По ту сторону выбора

Тишина была первым, что она осознала. Не благословенная, а густая, выжидающая, как перед ударом грома. Гермиона лежала на спине, уставившись в тёмный бархат балдахина над кроватью. Тело помнило каждое прикосновение, каждый удар, каждый момент унижения прошлой ночи. Боль была уже не острой, а тлеющей, разлитой по всему существу — фоновый шум её нового существования. Но разум… разум работал. Холодно, чётко, методично. Как скальпель, отделяющий эмоции от расчёта. Она закрыла глаза, и сразу же, как наказание, перед внутренним взором всплыл не вчерашний кошмар, а другой. Более старый. Более страшный. Каменная комната. Запах сырости и страха. Его лицо, искажённое не злобой, а отчаянной, животной мольбой. «Ты идёшь со мной. Сейчас. Добровольно или нет». Его пальцы, впивающиеся в её плечи. И её собственный голос, разрывающий тишину: «ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ!» И тогда его глаза. В тот миг, когда её крик, полный чистого ужаса — ужаса перед ним — достиг его ушей. Что-то в них надломилось. Не просто боль. Что-то окончательное. Как хруст ломающегося стекла в самой глубине души. Это был не взгляд монстра. Это был взгляд человека, который только что осознал, что стал монстром в глазах того, кого любил больше жизни. И это осознание убило в нём последнее сопротивление тьме. Гермиона резко открыла глаза, втягивая воздух со свистом. Сердце колотилось, как бешеная птица в клетке рёбер. Ладони были влажными. «Нет, — прошептала она в темноту. — Не сейчас. Не этому». Это воспоминание было её слабостью. Её ахиллесовой пятой. Оно напоминало ей, что монстр не родился монстром. Его создали. Частью — его страх и гордыня. Частью — её нежелание увидеть за меткой отчаявшегося человека. Частью — этот самый крик. Она должна была использовать это. Не для оправдания его. Для понимания. Чтобы найти трещину в его ледяной броне. Чтобы вставить в неё клин. Её план был безумием. Игры с тем, чья душа была вывернута наизнанку и заморожена. Но это был единственный план, который оставлял ей хоть тень агентности. Она не будет сломленной рабыней. Она будет… зеркалом. Зеркалом, которое будет отражать не только его жестокость, но и призраки того, что он уничтожил в себе. И, может быть, однажды, он увидит в этом отражении не то, чем стал, а то, что потерял. И это его растревожит. А взбаламученный враг — уязвимый враг. Шаг первый: перестать быть просто телом, которое терпят. Стать личностью, которую пытаются сломать. Разница была тонкой, но жизненно важной. Первое — пассивно. Второе — требует его вовлечённости, его энергии, его внимания. Где-то за тяжёлой дверью послышались шаги. Не его твёрдые, размеренные. Лёгкие, торопливые. Ключ щёлкнул в замке. Гермиона инстинктивно натянула на себя скомканное шелковое покрывало, пряча обнажённые синяками плечи. Вошли две женщины в простых серых платьях, с опущенными глазами. В их руках были таз с водой, губки, полотенца и аккуратно сложенная стопка одежды — ещё одно платье, на этот раз тёмно-зелёного цвета, строгое, с высоким воротом и длинными рукавами. — Хозяин приказал привести вас в порядок, — пробормотала одна из них, не глядя на Гермиону. — Вас переведут в кабинет. Они действовали эффективно и безэмоционально. Помогли ей встать, повели в смежную ванную комнату. Тёплая вода, ароматное мыло, мягкие полотенца — всё это было настолько контрастно после камеры и ночи насилия, что вызывало не облегчение, а тошнотворное головокружение. Это была часть его игры. Дать ложную передышку. Сделать контраст ещё болезненнее. Они вытерли её, помогли надеть нижнее белье и платье. Ткань была дорогой, мягкой, но прикосновение её к коже казалось оскорблением. Потом они расчесали её волосы, собрав их в тугой, неброский узел на затылке. Гермиона смотрела на