По ту сторону выбора

Вечер накануне бала в комнате гриффиндорских девочек напоминал алхимическую лабораторию, где вместо реторт и колб царили шёлк, парча и магические эссенции. Воздух был густым от запахов духов, припудренных париков и тревожного, сладкого ожидания. На каждой кровати лежали взрывы цвета — платья, ленты, перчатки, словно экзотические птицы, присевшие отдохнуть перед полётом. Гермиона стояла перед зеркалом, и её отражение казалось ей одновременно знакомым и чужим. На ней было платье, которое она увидела в маленькой магической лавке в Хогсмиде и купила, повинуясь импульсу, о котором потом жалела всю неделю. Оно было цвета глубокой, бархатной ночной синевы — такого оттенка, который кажется чёрным, пока на него не упадёт свет, и тогда в ткани просыпаются мириады крошечных, серебристых блёсток, мерцающих, как далёкие звёзды. Платье было с корсетным верхом, подчёркивающим линию талии и изгиб груди, с двумя тонкими, блестящими лямками на плечах. Ниже талии ткань расходилась мягкими, струящимися складками, шуршащими при каждом движении. Спина была открыта почти до поясницы, и это заставляло Гермину постоянно чувствовать дуновение воздуха на своей коже — щекотливое, непривычное. Её каштановые волосы, обычно заключённые в строгий пучок или взъерошенные от беготни, были убраны в элегантную, но неформальную причёску: часть волос собрана на затылке небрежным узлом, откуда выбивались несколько преднамеренно выпущенных локонов, остальные же спадали по плечам мягкими волнами. В волосах не было цветов — лишь несколько серебристых шпилек, напоминающих созвездия. Она ловила себя на том, что раз за разом поправляет одну и ту же несуществующую складку на корсаже. — Если ты продолжишь так его теребить, — рассмеялась Джинни, наблюдая за ней, сидя на своей кровати, — ткань взбунтуется и решит уйти гулять самой. Без тебя. Джинни выглядела, как живое пламя. Её платье было из струящегося шёлкового крепа ярко-огненного, почти алого цвета, с асимметричным подолом и открытыми плечами. Её рыжие волосы, обычно собранные в практичный хвост, были распущены и лежали на плечах медным, искрящимся каскадом. — Просто корсет сидит… непривычно, — пробормотала Гермиона, наконец отрывая руки от платья. — Он сидит идеально, — спокойно заметила Полумна, вплетая в свои бледно-русые, почти белые волосы не цветы, а крошечные, живые светлячков, заключённых в хрустальные бусины. Они излучали мягкий, пульсирующий свет. — Ты чувствуешь дискомфорт не от ткани, Гермиона. Ты чувствуешь дискомфорт от того, что это платье — это обещание. Обещание вечера, на котором ты не сможешь спрятаться за свитками и книгами. Тебе придётся быть просто женщиной. А это иногда страшнее, чем любое заклинание. Гермиона замерла, глядя на отражение Полумны в зеркале. — Я не прячусь, — сказала она, но в её голосе не было убедительности. — Конечно, нет, — мягко согласилась Полумна. — Ты просто выходишь на свет в новом качестве. А любая трансформация сопровождается ломкой старой формы. В дверь деликатно постучали. — Девочки? — послышался голос Гарри, звучавший немного скованно. — Мы… э-э… готовы, если вы. Дверь открылась, и первым вошёл Гарри Поттер. Он был в классических мантийных одеждах глубокого тёмно-синего, почти чернильного цвета, с едва заметной серебряной вышивкой у ворота и на манжетах. Костюм сидел на нём удивительно хорошо, подчёркивая его подтянутую фигуру. Его знаменитые вихры были по-прежнему непослушны, но явно старательно приглажены. Он выглядел серьёзно, даже немного грустно, но когда его взгляд упал на Джинни, в его зелёных глазах вспыхнула тёплая, безошибочно узнаваемая нежность. За ним, почти прячась за его плечом, вошёл Рон. Он был в новых, явно сшитых на заказ, бордовых с золотым шитьём одеждах. Они сидели на нём куда лучше, чем