По ту сторону выбора

Неделя, прошедшая после бала, не была похожа на резкую смену декораций. Скорее, это было медленное, необратимое проявление фотографии в чёрной ванночке: контуры, уже намеченные ранее, теперь проступали со всей ясностью, наполняясь деталями, оттенками, глубиной. Хогвартс дышал привычным ритмом: звонки с уроков, гул голосов в коридорах, запах старого пергамента и трав из теплиц. Но в эту обыденность теперь были вплетены новые паттерны. И самым заметным из них были они. Они больше не скрывались. Не было в этом нужды. Попытка таиться после такого публичного заявления, как бал, выглядела бы нелепо и трусливо. И ни он, ни она не были трусами. Драко Малфой перестал соблюдать дистанцию. Теперь, когда они шли по коридорам, его рука находила её талию или бедро с естественностью, не терпящей возражений. Его пальцы впивались в складки её мантии не как захват, а как утверждение: здесь. Иногда их пальцы сплетались, и он подносил её руку к своим губам, целуя тыльную сторону ладони или запястье — жест, одновременно интимный и демонстративный, бросающий вызов любым косым взглядам. Гермиона, к своему удивлению, обнаружила, что к этому вниманию она привыкла быстрее, чем ожидала. Она не вздрагивала при звуках перешёптываний за спиной, не отстранялась от его прикосновений на людях. Вместо этого в ней родилось новое, твёрдое спокойствие. Она шла рядом с ним, её плечо иногда касалось его плеча, и это ощущение было якорем в меняющемся море её мира. Он стал её тенью и её светом одновременно. Он ждал её у выхода из аудиторий, без слов принимая из её рук тяжёлую сумку с книгами. — Я сама, — ворчала она в первый, второй, третий раз. — Я знаю, — невозмутимо отвечал он, уже перекидывая ремень через своё плечо. — Но теперь это моя работа. Иногда он нарочито замедлял шаг, заставляя её на ходу натыкаться на него, и тогда оборачивался с притворным удивлением, в глазах которого плескалась неподдельная нежность. — Ты делаешь это специально, — заявляла она, пытаясь скрыть улыбку. — Абсолютно, — признавался он, наклоняясь, чтобы прошептать ей на ухо: «Мне нравится, когда ты врезаешься в меня. Это доказывает, что я не призрак». Но истинным полем битвы за её внимание стала библиотека. Для Гермионы это было святилище, храм тишины и порядка. Для Драко, как выяснилось, — идеальное место для тактической осады. Он усаживался не напротив, а рядом, так близко, что его колено касалось её колена под столом. Через полчаса его подбородок уже покоился на её плече, а дыхание тёплой волной накатывало на её шею, пока она пыталась вникнуть в сложные спирали рунического письма. — Драко, — шипела она, бросая осторожный взгляд на строгий профиль мадам Пинс в дальнем конце зала. — Ты сводишь меня с ума. Я не могу сосредоточиться. — Я же ничего не делаю, — парировал он с показной невинностью, его рука в это время медленно скользила по её спине от лопаток к пояснице, ладонь была тёплой даже через ткань блузки. — Просто сижу. Изучаю… архитектуру сводов. Очень занимательно. — Твоя рука изучает не своды. — Она изучает рельеф местности. Не менее важно. И затем, когда её терпение казалось иссякшим, он целовал её. Не в губы — это было бы слишком явно даже для него. Он прикасался губами к чувствительному месту чуть ниже её уха, или проводил по обнажённой шее, туда, где пульсировала жилка, просто влажным тёплым прикосновением. Она замирала, книга выпадала из ослабевших пальцев, а по спине бежали неконтролируемые мурашки. — Драко… — её предупреждающий шёпот терял всякую убедительность. — Ты пахнешь чернилами, старой бумагой и… тобой, — глухо говорил он, зарываясь носом в её волосы и делая глубокий, шумный вдох. — Это самый опьяняющий аромат в этом замке. Я мог бы им дышать вечно. Мадам Пинс, к счастью или к сожалению, была крайне близорука и ревностно охраняла книги, а не мораль. Но несколько раз Гермиона ловила на себе взгляд какого-нибудь когтевранца или пуффендуйца — не осуждающий, а скорее