошо, — кивнула она, отгоняя образы. — Приступаем. Распишите график сверки на сегодня. И подготовьте, пожалуйста, протоколы по биотестированию для последней серии полимеров. — Сейчас сделаю! — Владислав буквально полетел к своему столу, полный энтузиазма.       Ангелина села, открыла папку и погрузилась в цифры. Но через несколько минут её внимание привлёк шум из коридора. Приглушённые голоса, смех… Его голос. Он что-то говорил Артёму, с привычной, развязной интонацией. Сердце у неё странно ёкнуло.       Она подняла глаза и встретилась взглядом с Владиславом, который украдкой наблюдал за ней. Он тут же покраснел и уткнулся в монитор.       Работа закипела. Она проверяла данные, вносила правки, диктовала Владиславу замечания. Но часть её сознания была прикована к двери. Ждала. И когда шаги наконец остановились прямо перед их лабораторией и раздался негромкий стук, она не вздрогнула. Просто подняла голову. — Войдите.       Дверь открылась. В проёме стоял Максим. Он был в своём расстёгнутом халате, с папкой в руке, и на лице его играла та самая, знакомая, немного наглая ухмылка. Но его глаза, быстрые и острые, скользнули по ней, будто проводя мгновенную диагностику: «Бледновата. Но держится. Хорошо». — Ангелина Юрьевна! — воскликнул он с преувеличенной почтительностью, переступая порог. — Здравствуйте! Возвращение легенды! Мы тут уже начали думать, что вы нас окончательно бросили ради комфорта домашнего очага и чая с лимоном.       Владислав почтительно выпрямился. Ангелина отложила ручку. — Максим Николаевич. Здравствуйте. Как видите, на месте. Чай с лимоном, к сожалению, не смог конкурировать с недоделанными отчётами. — Что ж, отчёты — это серьёзный соперник, — согласился он, подходя к её столу и кладя свою папку поверх её бумаг. — Принёс, что обещал. Окончательные выкладки по химической части. Всё, как договаривались. — Эти последние слова он произнёс чуть тише, с лёгким ударением, и в его взгляде мелькнуло что-то, понятное только им двоим: «Всё улажено. Руденко успокоен». — Спасибо, — кивнула она, принимая папку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. — Мы сразу начнём сверку. — Не торопитесь, — махнул он рукой, но не уходил. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с тем самым, изучающим интересом. — Выглядите… бодро. Для человека, только что вставшего с больничного. — Врачи рекомендуют постепенно возвращаться к активности, — сухо парировала она, чувствуя, как под его взглядом по щекам разливается лёгкий жар. — О, медицина! — с пафосом воскликнул он. — Ну, если что, наша лаборатория всегда к вашим услугам. Можем и pH измерить, и давление… правда, манжета у нас, кажется, только для измерения давления в автоклавах, но это детали.       Владислав сдержанно кашлянул, пытаясь скрыть улыбку. Ангелина лишь подняла бровь. — Благодарю за заботу, Максим Николаевич. Но, думаю, мы справимся своими силами. — Не сомневаюсь, — он улыбнулся, и эта улыбка была уже не ехидной, а какой-то… тёплой. — Ладно, не буду мешать восстановлению рабочего процесса. Если что — знаете, где меня искать. — Он кивнул и направился к выходу, но у двери обернулся. — И, Ангелина Юрьевна… добро пожаловать обратно.       Он вышел, оставив после себя в стерильном воздухе лаборатории лёгкий шлейф своего присутствия, смелости и чего-то ещё, от чего в груди у Ангелины стало непривычно тепло. Она взяла следующую бумагу, но сначала на секунду закрыла глаза, снова слыша его последние слова. «Добро пожаловать обратно». Не «на работу». Обратно. Как будто он действительно скучал. Владислав робко прервал её раздумья: — Ангелина Юрьевна, продолжим?       Она открыла глаза, и её лицо снова стало непроницаемым и профессиональным. — Да, Владислав. Продолжим. С пункта 3.4.