любые предыдущие наряды, хотя он всё равно слегка сутулился, будто пытаясь в них спрятаться. Его лицо было бледнее обычного, а уши, выступающие из-под аккуратно подстриженных рыжих волос, горели ярким розовым цветом. И тут он поднял взгляд и увидел Гермиону. Он буквально застыл на пороге, его челюсть слегка отвисла. Он попытался что-то сказать, но издал лишь сдавленный, хриплый звук. — Ты… — он сглотнул, закашлялся. — Ты… в этом… это платье… — Он безнадёжно махнул рукой, словно сдаваясь перед невыполнимой задачей описания. — В общем. Да. Джинни фыркнула, скрестив руки на груди, и её браслеты звякнули. — О, великий оратор заговорил. «В общем. Да.» Я обязательно процитирую это в своей будущей автобиографии. Глава «Вдохновляющая речь моего брата». Рон покраснел ещё сильнее, уставившись на свои новые, явно неудобные лакированные туфли. — Заткнись, Джинни. Ты прекрасно поняла, что я хотел сказать. — Я поняла, что ты хотел сказать, — тихо произнесла Гермиона. И впервые, глядя на его растерянность, на эту смесь искреннего восхищения и глубокой, немой обиды в его глазах, она не почувствовала раздражения или торжества. Вместо этого в груди сжалось что-то тёплое и щемящее — ностальгия по простоте, по временам, когда его взгляд не приносил боли, а её платье не было оружием в невидимой войне. — Спасибо, Рон. Ты тоже… очень хорошо выглядишь. Он кивнул, не поднимая глаз, и этот кивок был полон невысказанного, целого мира слов, которые так и остались бы не произнесёнными. Большой зал был преображён в сказочный сад под ночным небом. Тысячи живых, светящихся нежным внутренним светом цветов — люминесцентных орхидей, лунных лилий, звёздных жасминов — свисали с потолка, обвивали колонны, образовывали благоухающие арки. Сам потолок отражал идеально ясное, бездонное ночное небо, усыпанное бриллиантовыми звёздами и пересечённое серебристой лентой Млечного Пути. По залу плавно двигались призраки в старинных костюмах, добавляя мистичности, а оркестр, разместившийся на золотом балконе, изливал в пространство сложную, волнующую мелодию вальса. Зал кишел нарядной толпой. Гермиона шла, слегка опережая Джинни и Полумну, чувствуя, как на неё устремляются десятки взглядов. Шёпот следовал за ней, как назойливое эхо. — Это Грейнджер? — доносилось из группы слизеринских четверокурсниц. — Я не узнала. И кто это с ней? А, Уизли и та странная Лавгуд… — Говорят, Малфой её пригласил, — шипела другая. — После того спектакля на трибунах. Думает, что если публично облапает, то она его? — После того, что его отец сделал? У неё совсем крыша поехала. Или она его жалеет. Ещё хуже. Гермиона заставляла себя дышать ровно, держать подбородок высоко, а улыбку — лёгкой, отстранённой. Она была частью этого праздника, этого сияющего, шумного мира. И всё её существо, каждая нервная клетка, была настроена на поиск одного-единственного сигнала. И она его поймала. Он стоял не у колонны, а возле высокого витражного окна, через которое падал лунный свет, окрашивая его профиль в серебристые тона. Драко Малфой был одет в строгий, безупречно скроенный костюм глубокого антрацитово-серого цвета, который при движении отливал тёмным изумрудом — намёк на цвета его факультета. Под пиджаком — безукоризненно белая рубашка и тёмно-зелёный шёлковый галстук с едва заметным геометрическим узором. Его светлые волосы были аккуратно убраны со лба, что делало его черты резче, аристократичнее, а выражение лица — более недоступным. В руках он держал пустой бокал, вращая его за тонкую ножку. Рядом с ним, образуя замкнутый, почти неприступный круг, стояли Блейз Забини и Пэнси Паркинсон. Забини, в своём фирменном чёрном костюме, смотрел на танцпол с ленивым, немного скучающим видом. Пэнси же была холодным совершенством в платье из бледно-зелёного, почти белого атласа, которое