заинтересованно-удивлённый. Слухи, конечно, расползались. Но в них уже не было прежней ядовитой злости. Был интерес, иногда недоумение, иногда — смутное любопытство. Квиддич стал их странным, безмолвным диалогом. Гермиона теперь занимала своё место на трибунах с такой же естественностью, с какой шла на урок зельеварения. Джинни всегда была рядом, Полумна иногда присоединялась, укутанная в шаль с вышитыми на ней криклями. Гермиона не кричала и не размахивала шарфами. Она просто смотрела. Всё её существо было сфокусировано на одной стремительной фигуре в зелёных мантиях, рассекающей небо. А он знал, что она там. Это было очевидно. Пролетая на бреющем полёте мимо слизеринских трибун, он на долю секунды поворачивал голову, и его взгляд, острый и ясный даже на огромной скорости, находил её. Иногда он лишь слегка кивал, едва заметно. Иногда, после особенно рискованного манёвра или удачного перехвата ключа, он пролетал прямо перед её сектором, и в его ухмылке, мелькнувшей на мгновение, читалось: «Видел? Это для тебя». Это не было бравадой. Это была связь, тихая и прочная, не нуждающаяся в словах или жестах. Она болела за него всем своим существом, а он играл, зная, что её взгляд — самый важный зрительский зал. Постепенно, почти незаметно, Гермиона оказалась включена в новый, периферийный круг общения. Пэнси Паркинсон перестала смотреть на неё как на незваного гостя. Теперь её взгляд был оценивающим, аналитическим, лишённым прежнего ледяного презрения. Они могли пересечься у окна в коридоре и обменяться короткими, ничего не значащими репликами о погоде или сложности домашнего задания по Трансфигурации. В этих разговорах не было дружелюбия, но было взаимное признание существования друг друга как факта. Блейз Забини, как всегда, оставался мастером наблюдения и ленивых комментариев. Увидев их вместе, он мог бросить что-то вроде: «Ах, молодость. Способна найти романтику даже между строк учебника по истории магии». Но в его тоне не было яда — лишь привычная, чуть отстранённая ирония. Самой неожиданной оказалась динамика с Теодором Ноттом. Молчаливый, проницательный, он однажды остановил её после урока, чтобы уточнить один спорный момент в теории защитных чар, на который не обратил внимания даже профессор Флитвик. Их дискуссия длилась десять минут, была сугубо академической и поразительно продуктивной. Расходясь, он коротко кивнул: «Вы, как всегда, дотошны, Грейнджер. Это… ценно». Это было высшей степенью признания с его стороны. Но истинным испытанием и наградой были вечера. Время, принадлежавшее только им. Они находили укромные уголки: глухие ниши с видами на озеро, тихие классы, где пахло мелом и магией, реже — пустующие участки библиотеки после закрытия. Иногда они читали вслух друг другу, иногда спорили до хрипоты о магической теории, иногда просто молчали, прижавшись друг к другу, слушая, как за окном воет ветер или потрескивают поленья в камине. Драко был невероятно тактильным. Казалось, он не мог насытиться простым правом прикасаться к ней. Его руки постоянно находились в движении: то перебирали пряди её волос, то рисовали невидимые узоры на её спине через ткань, то просто лежали на её колене, тяжёлые и тёплые. Он часто притягивал её к себе, прижимал лоб ко лбу и просто дышал, его глаза закрывались, а лицо обретало выражение глубочайшего, почти болезненного покоя. — Ты стала другой, — сказал он однажды вечером, его губы шевелились у неё в волосах. Она откинулась, чтобы посмотреть на него. — Хуже? — Нет. Наоборот. Ты стала… мягче. Как будто перестала постоянно держать все свои стены на замке и под напряжением. — Он провёл пальцем по её брови, сглаживая привычную складку озабоченности. — Раньше ты всегда выглядела так, будто несёшь на плечах весь вес мира и боишься уронить хотя бы грамм. Сейчас… иногда ты просто позволяешь миру быть. И себе — тоже. Она задумалась. Он был прав. Внутри неё поселилось странное, непоколебимое спокойствие. Да, были трудности. Да, она ловила осуждающие взгляды, слышала