По ту сторону выбора

Его ледяные пальцы всё ещё касались её щеки, оставляя на коже призрачное, обжигающее ощущение. В воздухе повисло обещание — нет, приговор — произнесённое тем низким, бархатистым голосом, который больше не был знакомым. «Мы с тобой очень многое друг другу должны. Целую вечность невыплаченных долгов. И я собираюсь начать взыскание. Прямо сейчас.» Он выпрямился во весь свой рост, и его тень, огромная и монолитная, отступила, позволив холодному свету магических факелов снова упасть на неё. Гермиона стояла посреди каменного зала, её руки всё ещё были скованы за спиной магическими наручниками, которые глушили её силу и вытягивали энергию, оставляя слабость в коленях. Она попыталась сделать шаг назад, но её ноги почти не слушались — смесь шока, истощения и животного страха парализовала мышцы. Он наблюдал за её попыткой отступить, и в его ледяных глазах мелькнуло что-то — не сочувствие, а холодное, почти научное любопытство, как если бы он изучал реакцию подопытного. — Задёргайся, — произнёс он спокойно. — Это естественно. Но бесполезно. Он повернулся и сделал несколько шагов к массивному дубовому столу, стоявшему у стены. На нём лежали какие-то свитки, стоял кубок, но его рука потянулась к простому деревянному ящику, ничем не примечательному. Он поднял его и вернулся, ставя ящик на каменный пол между ними с глухим, весомым стуком. Звук отозвался в тишине зала, и Гермиона невольно вздрогнула. Казалось, в этом стуке была заключена вся окончательность её положения. — Мы начнём с разбора твоих преступлений, — сказал он, и его голос приобрёл размеренную, безэмоциональную интонацию судьи, зачитывающего обвинительный акт. — Чтобы у тебя не осталось сомнений в справедливости наказания. Он начал медленно обходить её по кругу, его взгляд ощущался физически — тяжёлым, сканирующим, снимающим слои. — Преступление первое. Вероломство. Ты дала клятву. Перед магией, перед этим домом, передо мной. «Быть вместе в горе и радости, в свете и тьме». Твои слова, Гермиона. Ты нарушила их первой. Он остановился прямо перед ней. — Преступление второе. Отречение. Ты не просто ушла. Ты публично отреклась. Ты бросила кольцо — символ нашего союза — как мусор. Ты объявила всё, что было между нами, ошибкой. Ты предала не только меня. Ты предала саму идею нас. Гермиона собрала всю силу воли, чтобы выпрямиться и посмотреть ему в глаза. В них не было ничего знакомого — только непроглядная, полярная ночь. — Я ушла от палача, — прошипела она, и её голос, хриплый от напряжения, всё же не дрогнул. — От того, кем ты становился. Я не предавала того мальчика из зимнего сада. Его к тому моменту уже не существовало. Мгновенная реакция была едва уловима — микроскопическое подрагивание века. Но его голос остался прежним, гладким, как отполированный лёд. — О, существовал. Он умолял тебя остаться. Он предлагал тебе всё. А ты предпочла их. Поттера. И… его. Он произнёс последнее слово с такой концентрированной, холодной яростью, что воздух, казалось, промерзал на месте. — Преступление третье. Прелюбодеяние. — Он сделал паузу, давая слову повиснуть в тишине. — Ты разделила ложе с Роном Уизли. Ты позволила ему прикасаться к тому, что было моим. Ты осквернила память о нас в его постели. Я знаю каждый раз. Я знаю, где и когда. Твоё тело хранит его следы, и это — самое тяжкое оскорбление. Гермиона почувствовала, как кровь приливает к лицу от ярости и стыда. Не от факта — он был прав, — а от того, что он знал. От этого тотального, всепроникающего наблюдения. — Это не твоё дело! — выкрикнула она, и её голос сорвался. — Ты не имеешь права! Ты отказался от всех прав на меня, когда выбрал сторону убийц! Он не ответил на крик. Он просто склонил голову, как учёный, наблюдающий интересную реакцию. — Эмоция. Гнев. Стыд. Хорошо. Они нам понадобятся. — Он снова начал медленный круг. — Твои слова в Хогвартсе были не просто эмоцией. Они были катализатором. «Если ты умрёшь во тьме — это будет твой выбор». Ты возложила на меня полную ответственность. Я