своё отражение в огромном зеркале. Бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Губы, слегка распухшие. Но в глубине глаз, за завесой усталости и боли, горела новая, холодная искра. Искра решимости. — Хозяин ждёт в зале совета, — сказала вторая служанка. — Потом вы проследуете в кабинет. Её повели по длинным, мрачным коридорам «Гнезда Ворона». Воздух пахнул камнем, дымом и влажным холодом. Стены были украшены гобеленами с изображениями не рыцарских подвигов, а сцен наказаний, падений врагов и абстрактных, пугающих символов новой власти. Из-за угла доносились приглушённые звуки — крики, смешанные со звоном цепей. Гермиона заставляла себя дышать ровно, смотреть прямо перед собой. Зал совета оказался огромным помещением с высоким сводчатым потолком. В центре стоял массивный овальный стол из чёрного дерева. Вокруг него сидели человек десять-двенадцать. Она узнала некоторых: Кассиус Гор, лицо хищной птицы, теперь носившее выражение подобострастной жестокости; несколько других высокопоставленных Пожирателей, чьи лица мелькали на пропагандистских плакатах. И во главе стола — Драко. Он сидел не в кресле, а в чём-то вроде невысокого трона из того же чёрного дерева, украшенного резными изображениями воронов. Он был в своей обычной чёрной тунике, но поверх неё была накинута лёгкая мантия с вышитым на груди гербом — тот самый ворон, терзающий грифона. Его поза была расслабленной, почти небрежной, одна рука лежала на подлокотнике, пальцы медленно постукивали по тёмному дереву. Но в этой расслабленности чувствовалась стальная пружина, готовая распрямиться в любой момент. Гермиону подвели к стене у двери и мягко, но недвусмысленно заставили встать там, как слугу, ожидающего приказа. Она опустила глаза, но всеми порами впитывала атмосферу. — …квоты не выполняются, — говорил сухой, скрипучий голос старика с седой бородкой. — Полукровки в лагере №7 работают вполсилы. Наказания не дают должного эффекта. Они умирают быстрее, чем производят. Драко не поворачивал головы. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство перед собой. — Увеличьте норму на двадцать процентов, — произнёс он спокойно. Голос был ровным, без эмоций, как диктор, зачитывающий погоду. — И введите новое правило. За каждую невыполненную смену — казнь не самого работника, а того, кто стоит за ним в очереди на ужин. Пусть решают между собой, кто будет работать усерднее. В зале на секунду воцарилась тишина. Даже у этих людей, закалённых в жестокости, дрогнули лица. Кассиус Гор быстро закивал. — Мудро, милорд. Создаст внутреннее давление. Разобьёт их солидарность. — Именно, — сказал Драко, и в его голосе впервые появился лёгкий, ледяной оттенок. — Солидарность — это болезнь слабых. Её нужно выжигать калёным железом. Следующий вопрос. Обсуждали поставки магических материалов, саботаж на одном из рудников, где добывали кристаллы для усилителей заклинаний. Драко слушал, иногда задавал короткие, точные вопросы, и каждый его приказ был выверенным ударом скальпеля — безжалостным, эффективным, лишённым всякой гуманности. Потом Кассиус Гор кашлянул. — Милорд, если позволите… есть вопрос о… внутренней безопасности. — Он бросил быстрый взгляд в сторону Гермионы, такой откровенно презрительный, что её покоробило. — Распространены слухи. О вашем… личном трофее. Некоторые видят в этом признак… старой слабости. Слабости, которая когда-то погубила ваш род. Воздух в зале стал леденящим. Все замерли. Драко медленно повернул голову и уставился на Гора. Его лицо было совершенно неподвижным, но в глубине серых глаз вспыхнул такой холодный, бездонный гнев, что даже Гор невольно откинулся в кресле. — Мои личные дела, — произнёс Драко тихим, шипящим голосом, который, казалось, резал тишину как лезвие, — остаются моими. Я не обсуждаю их с