шёпоты. Напряжение между ней и Роном висело в воздухе густым, невысказанным туманом. Но в самой сердцевине её существа больше не было метаний. Выбор был сделан. Он был сложным, болезненным для некоторых, но это был её выбор. И она была готова нести за него ответственность. Каждый день с Драко укреплял её в этом. Каждый его взгляд, полный не уловки, а искренности, каждое прикосновение, говорившее «я здесь», каждый тихий смех, который они делили, — всё это было кирпичиком в новом фундаменте её жизни. Она хотела этого. Хотела быть с ним. И он, судя по тому, как он смотрел на неё — будто отыскал в кромешной тьме единственный источник света, — хотел этого не меньше. Они оба знали: это только начало. Хогвартс, с его многовековыми предрассудками, войнами факультетов и призраками прошлого, ещё не раз напомнит им, что счастье здесь редко достаётся даром. Но сейчас, в эти тихие вечера, когда их мир сужался до пространства между двумя телами и двумя сердцами, этого было достаточно. Более чем достаточно. Иногда, особенно когда подготовка к экзаменам входила в самую жаркую фазу, она засиживалась в его комнате дольше, чем планировала. Сначала это было: «Я просто быстро проверю эти заметки». Потом: «Ещё один раздел». А затем время теряло свою линейность, растворяясь в тишине комнаты, освещённой лишь светом его настольной лампы и холодным сиянием из-за окон-иллюминаторов. В один из таких вечеров они лежали на его кровати, погруженные в тишину, нарушаемую лишь мерцающим светом лампы в виде змеи, отбрасывающим зелёные блики на стены. Гермиона лежала сверху, растянувшись вдоль него, её подбородок покоился на его груди, а её пальцы лениво перебирали пуговицы на его рубашке. Он лежал на спине, одна рука подложена под голову, другая лежала у неё на пояснице, большой палец совершал медленные круги на её коже под краем её свитера. — Ты думаешь, когда-нибудь настанет день, когда я смогу просто лежать с тобой так, и ничто не будет висеть над нами? — тихо спросил он, глядя в потолок. — Над нами всегда что-то будет висеть, Драко, — так же тихо ответила она, отцепляя первую пуговицу. — Мир не становится проще от того, что мы в него влюбились. Он становится… сложнее, но в этом сложности есть смысл. Вторая пуговица расстегнулась. Его грудь, гладкая и теплая, приоткрылась её взгляду. Она наклонилась и прикоснулась губами к его обнаженной ключице — легкое, воздушное прикосновение. Он вздрогнул, и его рука на её спине слегка сжалась. — Гермиона… — Ммм? — Ты играешь с огнём. — Я думала, слизеринцы были из воды, а не из огня, — прошептала она, целуя его кожу чуть ниже, ощущая под губами биение его сердца. Оно участилось. — Со мной — огонь, — выдохнул он, и его голос стал ниже, напряженнее. — Всегда был. Просто раньше это был огонь злости. Теперь… теперь он другой. Третья пуговица поддалась. Её ладонь легла на его обнаженную грудную клетку, почувствовав под тонкой кожей ребра, напряжение мышц. Он был одновременно сильным и хрупким. Его другая рука поднялась и взяла её за подбородок, мягко заставив поднять взгляд. — Ты уверена, что хочешь идти по этому пути? — спросил он серьёзно, его серые глаза были темными, почти черными в полумраке. — Потому что если ты продолжишь… я не уверен, что смогу остановиться. И я не хочу останавливаться. Она не ответила словами. Она наклонилась и поцеловала его. Медленно, глубоко, давая ему почувствовать каждый намёк, каждое обещание, которое таил в себе этот поцелуй. Когда они разъединились, его дыхание было сбившимся. Она опустила голову снова к его груди, теперь уже целуя её более уверенно, исследуя кожу губами и кончиком языка, находя чувствительные места, от которых он вздрагивал и глухо стонал. Его руки опустились на её бёдра, схватив её сквозь ткань юбки, пальцы впились в неё почти болезненно. Он приподнял бёдра, прижимая её к себе, и она почувствовала твёрдое, неоспоримое доказательство его желания под собой. Тепло и волна смущения, смешанного с мощной ответной волной