принял её. Я сделал этот выбор. Я вошёл во тьму настолько глубоко, что стал её господином. И теперь, по твоей же логике, ты несешь полную ответственность за последствия своего выбора. За каждую каплю крови, пролитую с тех пор. За каждый крик, прозвучавший в этих стенах. За смерть моей матери. Он остановился, и впервые его голос приобрёл лёгкую, лезвийную остроту. — Она умерла, потому что ты научила меня, что любовь — это слабость, которой пользуются, чтобы ударить в спину. Я искоренил эту слабость. И в процессе потерял её. Он больше не спрашивал и не обвинял. Он приступил к исполнению. Первым движением была не рука, а слабый взмах его пальцев. Магия, холодная и безличная, щёлкнула замками наручников. Железо упало на каменный пол с оглушительным лязгом, и её руки, свободные, повисли как плети, онемевшие и непослушные. Она едва успела сделать неуверенный шаг назад, потирая запястья, как его физическое присутствие обрушилось на неё. Он был быстрее, чем она могла ожидать от человека его комплекции. Один шаг — и он перед ней. Его левая рука обхватила её шею не с целью задушить, а чтобы зафиксировать, большой палец прижался к её гортани, заставляя запрокинуть голову. Правая рука схватила воротник её чёрной водолазки. — Нет! — успела выкрикнуть Гермиона, её руки взметнулись, чтобы оттолкнуть его, ударить. Но её удары, слабые от наручников и страха, отскакивали от его каменных мускулов, как горох от стены. Он даже не дрогнул. Раздался резкий, грубый звук рвущейся ткани. Прочный материал не выдержал силы его рывка и разошёлся от ключицы до талии, обнажив кожу, шрам на плече и край простого чёрного бюстгальтера. Холодный воздух ударил по обнажённой коже, и её тело сотрясла дрожь — от холода, от ужаса, от унижения. — Молчи и смотри, — произнёс он, его дыхание пахло холодной мятой и сталью. — Смотри, как стирается всё, что было после меня. Его рука двинулась снова. Ещё один рывок — и остатки водолазки свисали с неё клочьями. Пальцы нашли пряжку пояса на её штанах, щёлкнули ею. Другая рука всё ещё держала её за шею, лишая возможности упасть или сбежать. Штаны, плотно облегавшие ноги, соскользнули вниз, шурша по её коже, и упали к её ногам в бесформенную кучу. Он отшвырнул их ногой в сторону. Теперь на ней осталось только бельё — чёрное, простое, последний жалкий бастион приватности. Он окинул её взглядом — не как мужчина, смотрящий на женщину, а как скульптор, оценивающий глыбу мрамора, или мясник — тушу. Взгляд был настолько безличным, что от него стало ещё холоднее. — И это тоже, — сказал он просто. Его пальцы зацепились за бретельку бюстгальтера. Ещё один резкий звук — и тонкая ткань лопнула, освобождая грудь. Гермиона вскрикнула, инстинктивно пытаясь скрестить руки на груди, но его рука на её шее лишь сильнее прижала её к себе, заставляя выгнуться. Последнюю часть белья он снял одним резким движением вниз, даже не нагибаясь, просто используя силу и угол. И вот она стояла перед ним полностью обнажённая, дрожащая, прижатая к его твёрдому, одетому телу. Её кожа покрылась мурашками, соски затвердели от холода и шока. Стыд был таким всепоглощающим, что на мгновение он затмил даже страх. — Видишь? — прошептал он ей прямо в ухо, его губы почти касались кожи. — Вот кто ты теперь. Не героиня Сопротивления. Не подруга Поттера. Не любовница Уизли. Ты — должник. И тело твоё — не твоё. Это валюта. Первый платёж по долгу. Он отпустил её шею так резко, что она пошатнулась и едва не упала, её ноги запутались в кучке одежды у её ног. Прежде чем она смогла выпрямиться или прикрыться, он жестом палочки, появившейся в его руке из ниоткуда, призвал из темноты тонкие, полупрозрачные магические узы. Они взвились с пола, обвили её лодыжки и запястья с свистящим звуком и дёрнули с неумолимой силой. Её отбросило назад. Спина с силой ударилась о холодную, шероховатую поверхность каменной плиты, стоявшей в центре зала. Воздух вырвался из её лёгких с болезненным «уфф». Узы затянулись, приковав её конечности к железным