По ту сторону выбора

Тишина в подвале «Жужжальца» была не просто отсутствием звука. Это была тяжёлая, густая субстанция, пропитанная запахом гнили, зелий и безнадёжности. Девять дней. Девять дней с того момента, как мир переломился надвое. Рон Уизли больше не лежал. Он стоял у стены, его единственная рука с такой силой сжимала палочку, что тонкое дерево трещало под давлением. Его лицо, всё ещё бледное от потери крови и инфекции, было искажено не болью, а холодной, цепкой яростью. Пустой рукав рубашки он закрепил булавкой к плечу – жестко, безжалостно, как будто пришпиливал часть себя, которая больше не имела права на существование. — Я выхожу, — объявил он, не поворачивая головы. Голос был низким, лишённым привычных интонаций. — Сейчас. С одним вопросом ко всем вам: вы со мной или нет? Гарри поднял на него взгляд с койки. Боль в боку была постоянным, жгучим спутником. — Выйдешь куда, Рон? У нас нет ни одной точки приложения силы. Мы слепы. — Не совсем, — сказала Джинни, её пальцы скользили по разложенным картам и сводкам. — Есть аномалия. В патрулировании северо-восточного сектора. Район старого поместья Ноттов. Его обходят стороной все патрули, уже три месяца. Не приближаются ближе чем на километр. — Нотты, — прошептал Гарри. — Поместье разрушено. Теодор Нотт пропал. — Или выжил, — парировал Рон. — И прячется. Или… его там держат. Но если эта территория табу даже для его людей – значит, там есть что-то важное. Или кто-то. Перси вошёл, его лицо напоминало жёстко выделанную кожу. — Проверил по старым каналам. Слухи. Говорят, Теодора Нотта видели несколько месяцев назад. Избитого, сломанного. Бродил у развалин своего дома. Потом исчез. Некоторые говорят… что он пытался связаться с остатками Сопротивления. Но боялся ловушки. — Каждый шаг сейчас – ловушка, — мрачно заметил Гарри. — Но если он жив… если он что-то знает о Драко, о его методах, о том, где он может держать… Он не договорил. Имя «Гермиона» висело в воздухе, неозвученное, но жгучее, как раскалённая сталь. — Мы идём, — окончательно заявил Рон. — Найдём Нотта. Выясним, что он знает. И если это ловушка… — Он усмехнулся – коротко, беззвучно, и в этом звуке не было ничего человеческого. — …то мы хотя бы умрём, пытаясь что-то сделать, а не сгниём здесь. Развалины поместья Ноттов возвышались на холме, как гнилой зуб на чёрной десне земли. Воздух вокруг них дрожал от магического напряжения – сложного коктейля из маскировочных, отталкивающих и, возможно, смертельных чар. Но Гарри, с его опытом охоты на крестражей, удалось найти брешь – короткий, трёхминутный интервал, когда защита перезагружалась. Внутри царила тишина могилы. Они нашли его в том, что когда-то было зимним садом. Теодор Нотт сидел на обломке мраморной колонны, обхватив голову руками. Он был одет в лохмотья, которые когда-то были дорогими одеждами. Лицо его было избито до неузнаваемости: один глаз заплыл полностью, губа разорвана, на щеке – длинный, плохо заживший порез. Но самое страшное были его глаза, когда он поднял голову. В них не было ни страха, ни надежды. Только глубокая, всепоглощающая усталость и что-то ещё – тлеющий уголёк ярости. — Вы, — прошептал он хрипло. — Я… я думал, может, вы не придёте. Или… придёте слишком поздно. — Что с тобой случилось, Нотт? — спросила Джинни, её голос дрогнул, глядя на его изуродованное лицо. — Драко, — ответил он просто, как констатируя погоду. — Он считал, что я знаю больше, чем знал. О схронах отца. О старых связях. Три недели в подвалах этого дома. Он… любит инструменты. Не магические. Стальные. — Теодор содрогнулся, его взгляд ушёл в себя. — Потом бросил. Как сломанную игрушку. Сказал… сказал, что я больше не представляю интереса. Что настоящие предатели – это те, кто когда-то называл