возбуждения, прокатились по ней. Она замерла на мгновение, её щёки пылали. — Ох… — вырвалось у неё тихим, смущённым выдохом. Он хрипло рассмеялся, звук вибрировал у неё под щекой. — Да, «ох», — прошептал он. Его руки сжали её бёдра ещё сильнее, но не двигали её, просто держали. — Видишь? Огонь. И он только для тебя. Она приподнялась на локтях, глядя на его лицо. Оно было искажено смесью наслаждения, боли от сдерживания и такой нежности, что у неё сжалось сердце. — Мне… мне нравится этот огонь, — призналась она, краснея ещё сильнее. — Он согревает. Он закрыл глаза, словно её слова были бальзамом на какую-то старую рану. — Боже, Гермиона… — он прошептал, и она почувствовала, как его тело слегка дрогнуло под ней. Он был так уязвим в этот момент, так открыт. Она снова опустила голову, продолжая свой путь поцелуев по его груди, теперь уже с новой смелостью. Её руки скользнули под его спину, прижимая его ближе, её тело полностью расслабилось, отдаваясь этому интимному исследованию. Она чувствовала каждое движение его мышц, каждое прерывистое дыхание, каждый сдавленный звук, вырывавшийся из его горла. Его руки блуждали по её спине, её бокам, срывая с неё свитер, чтобы его ладони могли коснуться горячей кожи под ним. Именно в этот момент, когда воздух в комнате стал густым от их дыхания и немых обещаний, раздался резкий, сухой стук в дверь. — Малфой, — раздался голос Теодора Нотта, бесстрастный и чёткий. — Мне нужны мои ингредиенты для зелья. Они в моём шкафу. И, если возможно, мне бы хотелось получить их до того, как луна сместится в нужную фазу. Астрологическое окно не вечно. Реальность ворвалась, как лезвие. Драко замер, его тело мгновенно напряглось под ней. Он издал низкий, фрустрированный стон, больше похожий на рычание, и уронил голову на подушку. — Нотт, клянусь всеми драконами… — прошептал он сквозь зубы. — Сейчас не время для клятв, — парировал Нотт за дверью. — Сейчас время для доступа к личной собственности. У вас есть тридцать секунд, прежде чем я сочту деликатность излишней. Гермиона быстро приподнялась, её лицо горело. Она потянулась за своим свитером, натягивая его с такой поспешностью, что почти задела себя по лицу. Драко сел, его лицо было тёмным от разочарования и раздражения. Он ловко застегнул рубашку, его пальцы двигались быстро и зло. — Прервано на самом интересном месте, — мрачно пробормотал он, вставая и поправляя волосы. Он выглядел таким очаровательно растрёпанным и сердитым, что Гермиона не смогла сдержать тихий смешок. Он бросил на неё взгляд, и в его глазах мелькнула искорка. — Ты смеёшься? Над моими страданиями? — Немного, — призналась она, подходя к нему и поправляя воротник его рубашки. — Ты выглядишь как ребёнок, у которого отняли конфету. — У меня отняли не конфету, — проворчал он, но наклонился и быстро, жадно поцеловал её в губы. — У меня отняли нечто несравненно более сладкое. Он развернулся и резко дернул дверь на себя. Теодор Нотт стоял снаружи, невозмутимый, как всегда. Его взгляд скользнул от взъерошенного Драко к Гермионе, которая пыталась придать своему виду вид невинности. — А, — произнёс он. — Я прервал. Мои извинения. Впрочем, не совсем. — Он прошел мимо них в комнату, направившись к своему шкафу. — Ты сделал это нарочно, — сказал Драко flatly. — Время — ресурс невосполнимый, Малфой, — ответил Нотт, доставая несколько склянок. — Особенно когда речь идёт о сложных зельях. Ваши… занятия по анатомии могут подождать. Он повернулся к выходу, на прощание бросив оценивающий взгляд на их обоих. — Впрочем, поздравляю. Выглядите как пара людей, которые наконец-то перестали отрицать очевидное. Это освежает. Хотя и слегка раздражает, когда это мешает науке. С этими словами он вышел, снова оставив их в относительной тишине. Драко посмотрел на Гермиону и тяжело вздохнул. — Пойдём в гостиную. Пока он не вернулся за ещё какими-нибудь «астрологически выверенными» грибами. Гостиная Слизерина встретила их атмосферой приглушённого, но живого внимания. Несколько