кольцам, вмурованным в камень. Она лежала на спине, раскинутая, абсолютно открытая и беззащитная, голая на ледяном камне. Он подошёл к краю плиты и смотрел на неё сверху вниз. Его лицо было безмятежным. Он отложил палочку на стол и начал расстёгивать свою тунику. Мускулистый торс, покрытый шрамами, которых раньше не было, обнажился в свете факелов. Он не спешил. Каждое движение было осознанным, частью ритуала. Гермиона зажмурилась, её сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Она слышала, как он сбрасывает остатки одежды, звук падающей на пол ткани. Потом — его шаги, приближающиеся к плите. Холодное, твёрдое давление его колена между её ног заставило её глаза распахнуться от шока. Он стоял на коленях над ней, его тело — воплощение безжалостной силы. Его возбуждение было очевидным, но на его лице не было и тени желания — только холодная решимость. — Открой глаза, — приказал он мягко. — И смотри. Это твоя реальность теперь. Одна его рука грубо схватила её за бедро, пальцы впились в плоть, обещая синяки. Другой рукой он направил себя. Он не стал ни готовить её, ни ждать. Один резкий, мощный толчок — и он вошёл в неё. Боль была ослепительной, белой и разрывающей. Сухая от страха и холода, её плоть не была готова. Острый, жгучий разрыв, чувство невыносимого вторжения. Она закричала — коротко, сдавленно, прежде чем смогла сжать зубы. Слёзы выступили на глазах против её воли. Он не сделал паузы. Не дал привыкнуть. Он начал двигаться сразу — не быстрыми порывистыми толчками, а медленными, неумолимыми, глубокими движениями, которые проникали до самой глубины, растягивая и разрывая. Каждое движение было точным, рассчитанным на причинение максимального дискомфорта. — Это… за твои слова, — прошептал он, его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание. — За «я ненавижу тебя». — Толчок. — За брошенное кольцо. — Ещё толчок, глубже. — За то, что повернулась ко мне спиной. Его ритм не менялся. Это была методичная работа. Его руки держали её бёдра в стальной хватке, не давая дёрнуться или уйти от боли. Она лежала, прикованная, принимая каждый толчок, её тело сотрясали судороги, пытавшиеся вытолкнуть захватчика. — А это… — его голос стал тише, ядовитее, — …за него. За Рона. За каждый раз, когда ты приняла его в себя. За каждый его поцелуй на твоей коже. Ты думала, что сможешь заменить меня им? Обычным, простым, трусливым Уизли? При этих словах его движения стали резче, жёстче. Казалось, холодная ярость, наконец, прорвала ледяную оболочку. Он вгонял себя в неё с такой силой, что каменная плита под ней слегка сдвигалась с глухим скрежетом. — Ты отдала ему моё! — прошипел он, и впервые в его голосе прорвалось что-то живое — чёрная, удушающая ревность. — Ты позволила ему трогать то, что принадлежало только мне! Ты осквернила нашу память в его убогой постели! Он изменил угол, и новая, ещё более острая боль пронзила её. Гермиона не смогла сдержать рыдания. Слёзы текли по её вискам, смешиваясь с потом на камне. — Плачь, — сказал он, и его тон снова стал ледяным и контролируемым. — Это слёзы очищения. Они смывают его следы. Клетка за клеткой. Он не кончил внутри неё. В самый последний момент он вынул себя, и тёплая жидкость брызнула на её низ живота и внутреннюю поверхность бёдер, смешиваясь с её кровью, которая теперь тоже была на его теле и на камне. Он оставался над ней, опираясь на руки, его дыхание было чуть учащённым, но лицо — всё тем же каменным маской. Он смотрел на результат своей работы — на её закрытые глаза, сжатые губы, на дрожь, пробегавшую по её обнажённому, измученному телу. — Первый платёж принят, — произнёс он официально. Он слез с плиты, нашёл свою одежду и начал одеваться с той же методичностью. Гермиона лежала, не открывая глаз. Боль пульсировала в её глубине, жгучая и унизительная. Липкая смесь на её коже остывала. Она слышала, как он подошёл к ящику, открыл его, что-то достал. Потом его шаги приблизились снова. Холодное металлическое кольцо щёлкнуло вокруг её шеи. Она открыла глаза. К