По ту сторону выбора

Воздух в спальне Гриффиндора был густым от предрассветной прохлады и невысказанных мыслей. Гермиона стояла перед зеркалом, не видя своего отражения. В руках она сжимала складки мантии так крепко, что костяшки пальцев побелели. Она не смотрела на своё лицо — она искала в глазах той девушки в отражении хоть каплю уверенности, логичное объяснение, рациональную причину отступить. Но находила лишь тихую, упрямую решимость, которая пугала её своей иррациональностью. — Ты выглядишь так, будто собираешься не на матч, а на собственный расстрел, — заметила Джинни, завязывая вокруг шеи алый шарф с яростной энергией. — Я иду смотреть спорт, Джинни, — ответила Гермиона, и её голос прозвучал натянуто даже в её собственных ушах. — Ничего более. Полумна, сидевшая на краю кровати и методично застёгивающая пуговицы на своей мантии, подняла на неё свой задумчивый, прозрачный взгляд. — Ты идёшь болеть, Гермиона, — поправила она мягко, но неумолимо. — А это действие с совершенно иной энергетической подписью. Смотреть — это пассивно. Болеть — это вкладывать часть себя. Отдавать. Гермиона обернулась к ней, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Ты уверена, что это… разумно? — Нет, — Полумна покачала головой, и её серьги в виде радиолок склонились. — Разум редко бывает проводником в делах сердца. Он всегда предпочитает безопасные, проверенные тропы. Но самые красивые пейзажи открываются с тех троп, где можно упасть. Джинни фыркнула, но в её карих глазах, обычно таких озорных, мелькнула тень серьёзности. Она встала и положила руку на плечо Гермионы — крепко, по-сестрински. — Слушай, если кто-то из этих слизней даже косо посмотрит в твою сторону, я вырву ему глаза ложкой для пудинга. Или просто пригрожу тем, что расскажу всем о его тайной любви к вязанию носков. Смотря по обстоятельствам. Несмотря на напряжение, уголок губ Гермионы дрогнул. — Спасибо. Мне… мне нужна была именно эта комбинация поддержки — поэтическая и кровожадная. Они вышли вместе, но с каждым шагом по направлению к стадиону Гермиона чувствовала, как тяжелеет её желудок. Она шла не на нейтральную территорию. Она вторгалась. Атмосфера на слизеринских трибунах была не просто холодной — она была вымерзшей, отточенной, как лезвие. Когда три гриффиндорки появились на ступенях, разговор не затих — он превратился в низкое, змеиное шипение, вязкое и неразборчивое. Десятки пар глаз скользнули по ним, оценивающе, насмешливо, враждебно. Гермиона выпрямила спину, подняв подбородок. Она чувствовала этот взгляд на своей коже, будто физическое прикосновение. И тогда она увидела Пэнси Паркинсон. Та стояла чуть поодаль, опираясь на перила, изящная и невозмутимая, как ледяная скульптура. Их взгляды встретились на секунду — и в глазах Пэнси не было привычной язвительности. Было лишь холодное, сосредоточенное ожидание. Она наблюдала. Выжидала. — Ну, ну, — раздался ленивый, бархатный голос слева. Блейз Забини, откинувшись на спинку скамьи, наблюдал за ними с откровенным, почти скучающим интересом. — Трибуны Слизерина теперь открыты для экскурсий? Или мы начинаем программу по ассимиляции героев? Может, следующим шагом будет переименование нашего гостиного зала в «Зал Дружбы и Взаимопонимания»? Теодор Нотт, сидевший рядом, тихо усмехнулся, не отрывая взгляда от поля. — Будь великодушнее, Блейз. Возможно, мисс Грейндер просто хочет изучить врага в его естественной среде обитания. Для будущего научного труда. — Он медленно повернул голову, и его проницательный, умный взгляд скользнул по Гермионе с ног до головы. — Хотя, учитывая её нынешние… исследовательские интересы, тема, вероятно, сместилась в сторону более личных изысканий. Изучение падшей аристократии, её привычек и слабостей. Увлекательно. Джинни