***

      Столовая к тому времени почти опустела. Виктория и Александр, заметив, что Максим и Ангелина направляются к их столику, обменялись быстрыми, многозначительными взглядами. Спектакль продолжался. — О, смотри-ка, наши полярные медведи вышли из берлоги! — воскликнула Виктория, когда они подошли. — Как ощущения, Ангелина? Говорят, в карьере теперь есть ваши именные тропинки — одна от гнева, другая от праведного возмущения.       Ангелина, ставя на стол свой поднос, лишь холодно взглянула на неё. — Тропинки, Виктория, остались от тех, кто слишком много ходит без дела и разводит сплетни. Рекомендую быть осторожнее, а то и вам скоро придётся по ним прогуляться.       Максим, усаживаясь напротив Ангелины, громко расхохотался. — Вот это ответ! Чувствую, наша Леди Экология вернулась в полной боевой готовности. А я-то боялся, что больничный её смягчил. — Ваши опасения, как всегда, беспочвенны, Левин, — отрезала она, не глядя на него, с достоинством разворачивая салфетку. — А ваша часть отчёта по «Атласу» до сих пор грешит против элементарной логики в разделе по побочным продуктам синтеза. — Это не побочные продукты, это — творческие издержки прорыва! — парировал он, разрывая хлеб с таким видом, будто разбирал её аргументы. — Вы, со своими ГОСТами, просто не способны оценить красоту нестандартного подхода! — Красота вашего подхода, — холодно заметила она, — обычно заканчивается счёт-фактурой на ремонт вентиляции и моим заявлением о нарушении техники безопасности. — Ой, завелась! — с фальшивым восторгом прошептал Александр Виктории. — Прям как раньше. Ничего не изменилось. — Или изменилось всё, — так же тихо парировала Виктория, наблюдая, как Максим, ругаясь, не отрывает от Ангелины взгляда, полного не злости, а какого-то острого, живого интереса.       Они просидели так ещё минут десять, обмениваясь привычными, отточенными колкостями для посторонних ушей. Потом Виктория и Александр, доев, собрались. — Ладно, мы пойдём, а то вы нас тут заразите своим… энтузиазмом, — сказала Виктория, вставая. — Не деритесь сильно. А то Руденко услышит и снова в палатку отправит.       Когда они ушли, за поворотом стойки с подносами, наступила тишина. Напряжённая, густая. Маска публичной вражды медленно сползла.       Максим отпил из стакана и первым нарушил молчание, но теперь его голос был другим. Тише. Без позы. — Ну что, малыш, выдержала испытание публикой? — Еле-еле, — она вздохнула, наконец оторвавшись от бесполезного ковыряния в салате. — Чувствую себя актрисой в плохом спектакле. — А по-моему, сыграли блестяще. Шепс, я видел, аж уши навострил, надеясь на скандал. Обломался.       Он помолчал, глядя на неё. Потом, отодвинув тарелку, сказал просто: — Скучал. Она подняла на него глаза. В её взгляде не было ни смущения, ни удивления. Было понимание. — Я тоже. Ещё пауза, на этот раз более лёгкая. — И как теперь? — спросила она тихо, положив вилку. — Мы будем… продолжать этот спектакль? Перед всеми? А потом… украдкой разговаривать вот так?       Максим нахмурился, потирая переносицу — жест, который она уже начинала узнавать как знак искренней задумчивости, а не игры. — Я не знаю, — честно признался он. — Спектакль… он удобен. Никто не лезет, не задаёт вопросов. Руденко доволен, что мы хотя бы не взрываем стены. Но… — Но это ложь, — закончила она за него. — Не вся, — возразил он. — Мы же и правда спорим. И ты правда бесишься, когда я что-то делаю не по твоим правилам. Просто теперь… — он искал правильные слова, — теперь за этим есть что-то ещё. Что-то, чего там раньше не было. — Что, Максим? — её голос прозвучал почти шёпотом. — Что это? Ты же всегда всё понимаешь и можешь назвать. Назови и это.       