себя друзьями. Рон шагнул вперёд, его тень накрыла Теодора. — Ты знаешь, где Гермиона Грейнджер? На лице Теодора исказилась настоящая, живая боль. — Знаю, где он её держал. Неделю назад. В Зимнем саду своего особняка. В стеклянной клетке. Я видел… когда меня вели на очередной… сеанс. Она была там. Живая. — Его голос сорвался. — Но это было тогда. Он перемещает её. Постоянно. Никто не знает, где она будет завтра. — Сад, — выдохнул Рон. — Мы можем проверить. — Это может быть ловушка, — предупредил Гарри. — Всё сейчас – ловушка, — парировал Рон. — Но это единственная нить. Нотт, ты проводишь нас? Знаешь путь? Теодор посмотрел на него, потом на Гарри, на Джинни. В его избитых глазах шла борьба. Страх. Ненависть. И, наконец, решимость. — Знаю. Есть старый служебный ход. Через восточную стену. Охрана там тоньше. Но… но если он ждёт… — Он замолчал, сглотнув. — Я проведу вас. Но если это ловушка… я не смогу вас защитить. Я… я почти без сил. — Нам не нужна защита, — сказал Рон. — Нам нужен путь. Они шли всю ночь. Теодор вёл их окольными, забытыми тропами, его знание местности было пугающе точным. Он двигался быстро, несмотря на хромоту и, очевидно, дикую боль. Восточная стена поместья Малфоев возникла перед ними в предрассветных сумерках. Теодор указал на едва заметное искривление пространства – слабое место в магическом барьере. — Здесь. На семь минут, во время смены кристаллов. Прямо – в сад. Они проскользнули внутрь. Воздух в поместье был тёплым, влажным, пахнущим экзотическими цветами и… чем-то химическим. Зимний сад сиял под искусственным солнцем. И в центре этого буйства жизни стояла ажурная, чёрная металлическая клетка. В ней сидела женщина. Спиной к ним. Каштановые волосы, спадающие на плечи. Серая простыня, накинутая на плечи. Она сидела, склонив голову на колени. — Гермиона… — имя сорвалось с губ Рона как стон. Он бросился вперёд, не слушая приглушённого оклика Гарри. Клетка была незаперта. Просто защёлкнута. Он сорвал засов, распахнул дверцу. — Гермиона, это я. Мы здесь. Женщина медленно подняла голову. Это было её лицо. Каждой чертой. Но глаза… Глаза были пустыми. Стеклянными. Как у куклы. — Рон, — сказала она. Голос был её голосом, но плоским, монотонным, лишённым всех тех оттенков, которые он знал и любил. В этот момент Гарри понял. — Отойди, Рон! Это не она! Но было поздно. «Гермиона» улыбнулась. Широко, неестественно. И её черты поплыли, как воск под пламенем. В считанные секунды перед ними стоял высокий, худощавый мужчина с бледным лицом и холодными голубыми глазами. Мастер трансфигурации. — Приветствуем, — произнёс он тем же плоским голосом. Свет в саду погас, сменившись на холодное, лиловое сияние. Из-за пальм, из-под лиан, из самих теней вышли фигуры в чёрных мантиях. Их было больше десяти. И в центре этого кольца, вышедший из-за огромного древовидного папоротника, был Драко Малфой. Он не выглядел триумфатором. Его лицо выражало лишь холодную, научную заинтересованность, как у экспериментатора, наблюдающего за реакцией подопытных. — Пунктуальность, — произнёс он. Его голос, усиленный магией, звучал со всех сторон. — Я ценю это. Экономит время. Рон рычал, пытаясь вырваться к нему, но невидимые силы сковали его на месте. Гарри почувствовал, как магия сжимает его, как панцирь, лишая движения. Теодор замер, его лицо побелело от ужаса. — Нотт, — сказал Драко, и в его голосе прозвучало разочарование, смешанное с презрением. — Опять ты. Я думал, прошлый урок был достаточно убедительным. Видимо, нет. — Я… я не… — начал Теодор, но слова застряли у него в горле. — Молчи, — отрезал Драко. — Твоё оправдание меня не интересует. Ты привёл их сюда. К пустой приманке. Это либо глупость, либо предательство. В любом случае – наказуемо. Он перевёл ледяной взгляд на Гарри и Рона. — Вы искали её. Вы нашли моё гостеприимство. Теперь у вас есть выбор. Простой. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд. — Вы все умрёте. Рано или поздно. Но сегодня… сегодня я могу быть милосерден. Двое уйдут отсюда. Сейчас. Живые. Чтобы передать весть. Остальные двое… останутся. В качестве платы за ваше вторжение. И гарантии её хорошего поведения. — Где она? — прошипел Рон, и в его голосе была такая концентрация ненависти, что воздух, казалось, задрожал. — В безопасности, — ответил Драко. — В месте, куда вы никогда не доберётесь. Если, конечно, не примете мои условия. — Он посмотрел на Гарри. — Ты, Поттер, и твоя жена. Вы уйдёте. Вы вернётесь в своё болото и расскажете всем, кто ещё осмеливается шевелиться, что Рон Уизли и Теодор Нотт остались у меня. И что с ними будет происходить… полностью зависит от неё. И от вашего дальнейшего поведения. — Мы не примем, — сквозь зубы проговорил Гарри. — Тогда они умрут медленно, — парировал Драко. — Прямо сейчас. На ваших глазах. А вы всё равно уйдёте. Но уже с другим посланием. — Его взгляд стал острым, как бритва. — Посланием о том, что происходит с теми, кто отказывается от моей щедрости. Он взмахнул рукой. Пожиратели схватили Гарри и Джинни. Та не сопротивлялась, её глаза были полны слёз, руки инстинктивно обнимали живот. — Уведите их, — приказал Драко. — До границ. И отпустите. — Рон… — выдавила Джинни. — Иди, — хрипло сказал Рон. Его взгляд встретился с взглядом Гарри. В нём не было отчаяния. Была ярость. И обещание. Мы вернёмся. Их увели. Когда тяжёлая дверь в галерею захлопнулась, в саду воцарилась гробовая тишина. Драко медленно подошёл к Рону и Теодору. — Теперь наше время. — Он жестом приказал Пожирателям. — В подвал. В лабораторию. Пора начинать. Их не просто повели. Их потащили. Вниз, по бесконечным винтовым лестницам, вглубь земли. Воздух становился холоднее, тяжелее, пахнущим сыростью, озоном и… металлом. Кровью. Лаборатория была просторным, ярко освещённым помещением, более похожим на операционную или зал для вскрытий. Металлические столы с жёсткими ремнями. Стеллажи с хирургическими инструментами. Хрустальные колбы, тигли, магические лампы холодного синего света. Рона и Теодора приковали к двум столам, расположенным друг напротив друга. Ремни затянулись на запястьях, лодыжках, груди. Они не могли пошевелиться. Драко вошёл, сняв мантию. Он был в простой чёрной тунике, его руки – чистые, почти хирургические. Он подошёл к столу с инструментами, долго и внимательно выбирал. — Начнём с азов, — сказал он, его голос был спокоен, как у лектора. — Физиология боли. Вы оба здесь по разным, но равноценным причинам. Уизли – потому что ты посмел коснуться того, что принадлежало мне. Нотт – потому что ты посмел поднять на меня руку. Вернее, привести их ко мне. Он взял длинную, тонкую иглу, подошёл к Рону. — Мы начнём с тебя. Потому что твоя боль для неё ценнее. Игла медленно, неотвратимо вошла под ноготь на большом пальце его единственной руки. Рон закричал. Звук вырвался из его горла неконтролируемо, животно. Хруст ломающейся кости был ужасающе громким в тишине лаборатории. Драко перешёл к Теодору. Взял скальпель. — А ты, старый друг, получишь своё. Не за предательство. За слабость. Лезвие рассекло кожу на груди Теодора. Неглубоко, но болезненно. Кровь выступила алой, чёткой линией. — Видишь? — обратился Драко к Рону. — Его боль – физическая. Твоя – ещё и душевная. Потому что ты знаешь: он здесь из-за тебя. Из-за твоего желания спасти её. Он продолжил. Методично. Без спешки. Без эмоций. Иглы, щипцы, раскалённые металлические стержни для Рона. Лезвие, едкие растворы, электрические разряды малой силы для Теодора. Он не пытался убить. Он пытался сломать. Превратить