резко выдохнула, её пальцы сжались в кулаки. — Тебе бы, Нотт, свой язык на замочек повесить. Дорогой. — Я лишь констатирую очевидное, — пожал он плечами, но в его глазах вспыхнул холодный огонёк. — Странно видеть символ непримиримой морали там, где эта мораль всегда считалась ненужным балластом. Интересно, это любопытство? Или, — он сделал театральную паузу, — желание попробовать что-то запретное? Поиграть с чем-то… откровенно грязным? Для остроты ощущений. Слова повисли в морозном воздухе, отточенные и ядовитые. Они ударили не в щёки, а глубже — в самое уязвимое место, в те сомнения, которые Гермиона пыталась задавить. Она почувствовала, как кровь отливает от лица, но взгляд не отвела. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. И в этот момент на поле взвился свисток. Матч был яростным и коротким. Драко Малфой поймал снитч не просто быстро — он сделал это с какой-то почти агрессивной, свирепой грацией, вырвав золотой шарик из-под носа потрепанного ловца Когтеврана. Но вместо триумфального круга над стадионом он резко развернул свою метлу «Нимбус 2001» и спикировал вниз. Прямо к трибунам. Прямо к ним. Он приземлился с глухим стуком, сбрасывая шлем. Его светлые волосы были влажными от пота, лицо разгорячено игрой, но глаза… глаза были холодными, как сталь в январе. Он услышал. Услышал всё. Он прошёл несколько шагов, рассекая толпу студентов Слизерина, которые расступались перед ним с немым почтением. Он остановился прямо перед Ноттом. — Повтори, — сказал Драко. Его голос был тихим, ровным, и от этого — в тысячу раз опаснее, чем крик. Нотт не дрогнул, лишь приподнял бровь. — Я просто делился наблюдениями. Мы все тут немного озадачены, Малфой. Кто она для тебя? Новый благотворительный проект? Или временное заблуждение, вызванное послевоенной ностальгией? Драко не ответил ему. Он повернулся к Гермионе. Всё произошло за одно мгновение. Он шагнул вперёд, его рука обвила её талию — твёрдо, уверенно, без тени сомнения. Он притянул её к себе, и её спина вплотную прижалась к его груди, к твёрдым пластинам защитной квидичной куртки. Она почувствовала его дыхание у своего виска — горячее, учащённое после полёта, живое. Запах свежего воздуха, кожи и чего-то неуловимо мужского, чистого. Он не смотрел на окружающих. Он смотрел прямо перед собой, и его голос, когда он заговорил, прозвучал тихо, но абсолютно чётко, так, что слышали даже те, кто стоял на последних рядах. — Она. Со мной. Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. Даже шипение стихло. Затем Драко наклонился к её уху так близко, что его губы почти коснулись кожи. — Всё в порядке, — прошептал он так, что услышала только она. — Дыши. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться. Её сердце колотилось где-то в горле, пульсируя в висках. Тепло его тела, окружавшее её, было единственной реальной точкой опоры в этом внезапно поплывшем мире. Джинни рядом выдохнула: «Ого…» — и в её голосе было больше уважения, чем шока. Полумна же просто мягко улыбнулась, как будто увидела сложную головоломку, наконец сложившуюся в идеальную картину. Драко выпрямился. Не отпуская Гермиону (его рука по-прежнему лежала у неё на талии, тяжёлая и неоспоримая), он другой рукой достал из кармана куртки пойманный снитч. Он взял её руку, разжал ей пальцы и вложил в ладонь маленький, тёплый от его тела, золотой шарик. — Это тебе, — сказал он громко, намеренно. — Сувенир. Чтобы сомнений не осталось, за кого ты сегодня болела. Затем он медленно перевёл свой ледяной взгляд на Забини, потом на Нотта. — И если у кого-то из вас ещё остались вопросы или желание порассуждать вслух, — его голос понизился до опасного шепота, — обращайтесь ко мне. Лично. Её это больше не касается. Он отпустил её талию, но