подчинёнными. И я не несу ответственность за болтовню трусов, которые боятся прямого боя и занимаются перешёптываниями в тёмных углах. — Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться. — Следующий, кто заикнётся об этом в моём присутствии, присоединится к полукровкам в лагере №7 для личного ознакомления с новыми квотами. Всё понятно? Гор побледнел и быстро кивнул, бормоча что-то о недопонимании. Драко больше не смотрел на него. Его взгляд скользнул по столу. — На сегодня всё. У всех есть задания. Не выполните — ответите лично мне. Он встал. Все присутствующие, как по команде, вскочили со своих мест, склонив головы. Он прошёл мимо них, не удостаивая взглядом, и остановился перед Гермионой. — Со мной, — бросил он коротко и вышел из зала. Она последовала за ним, чувствуя на спине жгучие взгляды оставшихся. Кабинет Драко был другим. Меньше, интимнее, но не менее мрачным. Здесь тоже преобладало чёрное дерево и тёмные тона. Огромный письменный стол, заваленный свитками и картами. Полки с книгами от пола до потолка. Громадный камин, в котором пылали не дрова, а какие-то магические голубоватые языки пламени, не дававшие тепла, но освещавшие комнату холодным светом. Окна были зашторены плотным бархатом. Драко сбросил мантию на стойку и прошёл к столу. Он сел, откинувшись в кресле, и закрыл глаза на мгновение. В свете холодного пламени его лицо выглядело усталым. Не физически — душевно. Как у человека, который годами носит неподъёмный груз и уже забыл, каково это — быть без него. — Подойди, — сказал он, не открывая глаз. Гермиона сделала несколько шагов вперёд, остановившись в нескольких футах от стола. Она держала руки сцепленными перед собой, чтобы скрыть дрожь. Не притворную. Настоящую. Он открыл глаза. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. Он скользнул по её платью, по её причёске, задержался на её лице. — Ты ела? — спросил он деловым тоном, как будто спрашивал о погоде. Гермиона медленно покачала головой, опустив глаза. Игра в покорность. Но не рабскую. Покорность загнанного зверя, который ещё не сломлен, но слишком избит, чтобы сопротивляться. — Ешь, — он жестом указал на небольшой столик у стены, где стояли поднос с хлебом, сыром и кувшином. — Твоё тело мне ещё нужно. Оно должно служить. Его слова были острыми, как щипцы. Но произнёс он их с какой-то странной, отстранённой усталостью. Гермиона подошла к столику. Её пальцы дрожали, когда она взяла кусок хлеба. Она сделала вид, что пытается сдержать дрожь, сжав хлеб так, что крошки посыпались на поднос. Она поднесла его ко рту, но не откусила. Просто стояла, глядя на тёмную поверхность стола. — Рон… — её голос сорвался, стал хриплым, едва слышным. Она заставила себя поднять глаза, встретить его взгляд. Не с вызовом. С трудом вымученной, загнанной вглубь болью. — И Теодор? Драко замер. Его пальцы, лежавшие на столе, слегка подрагивали. Он явно ждал чего угодно — истерики, молчания, ненависти в её глазах. Но не этого. Не этого тихого, сломленного вопроса, полного такой отчаянной надежды, что это резало слух. — Живы, — ответил он наконец. Его голос стал чуть ниже, но не мягче. — Пока. Их состояние… зависит от твоего поведения. Ты помнишь условия? Гермиона кивнула, снова опустив глаза. Она сконцентрировалась, вызвала в памяти образ Шеймуса, его крики, его мёртвые глаза. Слёза — одна-единственная, горячая и солёная — собралась на ресницах, дрогнула и скатилась по щеке. Она упала на тёмное дерево подноса с тихим, жалким щелчком. Она не смотрела на него, но чувствовала, как его взгляд прикован к этой слезе. Как он впитывает её, словно яд. — Я… помню, — прошептала она. Он молчал так долго, что она подумала, не ошиблась ли в расчёте. Потом он сказал, и его голос был теперь лезвием, обёрнутым в шёлк: — Тогда ешь. И запомни: следующая просьба о них, следующий знак неповиновения — и ты получишь не их палец, а кусок плоти, который они отрежут друг у друга по моему приказу. Чтобы знали, что их страдания — на твоей совести. Понятно? Гермиона медленно подняла на него глаза. Она позволила всему ужасу, всей своей растерянности, всей своей боли отразиться в её взгляде. Но также — и понимание. Не его оправдание. Понимание правил этой адской игры. Она смотрела на него не как на садиста, а как на палача, который и сам заперт в механизме собственной жестокости. — Понятно, — сказала она тихо, и в этом слове была капитуляция, но не перед ним. Перед реальностью. Он отвернулся, как будто её взгляд причинял ему физический дискомфорт. Указал на кресло у камина. — Сиди. Молчи. Не двигайся. Она послушно прошла и села. Поза была скованной, прямая спина, руки на коленях. Она смотрела на голубоватое пламя, которое не давало тепла. Время текло. Драко погрузился в бумаги. Он читал, делал пометки, иногда тихо произносил заклинания, и свитки сами собой складывались и улетали в сторону. Он был полностью поглощён работой, эффективный и бездушный, как хорошо отлаженная машина смерти. Гермиона сидела неподвижно, но её разум работал. Она изучала комнату. Книги. Их названия были в основном на латыни и древних рунах. Истории чистокровных родов. Трактаты по тёмной магии. Военные мемуары. И… в дальнем углу, на нижней полке, несколько потрёпанных томов без явных названий на корешках. Прошло несколько часов. В кабинет вошёл слуга с донесением. Драко прочитал, его лицо осталось бесстрастным. — Приготовить эскорт. Я еду в сектор четвёртый. На час, — отдал он приказ и встал. Он взглянул на Гермиону. — Оставайся здесь. Если ты сдвинешься с места или прикоснёшься к чему-либо, кроме этого кресла, — последствия для твоих друзьях будут немедленными. Охрана за дверью. Он вышел, не оглянувшись. Дверь закрылась. Гермиона осталась одна. Охрана за дверью. Она медленно, как будто против собственной воли, повернула голову к книжным полкам. Его запрет был чёток. «К чему-либо, кроме этого кресла». Книги явно подпадали под «что-либо». Но… он не сказал «не смотреть». И он позволил ей остаться в кабинете, полном информации. Это тоже было испытанием? Проверкой её покорности? Или… возможностью, которую он подсознательно предоставил? Она посмотрела на полки. Её взгляд снова притянули те потрёпанные тома в углу. Что в них такого, что они стояли отдельно? Не как ценные фолианты, а как… личные вещи? Она не двинулась с места. Но её глаза жадно сканировали корешки. Один из них, самый потрёпанный, был из серой, выцветшей кожи. На нём, вытисненными почти стёршимися буквами, угадывались слова: «…нелинейные свойства… хронос…» Хронос. Время. Сердце Гермионы едва не выпрыгнуло из груди. Она резко отвела взгляд, уставившись обратно в пламя, стараясь дышать ровно. Совпадение? Нет. В её мире совпадений не было. Была магия. И была судьба, которую она намерена была обуздать. Но сейчас — не время. Он вернётся. И она должна быть точно в той же позе, в которой он её оставил. Воздух был густым от запахов — зелий, пота, крови и теперь — нового, животного страха. Джинни лежала на самодельных носилках из старых половиков, её лицо было покрыто мертвенной бледностью, вся в поту. Живот, огромный и напряжённый, поднимался и опускался в быстром, прерывистом ритме. Её пальцы впивались в руку Гарри так, что на его коже оставались багровые полумесяцы. — Не могу… больше не могу… — она стонала, её голос был хриплым, сдавленным. — Держись, Джин, — шептал Гарри, его собственное лицо было искажено гримасой боли — от ран и от беспомощности. — Всё хорошо. Скоро всё закончится. Он лгал. Ничего не было хорошо. Полумдая старуха-полукровка, которую они нашли в соседнем разгромленном квартале и силой