облегало её фигуру, как ледяная гладь озера. Их тихий разговор оборвался, когда Драко увидел Гермиону. Он не дёрнулся, не изменил позы. Просто его взгляд, скользивший по залу, наткнулся на неё — и остановился. Всё его внимание сфокусировалось, как луч света через линзу. Он оторвался от группы и сделал шаг вперёд. — Ну вот, — протянул Забини, не поворачивая головы, но прекрасно видя происходящее краем глаза. — Кажется, наш капитан только что обнаружил единственный стоящий объект для изучения в этом зале. — Он «обнаружил» его ещё в сентябре, — сухо заметила Пэнси, но в её глазах мелькнуло нечто, отдалённо похожее на удовлетворение. — Просто сейчас он перестал это скрывать. Идиот. Красивый, храбрый идиот. Драко шёл через зал, и толпа перед ним словно расступалась сама собой. Он не смотрел по сторонам, его серые глаза были прикованы к ней. Он остановился в двух шагах, и Гермиона впервые за вечер почувствовала, как земля под ногами обрела твёрдость. — Грейнджер, — произнёс он. Его голос был низким, ровным, без привычной насмешливой нотки. — Я думал, что представляю, как ты можешь выглядеть сегодня. Я ошибался. Катастрофически. — Это… плохо? — спросила она, и её собственный голос показался ей слишком тихим. — Это смертельно опасно, — честно ответил он. И в его глазах не было игры. Была абсолютная серьёзность. — Потому что теперь я точно знаю, что не отойду от тебя сегодня ни на шаг. И никому не позволю сказать тебе ни единого слова, которое тебе не понравится. Музыка сменилась. Зазвучали первые, томные аккорды медленного вальса. — Танцуешь? — спросил он, не протягивая руку, а просто поднимая её, ладонью вверх, в безмолвном вопросе, ожидающем ответа. Гермиона посмотрела на его ладонь, затем на его лицо. И положила свою руку в его. — Танцую. Его рука легла ей на спину — сначала осторожно, кончиками пальцев, чуть ниже открытой кожи, на шёлк платья. Потом, когда они начали двигаться в такт музыке, его ладонь развернулась, стала теплее, увереннее. Он вёл её твёрдо, но не властно, чувствуя каждый её шаг, каждый намёк на движение. Его другая рука держала её руку на безопасном, приличном расстоянии, но его большой палец лежал на её запястье, ощущая бешеный пульс под тонкой кожей. — Ты смотришь на меня так, будто вычисляешь траекторию моего следующего неверного шага, — прошептал он, наклоняясь чуть ближе, чтобы его слова услышала только она. — Я смотрю на тебя так, потому что пытаюсь понять, как мы здесь оказались, — ответила она, глядя куда-то в область его галстука. — Мы здесь оказались потому, что я увидел самую умную, самую бесстрашную и самую невероятно упрямую девушку в этом замке, — сказал он просто. — И понял, что если не попробую её пригласить на танец, то буду жалеть об этом до конца своих дней. Какими бы они ни были. Он сделал лёгкий поворот, и её платье закружилось вокруг её ног, блёстки вспыхнули, словно рассыпанные звёзды. — А ты? — спросил он. — Почему согласилась? Она наконец подняла на него глаза. — Потому что перестала бояться того, что подумают другие. И начала бояться того, что могу упустить. Он усмехнулся — не саркастически, а мягко, почти с облегчением. — Тогда держись, Грейнджер. Потому что я не планирую отпускать. Они танцевали. Мир вокруг растворялся в калейдоскопе цветов, звуков и чужих лиц. Гермиона мельком видела, как Гарри и Джинни кружатся неподалёку. Гарри держал Джинни чуть неуверенно, но в его глазах светилось столько обожания, что Джинни, обычно такая резкая, казалась на его руке мягкой и сияющей. На другом конце зала Полумна, с её светящимися бусинами в волосах, танцевала с Роном. Рон был красен, как пион, и смотрел куда-то через плечо Полумны, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Полумна же говорила что-то, глядя на него своими большими, ясными глазами, и