его рука на мгновение скользнула по её спине — короткое, обнадёживающее прикосновение, — прежде чем он развернулся и направился обратно к полю, оставив после себя абсолютную, гробовую тишину. Столкновение с Пэнси произошло через несколько часов, когда напряжение дня стало невыносимым, и Гермиона зашла в уборную на третьем этаже, надеясь умыться холодной водой и прийти в себя. Щёлкнула защёлка. — Я так и думала, что найду тебя здесь. Гермиона выпрямилась перед зеркалом, встречая в нём отражение Пэнси Паркинсон. Та стояла у двери, небрежно прислонившись к косяку, её руки были скрещены. На её лице не было привычной высокомерной маски — лишь усталая, почти откровенная серьёзность. — Если ты пришла продолжать спектакль с трибун, — ровно сказала Гермиона, вытирая руки, — то можешь не утруждаться. — О, расслабься, — Пэнси фыркнула, но без злобы. — Если бы я хотела публичной битвы, я бы выбрала Большой зал во время ужина. — Она подошла к соседней раковине, включила воду и просто смотрела на её поток, будто собираясь с мыслями. — Я пришла поговорить. Честно. — О чём? — настороженно спросила Гермиона. Пэнси выключила воду и повернулась к ней. Её тёмные глаза изучали Гермиону с неожиданной проницательностью. — О нём. О Драко. Ты понимаешь, что наделала сегодня? Ты вообще осознаёшь масштаб? — Я не «наделала» ничего, — возразила Гермиона, чувствуя, как подступает защитная реакция. — Я просто пришла на матч. — Не ври себе, Грейнджер. Хотя бы здесь, в этой пустой уборной. Ты пришла и сделала публичное заявление, даже не открыв рта. А он… — Пэнси покачала головой, и в её голосе прозвучала нота чего-то, отдалённо похожего на восхищение. — Он вышел на поле боя за тебя. В прямом и переносном смысле. Она сделала шаг ближе, понизив голос. — Я знаю его, понимаешь? Я видела его надменным, злым, испуганным, сломленным. Видела, как он хоронит себя за маской цинизма. Но такого, как сегодня — абсолютно открытого, готового сжечь все мосты ради одного человека, без единой остроты, без намёка на игру… такого я не видела никогда. Гермиона молчала, чувствуя, как слова Пэнси находят отклик в её собственном хаосе. — Так что ответь мне, — тихо, но настойчиво потребовала Пэнси. — Это что? Эксперимент по преодолению предрассудков? Порыв сострадания к раскаявшемуся грешнику? Или… — она задержала паузу, — тебе действительно не всё равно? Тишина в уборной стала плотной, звучной. Гермиона смотрела на свои мокрые руки, на капли воды на фарфоре раковины. — Мне не всё равно, — наконец выдохнула она, и это прозвучало как признание, вырванное из самой глубины. — И если ты пришла предупредить меня о последствиях… — Я пришла сказать одно, — перебила её Пэнси, и её голос внезапно дрогнул, сбрасывая последние намёки на холодность. — Если ты сделаешь ему больно… не из злобы, а из-за своей нерешительности, из-за страха перед тем, что скажут твои друзья, перед своим собственным идеальным образом… это убьёт его. Сильнее, чем любое проклятие. После всего, через что он прошёл, он заслужил хоть что-то настоящее. Хоть одного человека, который не отступит. Пэнси отвернулась, поправляя мантию, снова собирая вокруг себя привычную броню. — И если уж ты начала это, Грейнджер, — сказала она, уже направляясь к выходу, — будь рядом. До конца. Или отойди сейчас, пока ещё можно. Потому что половинчатость — это самая жестокая вещь, которую ты можешь ему предложить. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Гермиона осталась одна, глядя в зеркало на своё бледное, потерянное отражение. И впервые осознала с абсолютной, кристальной ясностью: пути назад больше нет. Она пересекла Рубикон, и мосты сожжены не ею, но ради неё. Предэкзаменационная лихорадка охватила Хогвартс, как эпидемия. Большой зал для самостоятельной подготовки гудел от тревожного напряжения: шелест пергаментов, нервный стук ручек о дерево, сдавленные споры и вздохи. Воздух был густым от запаха чернил, пота и крепкого, переваренного чая. Свободных мест не было — ученики сидели на подоконниках, на полу вдоль стен, теснились по трое за столами, предназначенными для двоих. Гермиона сидела в своём привычном углу с Гарри, Роном, Джинни, Полумной и Невиллом. Перед ней лежала аккуратная стопка конспектов, но взгляд её был расфокусирован, блуждая по тексту, не впитывая смысла. — Ладно, — сказала она наконец, закрывая учебник с резким стуком. — Мне нужно… помочь с повторением трансфигурации. Одному человеку. Рон медленно поднял голову от собственных записей, испещрённых нервными каракулями. — Опять? — в его голосе зазвучало то знакомое, едкое напряжение. — Гермиона, ты что, собираешься всех неуспевающих Слизерина через экзамены протащить? У тебя уже открыт благотворительный фонд «Спасение Малфоев от академического провала»? — Рон, — строго сказал Гарри, не отрываясь от своего эссе по Защите. — Что «Рон»? — огрызнулся тот. — Мы тут все из кожи вон лезем, а она каждые пять минут срывается на какие-то… частные уроки! — Это важно, — твёрдо повторила Гермиона, собирая книги. Её пальцы слегка дрожали. — Для кого важно? — не унимался Рон, его уши начали розоветь. — Для него? Или для тебя? Потому что, извини, но со стороны это выглядит так, будто у тебя к нему нездоровая… привязанность. Именно в этот момент рядом со столом возникла тень. Драко Малфой стоял в нескольких шагах, не вторгаясь в их круг, но и не оставаясь незамеченным. Он был в простой чёрной мантии, руки в карманах, выражение лица спокойное, почти отстранённое. Но его серые глаза были прикованы к Гермионе. — Грейнджер, — произнёс он ровно. — Ты свободна? Рон резко вскочил, стул с грохотом отъехал назад. — Вот видишь! По первому зову! Как хорошо выдрессированный… — Рональд Уизли, заткнись, — рыкнула Джинни, хватая брата за рукав. Драко медленно перевёл на Рона свой ледяной взгляд. — У тебя есть претензии, Уизли? — спросил он тихо. — Выскажи их. Но адресуй их мне. А не отыгрывайся на ней, прикрываясь заботой о друге. В зале наступила мёртвая тишина. Даже спорщики у окна замолчали, прислушиваясь. — Моя претензия в том, что ты вертишь ею как хочешь! — выпалил Рон, пунцовея. — Что ты вообще от неё хочешь, Малфой? У тебя что, своих слизеринских подружек не хватает? Гермиона встала так резко, что её стул опрокинулся. — Хватит! — её голос, обычно такой контролируемый, задрожал от гнева и унижения. — Я не вещь, которой можно «вертеть»! И мои решения — это мои решения! Мне не нужно твоего разрешения, Рон, чтобы выбрать, с кем мне заниматься! Или с кем общаться! Рон отшатнулся, словно её слова были пощечиной. Драко, не обращая на него больше внимания, спокойно подошёл к столу. Он наклонился, собрал её книги в стопку, затем взял её сумку. Движения были плавными, уверенными, без тени театральности. — Я понесу, — просто сказал он. — Я могу сама, — автоматически возразила Гермиона, ещё вся дрожа. — Знаю, — он посмотрел на неё, и в его взгляде на миг мелькнуло что-то тёплое, смягчающее стальную серьёзность. — Но я всё равно понесу. Он выпрямился и, проходя мимо, на секунду положил свою свободную руку ей на плечо. Прикосновение было лёгким, почти мимолётным, но оно говорило о многом: «Я здесь. Я с тобой. Мы выйдем отсюда». Джинни видела это. Полумна — тоже, и её губы сложились в тонкую, понимающую улыбку. Гарри смотрел на Рона с укоризной и усталостью. Невилл просто смотрел в стол, краснея от неловкости. — Мы попробуем найти свободный класс, — сказала Гермиона, уже немного успокоившись. — Вернусь… позже. — Или не вернётся, — глухо пробормотал Рон, но в его