ошейнику была прикреплена короткая цепь, другой конец которой он пристегнул к кольцу в плите у её головы. Теперь она могла двигать головой лишь на несколько сантиметров. — Для твоего же комфорта, — сказал он без тени иронии. — Чтобы не пораниться. Он отошёл к столу, взял палочку и жестом погасил несколько факелов, погрузив дальнюю часть зала в глубокую тень. В полумраке его фигура казалась ещё больше и неотвратимее. — Я вернусь, — сказал он, уже поворачиваясь к двери. — Для следующего платежа. Думай о том, что ты мне должна. О каждом слове. О каждом прикосновении другого мужчины. Это сделает процесс… осознаннее. Дверь закрылась, оставив её одну в почти полной темноте, прикованную, обнажённую, с болью внутри и холодом камня под спиной. И только слабый свет от одного оставшегося факела дрожал на потолке, как её последняя связь с миром, который больше не существовал. Тьма и одиночество длились недолго. Через несколько часов, измеряемых лишь болезненной пульсацией её тела и гулом в ушах, дверь снова открылась. Он вошёл не один. Двое Пожирателей в волочили в зал человека в грязной, окровавленной одежде. Его волосы были слипшимися, лицо опухшим от побоев, но черты были узнаваемы. Это был Шеймус Финниган. Гермиона застыла, её сердце упало. — Нет… — вырвалось у неё хриплым шёпотом. Шеймус, полубессознательный, поднял голову. Его взгляд, мутный от боли, нашёл её на каменной плите. В его глазах мелькнуло недоумение, ужас, а затем — бесконечная жалость. Он увидел её обнажённую, прикованную, покрытую синяками и следами насилия. Его губы шевельнулись без звука: «Гермиона...» — Вижу, вы знакомы, — раздался холодный голос Драко. Он стоял чуть в стороне, наблюдая за этой встречей взглядом учёного. — Прекрасно. Это сделает сеанс более… показательным. Пожиратели заковали Шеймуса в магические кандалы, приковывающие его к стене прямо напротив неё, в нескольких метрах. Он висел на оковах, его ноги едва касались пола. Драко подошёл к Гермионе. Он не стал ничего говорить. Он просто взял её снова, прямо на глазах у Шеймуса. Его вторжение на этот раз было ещё более методичным, почти клиническим в своей жестокости. Он не торопился, позволяя каждому движению причинять максимальную боль, каждому звуку — быть услышанным. — Не смотри на него, — приказал Драко ей тихо, его губы были у её уха. — Смотри на меня. Смотри в глаза тому, кому ты всё должна. Но она не могла оторвать взгляда от Шеймуса. От его глаз, полых от ужаса и стыда за неё. Она видела, как он сжимает кулаки, как трясётся, как пытается отвернуться, но не может. — Пожалуйста… — выдавила она, обращаясь не к Драко, а к Шеймусу, к миру, который уже не существовал. — Не смотри… Драко усмехнулся — короткий, беззвучный выдох. — Он должен смотреть. Он должен понять, что происходит с теми, кто переходит мне дорогу. И кто им «помогает». Во второй день ее не отвязывали. Она оставалась прикованной к плите, обнажённой, с цепью на шее. Он приходил регулярно. Иногда — чтобы провести «сеанс» насилия, всегда жёсткого, всегда унизительного, часто сопровождаемого холодными монологами о её долге, о Роне, о её предательстве. Иногда — чтобы принести воду и немного безвкусной похлёбки, которую заставлял есть с его руки или прямо с миски, как животное. Шеймус оставался висеть на стене. Его не кормили. Его лишь изредка поили, чтобы он не потерял сознание надолго. Его присутствие было постоянной пыткой для Гермионы. Она видела, как его сила тает, как тускнеет взгляд. Он стал свидетелем каждого её унижения. Однажды, после того как Драко ушёл, оставив её мокрой от слёз и боли, Шеймус хрипло прошептал: — Держись, Гермиона… просто держись… Его слова, полные безнадёжной жалости, разбились о каменные стены и утонули в тишине. На третий день Драко решил разнообразить процесс. После очередного акта насилия, который длился дольше обычного и оставил её с новыми разрывами и кровавыми ссадинами на бёдрах, он отошёл от неё и подошёл к Шеймусу. — Ты сочувствуешь ей? — спросил он простым, деловым