постепенно его плечи начали расслабляться. Пэнси Паркинсон танцевала с каким-то высоким когтевранцем, её движения были безупречно точны, а лицо — маской вежливой отстранённости. Но её взгляд время от времени находил Драко и Гермиону на паркете, и в нём не было злобы. Было что-то вроде усталого принятия. А рядом с ними проплыла пара — Забини с какой-то смеющейся пуффендуйкой. Проходя мимо, он наклонился к Драко и пробормотал с кривой усмешкой: «Ставлю десять галлеонов, что до полуночи ты исчезнешь». Драко лишь покачал головой, не прерывая танца. Именно тогда Гермиона заметила. На его запястье левой руки, поверх манжеты белой рубашки, была надета простая, коричневая резинка для волос. Её резинка. Она замерла на мгновение, пропустив шаг. Он тут же подхватил её, не дал споткнуться. — Что? — тихо спросил он. — Моя резинка, — выдохнула она, глядя на его руку. — На тебе. Он покраснел. Слегка, едва заметно, но она увидела, как кровь приливает к его скулам. Это было так нехарактерно, так трогательно, что у неё перехватило дыхание. — А, — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая неловкость. — Да. Это… трофей. Или, если быть точнее, напоминание. — О чём? — прошептала она. Он притянул её чуть ближе в повороте, и его губы почти коснулись её уха. — О том вечере в моей комнате. О том, какими твои волосы были распущены по моему покрывалу. О том моменте, которого не случилось… но который был самым настоящим моментом в моей жизни за последние годы. Я ношу её, чтобы помнить. Чтобы не дать себе усомниться, что это всё было реально. Музыка стихала, подходя к концу. Гермиона не знала, что сказать. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно даже над звуками оркестра. Последний аккорд. Пары расходились, кланяясь друг другу. Драко не спешил отпускать её руку. — Здесь душно, — тихо сказал он. Его пальцы слегка сжали её ладонь. — Пойдём на террасу? Подышим воздухом. Только… ненадолго. Она кивнула, не в силах выговорить ни слова. Ночной воздух на каменной террасе был холодным, свежим и невероятно чистым после спёртой, благоухающей атмосферы зала. Отсюда открывался вид на тёмные очертания Запретного леса, на блестящую ленту озера и на бесконечное, усыпанное звёздами небо. Звуки музыки и смеха доносились сюда приглушённо, словно из другого измерения. Гермиона вышла первой и непроизвольно вздрогнула от резкого перепада температуры. Платье с открытой спиной не спасало от ночного холода. — Ты замёрзла, — прозвучало за её спиной. Он не спрашивал. Констатировал. Прежде чем она успела что-то ответить, с её плеч скользнула тяжёлая, тёплая ткань. Он накинул на неё свой пиджак. Он был огромным на ней, пахнущим его одеколоном — смесью сандала, чего-то холодного, как металл, и чистого, свежего воздуха. — Драко, тебе самому будет холодно, — попыталась она возразить, но её зубы слегка стучали. — Я слизеринец, — он сказал это так, словно это объясняло всё. — Мы привыкли к холоду. Он встал позади неё, не касаясь, просто разделяя с ней вид на ночь. Потом, медленно, как бы давая ей время отстраниться, он обнял её. Его руки обхватили её поверх пиджака, притягивая её спину к своей груди. Он был тёплым, твёрдым, живым щитом между ней и холодным миром. — Ты дрожишь, — прошептал он, и его губы коснулись её виска. — Не от холода, — призналась она, закрывая глаза. Его близость, его тепло, его запах — всё это было ошеломляющим. — Тогда от чего? — его голос был низким, бархатным, прямо у неё в ухе. — От всего. От этого платья. От этого вечера. От того, что ты здесь. От того, что на твоей руке моя резинка. От того, что я не хочу, чтобы это заканчивалось. Он глубоко вдохнул, почти уткнувшись носом в её волосы, в то место, где шея переходит в плечо. — Боги, Гермиона… — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Ты