студентов расположились у массивного каменного камина, где пылали зелёные огни. Кто-то играл в шахматы, кто-то читал. Их появление не вызвало шока, но все взгляды — откровенные или украдкой — на мгновение обратились к ним, словно регистрируя новый факт. Драко, как всегда, не стал делать вид, что ничего не происходит. Его рука прочно легла на талию Гермионы, пальцы вцепились в складки её мантии, когда он вёл её через комнату. — Ну вот, — раздался знакомый, отчётливый голос. — И завершился очередной акт нашего факультетского театра. Теперь с участием приглашённой звезды. Пэнси Паркинсон восседала в глубоком кресле у самого огня, её поза была безупречно небрежной. Она смотрела на них с острым, аналитическим интересом. — Долго репетировал эту реплику? — лениво спросил Забини, развалившись на соседнем диване с бокалом в руке. — С того самого момента, как увидела, что он не просто флиртует, а смотрит на неё так, будто забыл, как дышать, — невозмутимо парировала Пэнси. — Просто ждала, когда это перестанет быть спектаклем для галереи. — Она перевела взгляд на Гермиону. — А сейчас, кажется, вы уже не играете роли. — А какие роли, по-твоему, мы должны были играть? — спокойно спросила Гермиона, остановившись рядом с креслом. Пэнси чуть приподняла бровь. — Обычные. «Искупительница, спасающая падшую душу» и «раскаявшийся грешник, ищущий спасения в лучах её добродетели». Банально, предсказуемо и до боли скучно. — А что сейчас? — вклинился Теодор Нотт, вернувшийся со своими склянками и занявший место у окна. — Сейчас, — Пэнси сделала маленькую паузу, её взгляд скользнул к руке Драко, лежащей на талии Гермионы, — сейчас это выглядит как два человека, которые перестали тратить силы на оправдания. Перед кем бы то ни было. Это… честнее. И, как ни странно, сложнее. — Почему сложнее? — спросила Гермиона. — Потому что фальшь легко разоблачить и отбросить, — пояснила Пэнси. — А вот иметь дело с чем-то настоящим… это требует пересмотра собственных позиций. А это, согласись, всегда неудобно. Драко усмехнулся уголком губ. — Я же говорил, — бросил он, — она не нуждается ни в чьих сценариях. Ни в моих, ни в ваших. — Не задирай нос, Малфой, — отмахнулась Пэнси, но в её тоне не было прежней язвительности. — Это не про тебя. Это про неё. — Она снова посмотрела на Гермиону. — Если ты действительно намерена быть частью его жизни, то волей-неволей станешь частью и этого микрокосма. Со всеми его правилами, противоречиями и… обитателями. Тебе это надо? Гермиона не стала отвечать сразу. Она почувствовала, как пальцы Драко чуть сжали её бок — не контролируя, а поддерживая. — Мне «надо» быть с человеком, которого я люблю, — сказала она наконец, и её слова прозвучали в притихшей гостиной с кристальной ясностью. — А всё остальное — не территория для завоевания или сдачи. Это просто… контекст. Я не собираюсь ни перед кем отчитываться или заслуживать место. Но я готова существовать в этом контексте. Как личность. Не как «подруга Малфоя» или «гостья из Гриффиндора». На лице Пэнси мелькнуло что-то вроде уважительного изумления. Она медленно кивнула. — Прямо. Без обиняков. — В её голосе прозвучала лёгкая, почти одобрительная нотка. — Ладно. Думаю, мы сможем найти… общий язык. Не сразу. Не завтра. Но найдём. Забини поднял свой бокал в немом тосте. — За здравый смысл, — провозгласил он. — И за свежий воздух, который наконец-то проник в наши затхлые подземелья. Даже если он пахнет книгами и гриффиндорским упрямством. Теодор Нотт отложил свою книгу. — И за то, — добавил он своим сухим, точным тоном, — что некоторые уравнения, наконец, перестали быть нерешаемыми. Они просто оказались сложнее, чем предполагалось изначально. А сложность — это вызов, а не тупик. Напряжение, которое Гермиона даже не осознавала, что несла в плечах, наконец ослабло. Это не было дружбой. Это было что-то более взрослое и прагматичное — признание. Принятие её как факта, как части новой реальности. И этого, как она понимала, было достаточно