Он посмотрел на неё прямо. Его глаза, всегда такие насмешливые, сейчас были серьёзными и немного потерянными. — Я не знаю, как это назвать, Ангелина. Это не война. И не дружба. Это… химическая реакция, которую я не могу полностью описать. С непредсказуемым конечным продуктом. С побочными эффектами в виде желания убивать тебя за упрямство и одновременно… не отпускать ни на шаг.       Она слушала, и по её лицу пробежала тень улыбки. — «Непредсказуемый конечный продукт»… Звучит как диагноз. — Самый интересный диагноз в моей жизни, — парировал он, и углы его губ дрогнули. — Так что насчёт спектакля? Я думаю, мы можем его оставить. Для посторонних. Но правила в нём… они меняются. — Какие правила? — Первое, — он отчеканил, — никто, даже в шутку, не имеет права говорить о тебе неподобающе. Я за этим прослежу. Второе — когда мы одни, мы можем не играть. Можем спорить по-настоящему, можем молчать, можем… — он сделал паузу, — говорить вот так. О том, что на самом деле. Третье… — он замолчал. — Третье? — подсказала она. — Третье пока не придумал, — сдался он с лёгкой улыбкой. — Дай время. Реакция идёт. Будем наблюдать. Согласна на такие условия сотрудничества?       Она смотрела на него, на его открытое, не прикрытое ухмылкой лицо. На того мужчину, который носил её на руках, пугал её шутками и защищал её сон. Это был риск. Безумный риск. Но возвращаться назад, в чистый, холодный ад взаимной ненависти, она уже не могла. — Согласна, — тихо сказала она. — Но с одним моим условием. — Каким? — Не называй меня «малыш» при всех. Только… когда мы одни. Он рассмеялся, коротко и искренне. — Договорились, Ангелина Юрьевна, — он нарочито подчеркнул официальное обращение, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки озорства. — Для посторонних. А так… ты моя тревожная пушинка. Или просто Ангелина. Как договоримся. Она покачала головой, но уже не в раздражении. — Ужасно. — Зато честно. Ну что, партнёр, — он поднялся, протягивая ей руку, чтобы помочь встать, но в жесте было нечто большее, чем просто вежливость. — Пора возвращаться в наши лаборатории. Охранять науку друг от друга. По новым правилам. Она вложила свою ладонь в его. Твёрдую, тёплую. — По новым правилам, — подтвердила она.       И когда они шли обратно по коридору, между ними снова было несколько сантиметров дистанции, а на лицах — привычная настороженность. Но теперь в этой дистанции не было пропасти. А в настороженности — лукавства. Они несли с собой общий секрет. И новую, только что рождённую, хрупкую и безумную реальность, в которой они были уже не врагами, а чём-то гораздо более сложным и неизвестным. Но точно — вместе.       Вечер в лаборатории №204 был тихим, почти медитативным. Владислав, выполнив все поручения, ушёл час назад. Ангелина осталась одна, доделывая последние пометки. Усталость после первого дня давила тяжёлым, но приятным грузом — усталость от дела, а не от страха.       Тихое постукивание в дверь заставило её вздрогнуть. Негромкое, но знакомое. — Можно? Одна? — прозвучал из-за двери голос Максима, приглушённый. Уголки её губ сами собой потянулись вверх. — Одна. Проходи.       Он вошёл, за ним в лабораторию вплыл лёгкий шлейф запаха металла, кофе и чего-то неуловимо своего. Он закрыл дверь и прислонился к косяку, оглядывая её. — Ну что, командующая, как обстановка на фронте науки? Всё под контролем? — Почти, — она откинулась на спинку стула, проводя рукой по глазам. — Остались мелочи. Но мозг уже отказывается их воспринимать.       Он заметил её жест, тень усталости на лице. Без лишних слов подошёл к ней сзади. Тёплые, сильные руки легли ей на плечи, большие пальцы упёрлись в напряжённые мышцы у основания шеи. — Не двигайся, — сказал он просто и начал разминать узлы напряжения уверенными, не слишком нежными, но очень точными движениями.       