даже не представляешь, как ты пахнешь. Как пахнет твоя кожа. Смесь чернил, старой магии из библиотечных книг и чего-то… неуловимого. Только твоего. Я мог бы узнавать тебя по этому запаху в полной темноте. Она почувствовала, как по её спине пробежала дрожь, но уже совсем не от холода. Его рука, лежащая на её животе поверх пиджака, начала медленно, едва заметно двигаться. Большой палец совершал крошечные круги на шёлке её платья. — Тогда не вдыхай так, — прошептала она, и её голос прозвучал чужим, низким, полным желания, которого она в себе не признавала. — Это… нечестно. — Всё, что связано с тобой, нечестно, — ответил он, и его губы коснулись её плеча, чуть выше лямки платья. Прикосновение было лёгким, как падение лепестка, но оно обожгло её, как раскалённое железо. — Ты вторглась в мою жизнь, сломала все мои правила, перевернула все представления о том, что правильно, а что нет. И теперь требуешь честности? Это жестоко, Грейнджер. Он медленно развернул её к себе. Его руки скользнули под пиджак, который был на ней, и обхватили её голые предплечья. Его пальцы осторожно, почти с благоговением, гладили её кожу, поднимаясь от запястий к локтям, ощущая мурашки, которые бежали у неё навстречу. — Я не требую, — выдохнула она, глядя ему в лицо. Лунный свет лежал на его чертах, делая их резче и в то же время мягче. — Я просто… не знаю, как с этим быть. Со всем этим. — Никто не знает, — честно сказал он. Его пальцы поднялись выше, к её плечам, ласково поглаживая их, снимая невидимое напряжение. — Мы просто… идём вперёд. Шаг за шагом. Вот так. Он наклонился. Его лоб коснулся её лба. Они стояли так, дыша одним воздухом, их носы почти соприкасались. — Я не собираюсь обещать тебе лёгких путей, — прошептал он. — Не буду говорить, что всё будет просто, или что все примут это. Моё имя, моё прошлое… это тень, от которой я никогда не избавлюсь полностью. И тень эта будет падать и на тебя, если ты останешься рядом. — Я знаю, — сказала она. — И твои друзья… — он сделал паузу. — Они… разберутся. Или нет. Но это мой выбор. Он замолчал, его дыхание стало чуть более прерывистым. Он медленно, давая ей каждую секунду для отступления, приблизил своё лицо к её шее. Его нос скользнул вдоль её челюсти, затем опустился в ложбинку между ключицами. Он глубоко вдохнул, и всё его тело содрогнулось. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он прямо на её кожу, и его горячее дыхание заставило её вздрогнуть. — С самого первого дня в этом проклятом году. Со своей принципиальностью, своим умом, своими глазами, которые видят насквозь… А сейчас… в этом платье… Его губы коснулись её шеи. Сначала чуть выше ключицы — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Потом чуть ниже, ближе к плечу — уже более ощутимое, тёплое. Он не целовал её в привычном смысле. Он просто прикасался, вдыхал, словно пытаясь впитать её в себя через кожу. Гермиона не могла дышать. Её руки, которые безвольно висели по бокам, наконец поднялись и легли ему на грудь. Через тонкую ткань рубашки она чувствовала бешеный ритм его сердца, бившего в унисон с её собственным. — Драко… — она прошептала его имя, и это прозвучало как заклинание, как мольба и разрешение одновременно. Он поднял голову. Его глаза в лунном свете были тёмными, почти чёрными, полными такой голодной, не скрываемой более интенсивности, что у неё перехватило дыхание. — Скажи «стоп», — прошептал он, и его голос был хриплым от напряжения. — Скажи, и я отойду. Сейчас. И никогда больше не переступлю эту черту. Она смотрела на него, на его губы, которые только что касались её кожи, на глаза, в которых она видела не Малфоя-насмешника, а Драко — человека, который боится, надеется и хочет её так же отчаянно, как она, возможно, хочет его. Она не сказала «стоп». Она подняла руку и коснулась