для начала. Поздним вечером того же дня Гермиона сидела в знакомой, уютной гостиной Гриффиндора. Огненные отблески от камина играли на стенах, обтянутых алым бархатом, и на лицах её друзей. Всё было почти как раньше. Почти. Гарри что-то рассказывал о последней тренировке по квиддичу, жестикулируя. Джинни сидела рядом, поджав ноги, и слушала с мягкой улыбкой, иногда вставляя колкое замечание, от которого он корчил гримасу. Полумна, устроившись на пуфе, что-то вязала из странной, переливающейся пряжи, её взгляд был рассеянным и счастливым. И был Рон. Он сидел чуть поодаль, в большом кресле, его лицо было обращено к огню. Он не был откровенно враждебен. Он не бросал колкостей, не хлопал дверью при её появлении. Его молчание было хуже любого крика. Это была не тишина спокойствия, а тишина плотины, сдерживающей бурный поток. Когда Гермиона задавала ему прямой вопрос о домашнем задании или мнении насчёт какого-то профессора, он отвечал односложно, не глядя на неё, или отшучивался настолько сухо и безжизненно, что шутка повисала в воздухе мёртвым грузом. Если она подсаживалась ближе к кругу, он незаметно отодвигал свой стул. Если она смеялась, его лицо оставалось каменным. Это не была агрессия. Это была обида — глубокая, недетская, переросшая в тихое, упрямое горе. Обида человека, который чувствует себя преданным не из-за злого умысла, а из-за того, что его картина мира рассыпалась, и он не знает, как собрать её заново. Гермиона чувствовала это каждой клеткой. Она знала его слишком хорошо. Раньше его гнев был шумным, взрывным, но быстрым. Это молчаливое отдаление было новым и бесконечно более болезненным. В какой-то момент Джинни поймала её взгляд. В глазах младшей Уизли читалась не просьба отступить, а понимание и усталость. «Он ранен. Ему нужно время. Но он не вечен в этой обиде», — словно говорил её взгляд. Но сидя здесь, в кругу старой дружбы, который теперь давал трещину, Гермиона поняла одну простую вещь. Она не могла продолжать жить на распутье. Не могла строить что-то настоящее с Драко, делая вид, что с Роном всё в порядке, или надеясь, что проблема рассосётся сама. Она не могла быть честной с одним человеком и трусливо избегать трудного разговора с другим. Когда пауза в разговоре стала слишком долгой и неловкой, Гермиона первой нарушила тишину. Она не стала что-то громко декларировать. Она просто встала, поправила складки на своём свитере. — Мне пора, — сказала она спокойно. — Завтра рано вставать. Спокойной ночи, все. Обычные прощания прозвучали в ответ. Гарри кивнул, Джинни улыбнулась, Полумна помахала рукой. Рон лишь глухо пробормотал что-то, глядя в огонь. Гермиона вышла в прохладный коридор и направилась к винтовой лестнице, ведущей в девичьи спальни. На первой ступеньке она остановилась. Не из-за неуверенности. Из-за ясности. Она обернулась и посмотрела на закрытую дверь гостиной, за которой остался кусок её старой жизни и человек, который был его важной частью. Разговор с Роном был неизбежен. Не громкий, не скандальный, не полный взаимных упрёков. А честный. До боли. Такой, после которого либо находится новый способ быть рядом, либо ставится окончательная точка. Она вздохнула, и пар от её дыхания повис в холодном воздухе коридора. Она была готова к битвам с предрассудками, к холодным взглядам, к сложностям слияния двух миров. Но этот предстоящий разговор, этот тихий диалог с человеком, которого она когда-то считала своим самым верным другом, пугал её больше, чем всё остальное. Потому что это был разговор не с врагом, а с частью самой себя, которую, возможно, придётся отпустить. И она знала, что откладывать его больше нельзя. Завтра. Она найдёт его и поговорит. Потому что иначе эта трещина превратится в пропасть, через которую будет не перешагнуть. С этим твёрдым, тяжёлым решением на душе, она поднялась по лестнице в свою башню, где её ждала лишь тишина и отголоски дня, проведённого в объятиях человека, ради которого она была готова на эту, самую трудную битву.