привели под защиту, ковырялась в грязной сумке с травами, её руки дрожали. У неё не было ни зелий, ни должных знаний. Это была акушерка для магловских бедняков, не более. — Голова видна! — крикнула старуха голосом, полным не уверенности, а паники. — Тужься, девочка! Сильнее! Джинни закричала — длинно, пронзительно, звук, от которого кровь стыла в жилах. Гарри почувствовал, как всё внутри него сжимается в ледяной комок. Он видел, как много крови. Слишком много. В этот момент дверь подвала с треском распахнулась. Влетел Перси. Его лицо было цвета пепла, в руках он сжимал свёрнутый в трубку пергамент с кроваво-красной печатью. — Гарри! — его голос сорвался. — Они… они вывесили новые списки! По всем каналам! Чистка на следующей неделе! Гарри даже не повернул головы. Его взгляд был прикован к лицу Джинни. — Не сейчас, Перси! — Ты не понимаешь! — Перси подбежал, тыча ему под нос пергамент. — Первые в списке! «Предатели крови, связанные с павшим сопротивлением. Семья Уизли. Особый приоритет — беременная Джиневра Поттер и её потомство». Они знают! Они знают о ребёнке! Они придут сюда! Последние слова потонули в новом, душераздирающем крике Джинни. И вдруг — тишина. Резкая, оглушительная. И затем — слабый, хриплый звук. Не крик. Не плач. Что-то вроде клокотания, всхлипа, откашливания. Старуха что-то бормотала, заворачивая в грязную тряпку крошечное, окровавленное существо. Гарри отпустил руку Джинни и шагнул к ней. Его ноги были ватными. — Джинни? — прошептал он. Она лежала с закрытыми глазами, дыша поверхностно, быстро. Жива. Старуха протянула ему свёрток. Гарри, двигаясь как автомат, взял его. Он развернул тряпку. Ребёнок. Мальчик. Он был крошечным, сморщенным. Но не таким, какими бывают новорождённые. Его кожа была не розовой, а странного, сероватого оттенка, будто припорошённой пеплом. Он не кричал. Он тихо хрипел, его крошечная грудная клетка судорожно вздымалась. И глаза… глаза были открыты. Слишком широко открыты для новорождённого. Они смотрели на Гарри. И в них не было младенческой пустоты или тумана. В них была ясность. Древняя, бездонная, невыносимая печаль. И знание. Знание всего, что было, и всего, что будет. Знание этого подвала, этой крови, этого отчаяния. Гарри замер, глядя в эти глаза. Внутри него что-то оборвалось. Не надежда — её не было уже давно. Оборвалась последняя тонкая нить, связывающая его с миром, где рождение — это чудо, а не проклятие. — Мой… мальчик? — слабый голос Джинни донёсся до него. Гарри не мог ответить. Он не мог оторвать взгляда от глаз сына. Сына, который родился уже старым. Уже мёртвым внутри. Он понял в этот момент, с ледяной, окончательной ясностью: спасать нечего. Этот мир — труп. И они все — личинки, копошащиеся в его гниющей плоти. Боль была вселенной. Белой, огненной, безостановочной. Рон лежал на столе, его единственная рука была прикована выше головы. Пальцы — те, что ещё оставались целы, — были распухшими, посиневшими, с ногтями, под которыми запеклась чёрная кровь. Его тело было паутиной свежих и старых шрамов, ожогов, синяков. Напротив, на другом столе, висел Теодор Нотт. Его положение было ещё более унизительным — он был подвешен за запястья, едва касаясь ногами пола. Его лицо было неузнаваемым, грудь — в кровоподтёках и неглубоких, болезненных надрезах. Он дышал прерывисто, со свистом. Палачи ушли минут десять назад. В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием и тихим жужжанием магических ламп. Рон попытался пошевелить пальцами. Волна тошнотворной боли пронзила его, но он стиснул зубы. Он должен был чувствовать. Должен был помнить, что у него ещё есть тело, которым можно управлять. Пусть и так. — Уизли… — хриплый шёпот донёсся от Теодора. Рон медленно повернул голову. Больно. Всё было больно. Теодор с трудом открыл один