его щеки. Его кожа была горячей, гладкой. Он замер, закрыв глаза на мгновение, прижимаясь к её ладони. Это было всё, что ему было нужно. Он наклонился, и на этот раз его губы нашли её губы. Первый поцелуй не был стремительным или страстным. Он был медленным, исследующим, почти неуверенным. Он был вопросом и ответом одновременно. Его губы были мягче, чем она ожидала, и теплее. Он не спешил, давая ей привыкнуть к ощущению, к вкусу его, к тому, как его рука поднялась, чтобы коснуться её лица, осторожно проводя большим пальцем по её скуле. И когда она ответила ему — робко, слегка приоткрыв губы, — что-то в нём сломалось, какая-то последняя преграда. Его поцелуй стал глубже, увереннее, но не агрессивным. В нём была жажда, долгое время сдерживаемая и наконец выпущенная на свободу, но контролируемая, направленная на то, чтобы дать, а не взять. Он оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание, и тут же снова прикоснулся к ним, как будто не мог остановиться. Его поцелуи перемещались к уголку её рта, к её челюсти, снова к шее. — Гермиона, — он произносил её имя между поцелуями, словно заклинание. — Гермиона… Она запустила пальцы в его волосы, сбивая с них безупречную укладку. Они были мягкими и шелковистыми. Она притянула его ближе, отвечая на его поцелуи своими, уже с большей уверенностью, с большей потребностью. Они стояли так, обнявшись под звёздами, в его пиджаке, который пах им обоими, и мир — со всей своей магией, войнами, предрассудками — на время перестал существовать. Существовали только они. Только этот момент. Только эти губы, эти руки, это имя, звучащее как молитва. Именно в этот момент с террасы донёсся громкий, нарочито кашляющий голос: — Кхм-кхм! Малфой! Профессор Макгонагалл желает тебя видеть! Немедленно! Что-то насчёт… нарушения факультетского дресс-кода на балу! Или вроде того! Голос принадлежал Забини. Он стоял в дверном проёме, ведущем обратно в замок, с кривой усмешкой на лице, но в его глазах читалось не злорадство, а скорее… предостережение. Драко и Гермиона оторвались друг от друга так резко, как будто их облили ледяной водой. Драко закрыл глаза, его челюсть напряглась. — Клянусь всеми драконами… — прошептал он сквозь зубы. Он глубоко вдохнул, открыл глаза и посмотрел на Гермиону. Её губы были слегка распухшими от поцелуев, глаза широко распахнуты, щёки пылали. Она была самой прекрасной вещью, которую он когда-либо видел. — Это… вероятно, к лучшему, — выдохнула она, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли. — Нет, — тихо, но твёрдо сказал он. — Не к лучшему. Просто… не сейчас. — Он провёл рукой по лицу, снова собрав себя в кулак. Потом осторожно, почти с нежностью, поправил пиджак на её плечах. — Не сейчас. Но скоро. Это не конец, Гермиона. Это только начало. Он наклонился и мягко, почти братски, поцеловал её в лоб. Его губы были тёплыми и твёрдыми. — Возвращайся в зал, — прошептал он. — Без меня. Улыбайся. Танцуй. Я найду тебя позже. Он посмотрел на неё ещё один долгий момент, как бы пытаясь запечатлеть её образ таким, каким он был сейчас — взволнованным, прекрасным, его. Потом развернулся и направился к Забини, который уже скрылся в дверях. Гермиона осталась одна на террасе. Она обняла себя поверх его пиджака, всё ещё чувствуя на своих губах вкус его поцелуя, на своей шее — следы его прикосновений. Её сердце всё ещё бешено колотилось, но теперь в нём, помимо хаоса и страха, поселилась странная, тихая уверенность. Она посмотрела на звёзды, на тёмный лес, на отражение луны в озере. И поняла, что он был прав. Это не было концом. Это было началом чего-то нового, страшного, неизведанного и невероятно желанного. И назад дороги не было. Да она её и не искала. Следующая глава, какая бы она ни была, уже была написана. И её первой строкой был его поцелуй.