От неожиданности и облегчения из её груди вырвался непроизвольный, тихий стон. Она сразу же закусила губу, но было поздно. — О-о-о, — над самым её ухом прозвучал его низкий, довольный смешок. — Вот это звуки! У нас тут, оказывается, не научный отчёт, а сеанс релаксации. Могу пустить по кругу, билеты продавать. «Стоны леди Экологии под фирменным массажем гения-синтетика».       У неё не было сил даже на полноценный отпор. Она лишь слабо рассмеялась, закрыв глаза, позволяя его пальцам творить чудеса с затекшей спиной. — Заткнись… просто делай, что делаешь…       Он послушно замолчал на пару минут, сосредоточившись на работе. Потом спросил тише: — Устала, малыш? — Ужасно, — просто призналась она, не открывая глаз, тонув в приятной тяжести и тепле его рук.       Он перестал массировать. Убрал руки. Она чуть не застонала от разочарования, но тут услышала шорох. Приоткрыла глаза.       Максим поставил стул напротив неё, через стол, и сел. Уперся подбородком на сложенные руки и просто смотрел на неё. Молча. На его лице играла мягкая, неприкрытая улыбка. Не ехидная, не торжествующая. Какая-то… задумчиво-нежная. Она смутилась под этим взглядом. — Что ты так смотришь на меня? — спросила она тихо, почти шёпотом.       Он не стал шутить. Не стал отводить глаза. — Потому что ты красивая, — сказал он просто, честно, как констатировал бы факт на лабораторном совещании. — Просто красивая женщина. Сидит тут, уставшая, и даже не знает, как это выглядит. Вот и смотрю. Пока не надоест.       Щёки её залила краска. Она опустила глаза, но улыбка не сходила с её губ. — Глупости… — Самые что ни на есть умные глупости, — парировал он. Потом встал. — Ладно, хватит на сегодня издеваться над бумагой и собственными нервами. Поедешь домой. Подвезти?       Она наконец встревожилась, очнувшись от его гипнотического взгляда. — Максим… а вдруг кто-то увидит? Здесь же, на парковке… — Увидит, — согласился он, натягивая куртку. — Увидит, как коллега подвозит уставшую после рабочего дня коллегу. Страшное преступление. — Он подмигнул ей. — А если очень боишься, у меня в багажнике есть старый противогаз. Нацепишь — и никто не узнает. Будешь похожа на очень предусмотрительного, но слегка параноидального сотрудника МЧС.       Она фыркнула, но встала, чувствуя, как спина благодарно ноет после его рук. — Ладно… Противогаз оставь на следующий раз.       Он кивнул, удовлетворённый. Прежде чем она успела протянуть руку к своей сумке, он ловко подхватил её. — А это позвольте мне. Я же джентльмен. Иногда. Когда никто не видит. — Спасибо, — прошептала она, следуя за ним к выходу.       Он выключил свет, запер за ними дверь её лаборатории, и они пошли по пустому, освещённому лишь дежурными лампами коридору. Шаги отдавались эхом. Он нёс её сумку, и между ними не было привычной дистанции. Была тишина, полная невысказанности, и тёплое, спокойное чувство конца долгого, трудного, но уже не одинокого дня.       Вечерний воздух был прохладным и влажным после дневного дождя. Они вышли из ярко освещённого института в тихие, почти пустынные сумерки. Фонари бросали на мокрый асфальт длинные, расплывчатые тени.       Они шли не спеша, бок о бок, но не касаясь друг друга. Звук их шагов — её каблуков и его тяжёлых ботинок — был единственным, что нарушало тишину спального квартала вокруг института. Максим нёс её сумку в одной руке, другая же была свободно опущена вдоль тела.       Когда они подошли к его тёмному джипу, припаркованному подальше от основного потока машин, он обогнал её на шаг. Открыл пассажирскую дверь, откинув её широко, и сделал небольшой, почти старомодный полупоклон, протягивая ей свободную руку для опоры. — Прошу, мадам. Ангелина на секунду задержалась, глядя на его протянутую ладонь, затем мягко положила свою поверх неё, позволив ему помочь ей забраться в высокий салон. Его пальцы сомкнулись вокруг её кисти — крепко, но нежно, ровно настолько, чтобы поддержать. — Спасибо, — тихо сказала она, устраиваясь на сиденье. — Не за что, — он закрыл за ней дверь, обошёл машину и сел за руль. Двигатель завёлся с тихим рычанием.       