не заплывший глаз. Второй был закрыт опухолью. — Слушай… — каждое слово давалось ему с мукой. — Я… я заметил… закономерность. Рон не ответил. Просто смотрел. — Когда… меняют бандажи… — Теодор кашлянул, и на его губах выступила розовая пена. — Охранник… тот, что с шрамом… он подходит близко. Ключ… у него на поясе… слева. Рон промолчал ещё несколько секунд. — Зачем ты мне это говоришь? — его голос был скрипучим от обезвоживания и боли. — Чтобы выдать? Получить поблажку? Теодор издал звук, который должен был быть смехом, но получился похожим на предсмертный хрип. — Выдать? — он с трудом повернул голову, чтобы посмотреть на Рона. Его один глаз сиял лихорадочным, отчаянным блеском. — Посмотри на меня, Уизли. Я — ничто. Меня сломали. Я предал своего отца… свой дом… своего лорда… — он выплюнул слово «лорд» как отраву. — И что? Я стал этим? — он попытался двинуть рукой, но только застонал. — Мне осталась только месть. Ему. И если я умру, пытаясь насолить ему… хоть немного… это будет лучше, чем сдохнуть здесь, как собака. Как твой друг… Шеймус. Он произнёс это имя с такой подлинной, немой агонией, что Рон дрогнул. Это не было игрой. В этой боли было что-то настоящее. Горечь полного, окончательного падения. Рон закрыл глаза. Его разум, затуманенный болью, пытался анализировать. Ловушка? Возможно. Но что ему терять? Он уже в аду. А если это шанс… даже один из миллиона… — Что предлагаешь? — прошептал он. — Завтра… — Теодор говорил, собирая силы. — Когда будут менять повязки… ударь его. В горло. Всей силой. Я… я отвлеку второго. Крикну. Что угодно. Ты… ты должен снять ключ. Дверь… в конце зала… ведёт в старый вентиляционный тоннель. Я… я видел на плане… когда меня водили на первый… сеанс. — Тоннель куда выходит? — Не знаю… — Теодор выдохнул, его голос ослаб. — Но это… не здесь. Шанс. Один шанс. Он замолчал, его голова бессильно упала на грудь. Рон лежал, глядя в потолок. Его сердце билось чаще. Это было безумие. Самоубийство. Но Теодор был прав. Что ему терять? Сдохнуть в попытке — лучше, чем сдохнуть на этом столе. А если это ловушка… что ж, тогда он хотя бы умрёт, пытаясь действовать. Он сжал свою единственную руку в кулак. Боль пронзила его, но он улыбнулся — кривой, оскаленной гримасой ярости и решимости. «Держись, Гермиона, — подумал он. — Если есть хоть шанс… я попробую.» Он вернулся так же внезапно, как и ушёл. Дверь открылась без стука, и он вошёл, сбрасывая с плеч дорожный плащ. Он пахнул холодным ветром, дымом и… кровью. Свежей кровью. Гермиона не шелохнулась. Она сидела в той же позе, уставившись в пламя. Она слышала, как он проходит к столу, как наливает себе чего-то из хрустального графина. Звук льющейся жидкости, звон стекла. Потом его шаги приблизились. Он остановился позади её кресла. Она чувствовала его взгляд на затылке. — Встань, — сказал он. Она подчинилась, медленно поднимаясь. Повернулась к нему. Он стоял близко. Слишком близко. В его глазах она увидела странное возбуждение — не похотливое, а лихорадочное, почти лихорадочное. Он выпил. Не много, но достаточно, чтобы снять верхний слой льда. — Что ты видела? — спросил он тихо. — Пламя, — ответила она так же тихо, опустив глаза. — Не ври. — Его рука стремительно взметнулась, схватила её за подбородок, заставила поднять голову. Его пальцы были холодными. — Твои глаза бегали. Ты изучала комнату. Что искала? Она не сопротивлялась его хватке. Смотрела ему прямо в глаза. И позволила страху — настоящему страху — показаться в её взгляде. — Ничего. Я… я не прикасалась ни к чему. — Но хотела, — он понял. Его взгляд стал пронзительным, изучающим. Он отпустил её подбородок и прошёл к книжным полкам. Прошёлся вдоль них, потом остановился у того самого угла. Он вытащил тот самый потрёпанный серый том. — Это? Ты смотрела на это? Гермиона