тоном. Шеймус, собрав последние силы, плюнул в его сторону. Слюна не долетела, упав на камень. Драко кивнул, как будто получил ожидаемый ответ. — Хорошо. Значит, ты готов разделить её участь. Частично. Он не стал использовать заклинания для пыток. Он приказал принести инструменты — стальные, не магические. Пинцеты, скальпели, тонкие, острые иглы. — Гермиона, — позвал он её, не оборачиваясь. — Внимание. Урок анатомии. Он начал с пальцев. Пинцетом он захватывал небольшой участок кожи на тыльной стороне ладони Шеймуса и аккуратно, медленно, сдирал его. Это был не быстрый рывок, а методичное, почти хирургическое отделение кожи от плоти. Шеймус завыл — длинно, пронзительно, звук, от которого кровь стыла в жилах. Гермиона закричала: «НЕТ! ОСТАНОВИСЬ!» Драко проигнорировал её. Он продолжал, снимая полоску за полоской, обнажая мокрую, кровавую мышечную ткань. Он комментировал процесс тихим, ровным голосом, как лектор: — Видишь, как крепко держится эпидермис? Интересно, будет ли так же крепко держаться твоя воля, когда мы дойдём до тебя? Когда с одной руки было снято достаточно кожи, он перешёл к иглам. Тонкие стальные стержни он вводил под ногти, медленно продвигая их вглубь. Хруст ломающейся кости и ткани смешивался с нечеловеческими криками Шеймуса. Гермиона рвалась на цепях, её крики сливались с его. Она умоляла, проклинала, теряла рассудок от ужаса. Драко периодически прерывался, подходил к ней, брал её за подбородок и заставлял смотреть. — Смотри. Это цена сопротивления. Это цена твоего выбора. Его кровь — на твоих руках. День четвёртый. Ломка. Шеймус умер на рассвете. Его сердце просто остановилось после ночи, полной боли, холода и кровопотери. Он умер молча, его голова бессильно упала на грудь. Когда Драко вошёл утром и увидел тело, он лишь хмыкнул. — Слабый. Я думал, гриффиндорцы крепче. Он приказал убрать труп, не глядя на Гермиону. Она лежала в полном оцепенении. Слёз больше не было. Была только пустота, более страшная, чем любая боль. Она видела, как уносят изуродованное тело человека, который пытался её утешить. Из-за неё. Из-за того, что был её другом. В этот день Драко был с ней особенно изощрён. Он не просто брал её. Он экспериментировал. Использовал предметы из того самого ящика, чтобы причинять боль без проникновения, а затем, когда она была на грани, входил в неё, доводя до нового пика страдания. Он заставлял её произносить слова: что она его вещь, что она рада, что Рон жив, иначе он бы умер вместо Шеймуса, что её боль — это справедливость. Она не произносила их. Она просто смотрела в потолок пустым, стеклянным взглядом. Её молчание, её отрешенность, казалось, злили его больше, чем крики. Он закончил, ударив её по лицу — резко, с размаху. Её голова дёрнулась на цепи, в ушах зазвенело. — Завтра, — прошипел он, его ледяное спокойствие дало трещину, обнажив ярость. — Завтра ты заговоришь. Или я привезу сюда следующего. Может быть, ту рыжую девицу? Джинни? Или её ублюдка? Он не вернулся «завтра». По крайней мере, не утром. Вместо этого, глубокой ночью, пришли двое безликих слуг. Они отцепили её от плиты, сняли ошейник. Её тело, не державшее вертикального положения несколько дней, рухнуло на пол. Они грубо накинули на неё грубый, колючий мешок из дерюги и потащили. Очнулась она в другой камере. Маленькой, сырой, но здесь была соломенная подстилка на полу, ведро для отправлений и даже миска с водой и куском чёрного хлеба. В углу лежала сложенная серая рубаха и такие же штаны. Не было окон, только маленькая решётка в двери. Она пролежала неподвижно несколько часов. Боль была её вселенной. Боль физическая — разрывы, растяжения, синяки, ссадины. Боль душевная — образ Шеймуса, его крики, его мёртвые глаза. И самое страшное — холодное, безошибочное понимание: это не кошмар. Это её жизнь теперь. Только когда в камеру через решётку пробился первый луч утреннего света (искусственный, магический, но всё же свет), она пошевелилась. Медленно, с тихими стонами, она доползла до воды и жадно стала пить. Потом