Первые минуты они ехали молча, под негромкое бормотание радио. Городские огни мелькали за окнами, окрашивая её профиль в синие и жёлтые блики. — Слушай, — негромко начал Максим, не отрывая глаз от дороги. — Может, не сразу домой? Не хочешь куда-нибудь… завернуть? Кофе выпить. Или просто пройтись. Развеяться.       Она медленно повернула к нему голову. В полумраке салона её глаза блестели. — На свидание, что ли, приглашаешь, Левин? — спросила она, и в её голосе звенела знакомая ему лёгкая, ехидная нотка.       Он бросил на неё быстрый взгляд, и углы его губ поползли вверх. — А что? Пусть будет так. Свидание. Первое официальное. Без глины, палаток и угрозы быть съеденным дикими зверями. Или директором.       Она смотрела на него, и её собственная улыбка росла, становилась шире, мягче. — Я подумаю, — сказала она, но сказала это таким тоном — тёплым, чуть смущённым, полным обещания, — в котором сразу и безоговорочно звучало «Да».       Потом, не говоря больше ни слова, она осторожно протянула руку и положила свою ладонь поверх его руки, лежавшей на рычаге коробки передач. Это был простой, нежный, но невероятно смелый жест.       Максим на секунду замер. Потом перевернул свою руку и заключил её пальцы в свои. Тепло, сухо, надёжно. Он не смотрел на неё, глядя на дорогу, но его большой палец начал медленно, едва заметно водить по её костяшкам — тот самый, успокаивающий жест, когда они выезжали из карьера. — Значит, думай, но недолго, — тихо сказал он. — А то я уже знаю одно местечко. Тихий дворик. Говорят, кофе там… почти как у тебя в термосе. Только, может, чуть вкуснее.       Она рассмеялась, коротко и счастливо, и её пальцы ответили на его пожатие. Они ехали дальше, уже не в тишине, а в тихом, тёплом согласии, держась за руки, как будто так и было всегда. Город за окном плыл мимо, превращаясь из просто дороги домой в начало чего-то нового.       Он свернул с главной улицы в узкий переулок, заставленный старыми деревьями, и остановился у невзрачного, но уютного двухэтажного домика с теплым светом в окнах и вывеской «Кофейня у Гвидо». Место было действительно тихим, почти потаённым.       Максим снова первым выскочил из машины, чтобы открыть ей дверь. На этот раз, когда она взяла его руку, он не отпустил её сразу, а помог мягко спуститься на брусчатку, его ладонь ненадолго легла на её спину, направляя к входу. — Не падай, малыш, камни скользкие, — прошептал он на ухо, и его дыхание коснулось её виска.       Внутри пахло свежемолотым кофе, корицей и старой древесиной. Было тепло, полутемно, и играла тихая джазовая музыка. Максим выбрал столик в углу, у окна, откуда был виден их джип и часть переулка. Он подвинул ей стул, прежде чем сесть самому.       Официант, парень лет двадцати, принял заказ: двойной эспрессо для него, капучино и кусочек шоколадного торта для неё. — Усталому учёному нужен сахар, — прокомментировал Максим её выбор, когда официант ушёл. — А агрессивному химику — ударная доза кофеина, чтобы не уснуть, пока я буду есть свой торт, — парировала она, снимая перчатки и устраиваясь поудобнее. Маска усталости начала спадать, сменяясь лёгким, оживлённым любопытством.       