голосе уже не было злости. Было поражение. Драко обернулся на пороге. — Она вернётся тогда, когда захочет, — сказал он, и его слова прозвучали не как угроза, а как констатация факта. — А не тогда, когда это будет удобно тебе. И они вышли, оставив за собой взрыв шёпота в переполненном зале. Коридоры не сулили уединения. Каждый класс, каждое крошечное подсобное помещение было занято группами учеников. Гермиона шла быстро, почти бежала, а Драко шёл рядом, не отставая ни на шаг, неся её вещи. — Я же говорил, что мест нет, — наконец сказал он, остановившись у высокого арочного окна. — Ты ничего не говорил, — отрезала она, поправляя ремешок сумки… которая всё ещё была у него в руке. Она протянула руку. — Дай. Пожалуйста. — Нет, — он даже не посмотрел на её протянутую ладонь. — Ты сейчас на взводе. А в таком состоянии ты всегда тащит на себе вдвое больше, чем нужно, будь то книги или вину. — Это несправедливо. — Зато правдиво. Она выдохнула, прислонилась лбом к холодному стеклу окна. За ним расстилались потемневшие от предвечерних сумерек grounds. — Библиотека, — пробормотала она без надежды. — Закрыта на экстренную инвентаризацию. Филч выгнал всех полчаса назад. Гермиона закрыла глаза. Тогда где? На лестнице? В пустом коридоре, на всеобщем обозрении? — У меня в комнате сейчас пусто, — произнёс он тихо, как будто слова вырвались у него против воли. Она резко обернулась. — Нет. — Я даже не закончил мысль. — Ты её закончил, просто не озвучил, — она покачала головой, скрестив руки на груди в защитном жесте. — Я не пойду в твою спальню, Драко. — Почему? — он повернулся к ней, и в его глазах читался не вызов, а искреннее любопытство. — Потому что это… — она замялась, ища слова, которые звучали бы убедительно. — Неправильно. Неподобающе. Опаснее, чем трибуны. — Мы будем заниматься трансфигурацией, — сказал он с подкупающей простотой. — Повторять формулы Макгонагалл. Обсуждать различия между трансмутацией и трансфигурацией. Говорить о магии. Только о магии. — Дело не в занятиях, и ты это прекрасно знаешь! — в её голосе снова зазвучало раздражение. Он сделал шаг ближе, не нарушая её личное пространство, но сокращая дистанцию до интимной. — Тогда в чём, Гермиона? Скажи. В том, что ты боишься? — Я не боюсь тебя, — выпалила она слишком быстро. — Я и не спрашивал, боишься ли ты меня, — мягко поправил он. — Я спросил, боишься ли ты. Себя. Того, что может случиться, если мы окажемся наедине без сотен посторонних глаз. Она отвела взгляд. Он попал в самую точку. — Там будут другие. Забини. Нотт. — Забини сегодня дежурный в библиотеке у мадам Пинс, а Нотт, по его же брюзжанию, ушёл на дополнительные занятия по зельеварению к Снеггу. Они вернутся не раньше десяти. — Он помолчал. — Ты можешь уйти в любой момент. При первом же намёке на дискомфорт. И дверь может оставаться открытой. Настежь. Он не давил. Он предлагал. И в этом была его самая опасная сила — он давал ей выбор, зная, какой она сделает. Она колебллась, глядя на его лицо — на обычно насмешливые, а сейчас такие серьёзные губы, на высокие скулы, на глаза, в которых читалось понимание её страха и терпеливое ожидание. — Только занятия, — наконец сказала она, и это прозвучало как капитуляция. — Только занятия, — подтвердил он, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки, не злой, а почти нежной. Комната в подземельях Слизерина была такой, какой он её описал: пустой, прохладной, упорядоченной. Шёлковые зелёные покрывала на кроватях, тёмное дерево, слабый свет из-под воды за окном-иллюминатором. На его столе царил безупречный порядок. Они действительно занимались. Сначала настороженно, с формальной дистанцией между стульями. Но постепенно магия взяла своё. Они спорили о нюансах формулы Вандимия, обсуждали