боль в единственную вселенную, в которую они погружены. Рон стиснул зубы, кляня себя за каждый стон, который вырывался наружу. Теодор плакал, слёзы смешивались с потом и кровью на его лице. Его крики были тише, отчаяннее. Он выглядел сломленным намного быстрее. Через час, который показался вечностью, Драко остановился. Он вытер руки белым полотенцем. — Достаточно для первого урока, — сказал он. — Нужно, чтобы вы выжили. Для завтрашнего. Он подошёл к Рону, наклонился. — Ты крепок. Она всегда выбирала сильных. Интересно, насколько хватит твоей силы. Потом повернулся к Теодору, который лежал, беззвучно рыдая. — А ты… завтра мы поговорим. О выборе. О прощении. О цене предательства. Он ушёл, оставив их прикованными в ярком, безжалостном свете, с болью, пульсирующей в каждом нерве, в каждой мысли. Когда дверь закрылась, в лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистым, хриплым дыханием. — Прости… — прошептал Теодор, его голос был разорванным шёпотом. — Я… я не знал… что он… — Заткнись, — хрипло выдохнул Рон. — Не трать силы. Думай. Ищи слабину. В ремнях. В чём угодно. Но в его голосе не было злости на Теодора. Было лишь холодное, ясное понимание: они оба были в ловушке. И выхода, казалось, не было. Где-то намного глубже, в камере, вырубленной в скальной породе, Гермиона Грейнджер сидела на каменном уступе. Цепь, прикованная к железному кольцу в стене, позволяла ей делать три шага в любом направлении. Не больше. Она слышала шаги задолго до того, как дверь открылась. Твёрдые, размеренные. Знакомые. Она не подняла головы. Драко вошёл один. Он закрыл дверь и остался стоять на пороге, изучая её. — Твои друзья, — начал он, — были здесь. Она не шелохнулась. — Они попытались тебя спасти. Попали в ловушку. Как я и планировал. Молчание. — Я отпустил Поттера и его жену. С посланием. Уизли и Нотта оставил. Они сейчас в моей лаборатории. Получают… воспитание. Гермиона медленно подняла голову. Её глаза, впалые, с тёмными кругами, были сухими. В них не было страха. Была лишь холодная, отточенная ненависть, которую она даже не пыталась скрыть. — Если ты тронешь их… — Я уже тронул, — перебил он спокойно. — Рону сломали несколько пальцев. Нотту… он не такой крепкий. Плачет. Уже просит пощады. — Он сделал шаг вперёд. — И это только начало. Завтра будет хуже. Послезавтра – ещё. Пока ты не примешь мои условия. — Какие условия? — её голос был тихим, но чётким. — Ты выходишь отсюда. Ты живёшь в моих покоях. Ты выполняешь мои приказы. Без вопросов. Без сопротивления. — Он подошёл так близко, что она почувствовала холод, исходящий от него. — И в обмен я прекращаю их мучения. Они останутся живы. В относительно сносных условиях. — А если откажусь? — Тогда завтра тебе принесут палец Рона Уизли, — сказал он так же ровно. — Послезавтра – глаз Теодора Нотта. И так далее, пока ты не согласишься. Или пока от них ничего не останется. Выбор за тобой, Гермиона. Их жизни – или твоя гордость. Она смотрела ему прямо в глаза, ища хоть намёк на блеф. На жестокую шутку. Но находила только ледяную, непоколебимую уверенность. Она поняла. Это не был выбор между спасением и гибелью. Это был выбор между разными видами ада. Но в одном аду её друзья могли выжить. Она опустила взгляд. — Хорошо. — Умное решение, — сказал он без тени торжества. — Утром за тобой придут. Приведут в порядок. И переведут. Запомни: один твой ложный шаг, одна попытка сопротивления – и для них это закончится. Не для тебя. Для них. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Гермиона осталась сидеть в полумраке. Её руки медленно сжались в кулаки. Ногти впились в ладони так глубоко, что выступила кровь. Боль была острой, чистой, ясной. Она напоминала, что она ещё жива. Что она ещё может чувствовать. И что она ещё может ненавидеть. Утром пришли две служанки. Молчаливые, с опущенными глазами. Они отцепили цепь, но наложили на её запястья тонкие браслеты, глушившие магию. Повели по бесконечным коридорам вверх. Они привели её в ванную комнату, поражавшую своей роскошью после каменного мешка. Мрамор, золотые краны, пар, наполнявший воздух ароматом лаванды и сандала. Служанки молча раздели её. Их прикосновения были безличными, эффективными. Они помыли её с мягким, пахнущим мылом, смывая с кожи грязь, пот и старую кровь. Вымыли и расчесали волосы, распутав колтуны с почти болезненной тщательностью. Потом подали одежду. Не грубую ткань. Простое, но хорошо сшитое платье из тёмно-синего бархата. Чувственное, но закрытое. Они помогли ей надеть его. Именно тогда, когда одна из служанок поправляла складки на её плече перед большим, золочёным зеркалом, Гермиона увидела это. Зеркало было старым, в дорогой раме. И в его нижнем левом углу была трещина. Маленький, острый осколок держался на месте лишь силой старого клея. Пока служанка отвлеклась, доставая гребешок, Гермиона движением, отработанным до автоматизма ещё в Хогвартсе во время бесконечных стычек, прижала край платья к зеркалу и резко дёрнула. Тихий, почти неслышный щелчок. Осколок, размером с монету, с острым, как бритва, краем, оказался у неё в ладони. Она не замедлила дыхания. Не изменила выражения лица. Просто сжала кулак, чувствуя, как холодное стекло впивается в кожу. Потом плавно опустила руку, спрятав осколок в складку длинного рукава платья. Служанка ничего не заметила. Её повели дальше, в личные покои Драко Малфоя. Большая комната с высокими потолками, тёмным деревом, огромным камином и массивной кроватью под балдахином. Окна были зашторены тяжёлым бархатом. — Хозяин приказал ждать, — прошептала одна из служанок и вышла, закрыв дверь. Ключ повернулся с мягким, но недвусмысленным щелчком. Гермиона осталась одна. Она стояла посреди комнаты, вдыхая запах – дым, старые книги, дорогая кожа. Его запах. Она подошла к камину, посмотрела на своё отражение в полированной медной пластине экрана. Бледное лицо, осунувшиеся щёки, глаза, в которых горел странный, холодный огонь. Не надежды. Решимости. Её пальцы нащупали в рукаве острый край стекла. Она осторожно вытащила осколок. Он блестел в свете огня, как слеза. Она оглядела комнату. Куда? Кровать? Слишком очевидно. За книгу в шкафу? Ненадёжно. Её взгляд упал на высокую, старинную вазу в углу, заполненную сухими ветками. Идеально. Она пересекла комнату, подняла одну из веток и аккуратно, так, чтобы не зазвенело, опустила осколок на дно вазы. Потом вернула ветку на место. Теперь у неё было оружие. Ничтожное. Смехотворное. Но оружие. И знание, где оно. Она вернулась к камину, села в кресло, уставившись на огонь. Она не знала, что будет дальше. Не знала, сможет ли она когда-нибудь воспользоваться этим осколком. Не знала, живы ли Рон и Теодор, или Драко уже начал выполнять свои угрозы. Но она знала одно: пока она жива, пока в ней есть хоть искра воли, война не окончена. Она только перешла в новую, более тихую и опасную фазу. И в этой фазе она была уже не просто пленницей. Она была миной замедленного действия, заложенной в самое сердце вражеской крепости. Она сжала руки на коленях и стала ждать. Ждать его возвращения. Ждать своего часа. А где-то глубоко под землёй, в сияющей белизной лаборатории, Рон Уизли, стиснув зубы, пытался пошевелить сломанными пальцами, мысленно составляя карту помещения, а Теодор Нотт лежал с закрытыми глазами, по его щекам беззвучно текли слёзы, но в голове, за маской боли и отчаяния, с холодной точностью работал совсем другой механизм – механизм расчёта и ожидания. Ожидания своего момента, чтобы сыграть отведённую ему роль до конца.