Кофе принесли быстро. Они сидели, смотрели друг на друга через маленький столик, и неловкое молчание было не тягостным, а скорее сладким. — Ну так, — начал Максим, отхлёбывая свой горький напиток. — О чём говорят на свиданиях нормальные люди, не обсуждая степень полимеризации или ПДК тяжёлых металлов? — Не знаю, — призналась Ангелина, размешивая сахар в своей чашке. — Я не помню, когда последний раз была на… ну, на таком. — Давай начнём с простого, — предложил он. — Что ты делала, когда меня не было? Кроме того, что скучала по моему остроумию, естественно. Она фыркнула. — Отдыхала. Читала. Смотрела ужасно сентиментальный сериал про врачей, о котором потом буду всем говорить, что это для изучения медицинских процедур. — О, классика! — он засмеялся. — А я, представляешь, перечитывал кое-какие статьи по экоаналитике. Вдруг пригодятся для следующего спора. — Не верю, — она покачала головой, но улыбка не сходила с её лица. — Честное слово! Наткнулся на одну работу… твою, кстати, трёхлетней давности. Про миграцию поллютантов в грунтовых водах. Там была одна модель… — он оживился, его глаза загорелись профессиональным азартом. Он начал говорить быстро, рисуя в воздухе невидимые схемы, приводя цифры.       Ангелина слушала, сначала с удивлением, потом с растущим интересом. Они спорили, конечно. Он находил в её старой работе «излишнюю осторожность», она — в его интерпретации «безответственные допущения». Но это был уже другой спор. Без яда, с уважением, почти с азартом. — Знаешь, — сказал он вдруг, отставив пустую чашку. — Когда ты вот так вот говоришь о своих расчётах, у тебя глаза горят. Прямо как будто видишь самую красивую в мире химическую реакцию. Это… впечатляет. Она смутилась, отведя взгляд в окно. — Не придумывай. — Не придумываю. Констатирую факт, — он наклонился через стол чуть ближе. — Ты вообще, когда не пытаешься выглядеть ледяной статуей, очень… выразительная. Каждая эмоция на лице. Даже когда злишься. — Злюсь я в основном на тебя, — заметила она, но уже беззлобно. — Вижу. И это делает мою жизнь осмысленной, — парировал он. Потом добавил мягче: — А ещё у тебя, когда ты смеёшься вот так, по-настоящему… ямочки тут. — Он легонько, кончиком пальца, коснулся воздуха рядом с её щекой, не дотрагиваясь до кожи. — Очень… мило. — Максим, — она покраснела ещё сильнее. — Хватит. — Что «хватит»? Правду говорить? — он ухмыльнулся. — Ты привыкни. Я теперь твой официальный… ценитель. Со всеми вытекающими обязанностями, включая комплименты. Особенно, когда ты в них не веришь.       Они говорили ещё долго. О книгах, о музыке, его рок её не шокировал, её классика — не усыпляла, о глупых случаях из студенчества. Он рассказывал, как однажды чуть не взорвал общежитие, пытаясь синтезировать что-то запрещённое на кухне. Она — как на первой практике перепутала пробы и месяц доказывала, что в местной реке завелись экзотические тропические инфузории.       Он снова сказал, что у неё красивый смех. Что её руки, когда она жестикулирует, выглядят изящно, даже когда грозят ему расправой. Что её упрямство — не недостаток, а «инженерная особенность конструкции».       Она уже не просила его остановиться. Просто слушала, и внутри таял последний лёд, оставшийся от страхов и недоверия. Она отвечала ему тем же — замечала, что он, когда думает, теребит мочку уха. Что его шутки, даже самые глупые, всегда точно бьют в цель. Что под маской балагура скрывается острый, проницательный ум, который она раньше отказывалась видеть.       Когда торт был давно съеден, а кофе выпит по второму кругу, он посмотрел на часы и вздохнул. — Ладно, малыш, пора тебя всё-таки доставить по назначению. А то завтра на работу, а ты тут смотришь на меня такими глазами, что я скоро совсем растеряю остатки благоразумия. — Какими глазами? — спросила она, поднимаясь. — Такими, — он улыбнулся, ловя её взгляд. — Как будто я — самый интересный эксперимент в твоей жизни. И ты ещё не решила, то ли его нужно немедленно остановить, то ли дать ему развиваться и посмотреть, что будет.       Они вышли на улицу. Ночь стала ещё темнее, звёздной и тихой. И снова — его рука под локтем, помощь в машину, тепло его ладони на её руке на центральном подлокотнике всю дорогу до её дома. Молчаливое, тёплое, полное обещаний завтрашнего дня.