практическое применение трансфигурации в алхимии, он задавал каверзные вопросы, а она парировала их с блеском, забывая на время о всех внутренних тревогах. Время текло незаметно, растворяясь в интеллектуальном азарте. Спустя добрый час Гермиона с изнеможением потерла виски. — Стоп. Мозг требует перерыв. — Она порылась в сумке и достала свёрток с бутербродами, которые не успела съесть за обедом. — У меня есть еда. Драко откинулся на спинку стула, наблюдая за ней с лёгкой усмешкой. — Ты читаешь мои мысли, Грейнджер. После тренировки и этого марафона по формулам я готов съесть даже учебник Салазара Слизерина. И он, наверное, очень несъедобный. Она неохотно протянула ему один бутерброд. — Один. И это не подкуп. — Это милосердие, — сказал он, принимая дар, и их пальцы на миг соприкоснулись. Он не отдернул руку, и она тоже. Они ели в тишине, снова погружаясь в записи, но атмосфера изменилась. Стала теплее, мягче. Напряжение спало, сменившись странной, мирной усталостью. — Ты слишком зажата, — вдруг заметил он, откусывая. — Расслабь плечи. — Если я расслаблюсь, ты начнёшь бездельничать, — парировала она, но непроизвольно расправила плечи. — Неправда. Я становлюсь продуктивнее, когда мой наставник не напоминает натянутую тетиву. Он закончил свой бутерброд и с преувеличенной меланхолией посмотрел на её недоеденный. — Ты не доедаешь. Это расточительно. — Я наелась. — Сомневаюсь. Дай-ка я избавлю тебя от мук совести, — с игривой серьёзностью он потянулся через стол, пытаясь стащить остаток. — Малфой! — она отдёрнула руку, вставая, и в этом движении задела ногой ножку кровати. Он среагировал мгновенно. Его рука обвила её талию, подхватывая, чтобы она не упала, но импульс был слишком силён. Они оба, смеясь и спотыкаясь, рухнули на покрывало его кровати. Смех вырвался у неё неожиданно, звонко и свободно — тот самый смех, который она давно в себе не слышала. Он лежал рядом, тоже смеясь, его тело теплое и расслабленное, его рука всё ещё лежала у неё на талии. — Ты ненасытен, — сказала она, пытаясь отдышаться, не в силах перестать улыбаться. — Я просто знаю, чего хочу, — ответил он, и его смех стих. Тишина наступила внезапно, но она была другой — густой, тёплой, звучной от невысказанного. Они лежали бок о бок, и она чувствовала каждую точку соприкосновения: его бедро возле её бедра, его руку на её боку, его дыхание рядом со своим лицом. Он приподнялся на локте, склонившись над ней. Его серые глаза изучали её лицо — смех, сменившийся лёгким замешательством, её распустившиеся от падения волосы. Медленно, почти благоговейно, он протянул руку. Его пальцы коснулись её виска, затем осторожно вплелись в прядь каштановых кудрей. Он нащупал простую резинку, которая собирала их в хвост, и мягко снял её. Волны волн рассыпались по тёмной ткани покрывала. — Так… лучше, — прошептал он, его пальцы продолжали нежно перебирать её волосы, касаясь кожи шеи. Гермиона замерла. Её сердце застучало с новой, бешеной силой. Она видела каждую ресницу на его опущенных веках, каждую мельчайшую морщинку у его глаз. Он пахл дождём, яблоками и чем-то своим, сокровенным. Он наклонился ближе. Его нос почти коснулся её щеки. Она почувствовала тепло его дыхания на своих губах. Мир сузился до этой точки, до этого ожидания, сладкого и мучительного. Она закрыла глаза… И в этот момент дверь с грохотом распахнулась. — Ну что ж, — раздался ленивый, полный сарказма голос Забини. — Похоже, мы прервали самый интересный момент повторения курса трансфигурации. На пороге стояли и Забини, и Нотт. Забини смотрел на них с откровенным, торжествующим любопытством. Нотт же был невозмутим, но его пронзительный взгляд скользнул по разбросанным на столе книгам, по её распущенным волосам, по той минимальной, но красноречивой