отломила кусок хлеба и стала жевать, не чувствуя вкуса. Затем она увидела одежду. Простую, грубую, но чистую. Она смотрела на неё, как на непостижимую загадку. Зачем? Чтобы дать ей ложную надежду? Чтобы снова отнять? Она не надела её. Она отползла обратно на подстилку, свернулась калачиком и, наконец, заплакала. Тихими, бесшумными рыданиями, которые сотрясали её изломанное тело. Она плакала по Шеймусу. По Гарри и Рону, не зная, живы ли они. По себе — той, которой больше не было. По миру, который превратился в эту холодную, каменную адскую машину, где боль была валютой, а любовь — смертельным приговором. Она плакала, пока не уснула, измученная, на грани своего существа. Её последней мыслью перед провалом в беспамятство был не крик ярости, не план мести, а простой, детский вопрос, уходящий в темноту: «Почему?» За дверью, в тени коридора, стоял он. Он слышал каждое сдавленное рыдание, каждый прерывистый вдох, который разрывал тишину заржавевшей сталью. Он стоял неподвижно, его фигура сливалась с камнем, лишь кулаки, сжатые за спиной, выдавали напряжение. Суставы побелели под кожей. В его груди, там, где когда-то жило что-то теплое и уязвимое, сжался знакомый, ненавистный спазм. Это было не сострадание — он давно истребил в себе эту слабость. Это было что-то иное, древнее и механическое: глухая, тупая боль, отзвук разорванных уз. Её слёзы, звук её абсолютного отчаяния, падали не на камень пола, а на ту самую, давно похороненную и забетонированную часть его души. И сквозь толщу льда и пепла что-то дрогнуло. Едва. Незаметно для глаза. Но он почувствовал. Его лицо, освещенное призрачным светом магического факела, оставалось каменной маской. Но в глубине ледяных озер его глаз пронеслась тень — не жалости, а чего-то вроде яростного признания. Признания того, что даже после всего, даже превратившись в это монументальное воплощение мести, он не смог убить в себе ту самую точку отсчета. Она все еще там. И она все еще болит. Это осознание не смягчило его. Оно ожесточило еще больше. Его челюсть свело от внезапной, бешеной злости — к ней, к себе, к этому непобедимому призраку прошлого. Он почти сделал шаг к двери. Не для утешения — Боги, нет. Рука сама потянулась к рукоятке, будто желая взломать запор, вернуться туда и… И что? Заставить ее замолчать более изощренной болью? Чтобы ее страдания наконец заглушили этот внутренний вой? Он остановил себя. Движение было резким, почти судорожным. Он глубоко, беззвучно вдохнул, втягивая в себя холодный, спертый воздух подземелья, и с этим дыханием вернул контроль. Холод наполнил легкие, лед снова сомкнулся вокруг сердца. Дрожь угасла. Месть — не эмоция. Месть — это принцип. Это закон. И закон не дрогнет. Он отвернулся от двери. Его шаги, когда он пошел прочь, были такими же беззвучными и твердыми, как и прежде. Но в кармане его мантии лежал маленький, холодный предмет. Он остановился, вынул его и несколько секунд смотрел на бледное серебро в полумраке. Не колеблясь более, он щелкнул пальцами у самой щели под дверью. Тихий, металлический звук отозвался внутри камеры. На сырой соломе рядом с ее спящей, изломанной рукой упал и покатился маленький предмет. Он остановился в луче призрачного света. Это была половинка помолвочного кольца. Распиленная ровно пополам, как и их союз. Сломанная, но не уничтоженная. Он не оставил его как надежду. Он оставил как напоминание. О том, что сломано. О том, что было. И о том, что даже в самом сердце ледяного ада, даже в самом расчетливом мстителе живет трещина, из которой сочится яд прошлого. Это была не милость. Это была самая изощренная жестокость — напомнить и ей, и самому себе, что источник всей этой боли когда-то назывался любовью. А потом он ушел, чтобы планировать следующий этап. Долг еще не выплачен. Но в самой глубине, в том месте, которое он отказывался признавать, спазм боли от ее слез медленно превращался в новый, более горький слой ненависти. В том числе — и к той части себя, которая все еще была способна это чувствовать.