дистанции, что ещё оставалась между их телами. — Я, кажется, пропустил ключевую лекцию, — заметил Нотт сухо. — «Прикладное применение близости в закреплении теоретического материала». Гермиона вскочила так резко, что у неё потемнело в глазах. Она схватила сумку, не глядя ни на кого, и выбежала из комнаты, проскочив между двумя слизеринцами, даже не попытавшимися её задержать. Резинка для волос осталась лежать на тёмном покрывале. Забини присвистнул, закрывая дверь. — Ну, Драко… признавайся. Это часть нового учебного плана или твоя личная инициатива? Драко медленно поднялся с кровати. Вся расслабленность, вся мягкость исчезли без следа. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. — Вы вообще зачем приперлись? — его голос был низким и опасным. — Я сказал, что меня не будет. — План изменился, — пожал плечами Забини, но его глаза блестели азартом. — Снегг отпустил раньше. Как же мы рады, что заглянули. Нотт молча подошёл к своему столу, начал раскладывать книги. — Интересно, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Я всегда считал её слишком умной для таких… банальных сценариев. Но, видимо, даже лучшие умы пасуют перед древнейшими инстинктами. Драко ничего не ответил. Он наклонился, поднял с кровати простую коричневую резинку для волос. Она была ещё тёплой. Он сжал её в кулаке так крепко, что пальцы побелели. Гермиона бежала по коридорам, не чувствуя под собой ног. Её сердце колотилось где-то в ушах, а в горле стоял ком. Она не думала, куда бежит — просто вверх, из подземелий к свету, к своей башне. Она ворвалась в пустую спальню Гриффиндора, захлопнула дверь и прислонилась к ней, словно могла таким образом отгородиться от всего мира, от произошедшего. Тишина обрушилась на неё, оглушительная и абсолютная. Это было неправильно. Бесчестно. Опасно. Глупо. И в то же время… в том моменте, перед тем как открылась дверь, не было ничего неправильного. Была только пугающая, всепоглощающая правота. Она провела дрожащей рукой по волосам — и поняла, что они распущены. Что резинки нет. Что она осталась там. На его кровати. Он хотел меня поцеловать. Мысль пронеслась чётко и ясно, без прикрас. А я… я закрыла глаза. Я ждала. Она сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Перед глазами снова и снова всплывало его лицо, склонённое над ней. Не надменное, не насмешливое, а сосредоточенное, почти уязвимое. Она чувствовала памятью кожи тепло его ладони на своём боку, нежность его пальцев в своих волосах. И она не оттолкнула его. Она всегда правила своей жизнью с железной логикой и неукоснительным моральным кодексом. Каждая грань была очерчена, каждый выбор взвешен. Но Драко Малфой стал трещиной в этом идеальном кристалле. И теперь через эту трещину врывался хаос — тёплый, пугающий, живой. Он был опасностью не потому, что когда-то был на стороне врага. А потому, что рядом с ним она теряла контроль. Над ситуацией. Над собой. И худшее было в том, что мысль о предстоящем Святочном бале уже не казалась далёкой абстракцией или социальным обязательством. Она думала о нём. О том, как его рука ляжет на её талию в танце, как они будут двигаться в такт музыке, как он посмотрит на неё в том платье, которое ещё даже не выбрала. Она думала об этом, и сердце сжималось не от страха, а от жгучего, запретного предвкушения. И тогда, сидя на холодном каменном полу своей комнаты, с распущенными волосами и потерянной резинкой, Гермиона Грейндер с леденящей ясностью осознала: Бал не станет кульминацией. Он станет точкой невозврата. И отступать уже некуда. Путь был выбран. И он вёл вниз, в зелёные полумраки подземелий, к серым глазам, которые видели в ней не героиню, не знаток, а просто женщину. И этот путь, страшный и манящий, она теперь должна была пройти до конца.