молчала. Её молчание было ответом. Он вернулся, держа книгу в руках. Он не открывал её. Просто смотрел на неё, потом на неё. — «Трактаты о нелинейных свойствах магического хроноса», — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная, горькая нота. — Мечтаешь повернуть время вспять, Гермиона? Вернуть своего Рона целым? Или… может, вернуть тот момент, когда ты ещё не надела моё кольцо? Он подошёл вплотную. Его дыхание пахло алкоголем и горечью. — Нет, — выдохнула она. Это была правда. Она не хотела вернуть Рона целым. Она хотела вернуть всё. — Не вернуть. Понять. Он нахмурился, как будто не расслышал. — Понять что? Она заставила себя поднять на него глаза. И в этот раз она не позволила страху затмить её взгляд. Она позволила показаться той самой усталой, страшной ясности, которая родилась в ней сегодня. — Понять, где та точка… — она произнесла медленно, подбирая слова, которые были бы и правдой, и оружием, — …после которой всё пошло не так. Для всех. Она видела, как эти слова попадают в цель. Как будто невидимое копьё пронзило его броню. Его глаза расширились на долю секунды. В них мелькнуло нечто первобытное — шок, боль, ярость, и что-то ещё… тоска по тому, кто тоже когда-то искал ответы, а не просто навязывал свою волю. Он отшатнулся, как от огня. Его лицо исказилось. — Ты ничего не понимаешь! — выкрикнул он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала настоящая, неконтролируемая эмоция. Гнев, смешанный с агонией. — Ты думаешь, есть какая-то «точка»? Одна ошибка? Нет! Это гниение! Постепенное, неизбежное! С самого начала! С нашей первой встречи на вокзале! С твоего высокомерия и моего страха! Мы были обречены с самого начала! Он швырнул книгу на пол. Она упала с глухим стуком, страницы разлетелись. — Нет точки! — он рычал, его лицо было близко к её, глаза пылали. — Есть только пропасть! И мы все в ней! И ты тоже! Ты в ней с того момента, как ответила «да»! И я тебя оттуда не выпущу! Никогда! И тогда, вместо того чтобы ударить её, схватить, изнасиловать, он сделал нечто, чего она не ожидала. Он схватил её за лицо обеими руками — не грубо, а почти с отчаянием — и притянул к себе. Его губы нашли её губы в поцелуе, который не имел ничего общего с желанием. Это был поцелуй-удушение. Поцелуй-вой. В нём была вся его ярость, вся его боль, вся его безнадёжность и желание стереть с её лица это выражение понимания, стереть саму мысль о «точке невозврата». Это была попытка доказать, что они оба уже давно по ту сторону, и искать путь назад — бессмысленно. Гермиона замерла. Её разум кричал, отталкивал. Но её тело… её тело помнило другой поцелуй. В зимнем саду. Тот первый. Нежный, полный благоговения и надежды. Контраст был таким чудовищным, что слёзы выступили на её глазах против её воли. Она не отвечала на поцелуй. Но и не сопротивлялась. Она стояла, принимая его, как принимала всё остальное — как часть цены за шанс, который теперь, после увиденного названия книги, перестал быть призрачным. Он оторвался, задыхаясь. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на её лицо, на слёзы, которые она не могла сдержать. В его взгляде была дикая, неконтролируемая путаница. Гнев, боль, и что-то ещё, глубоко запрятанное, похожее на ужас. В этот момент раздался резкий, настойчивый стук в дверь. Драко замер. Его лицо в долю секунды снова стало ледяной, непроницаемой маской. Он отстранился от неё, резко, как будто обжигаясь. — Войди! — его голос прозвучал хрипло, но уже под контролем. Дверь открылась. На пороге стоял молодой Пожиратель, бледный как полотно. — Милорд… в Лаборатории… — он проглотил комок в горле. — Пленники… они… попытались… Драко не дал ему договорить. Он бросил на Гермиону последний взгляд — взгляд, полный такой сложной смеси ярости, подозрения и какого-то невысказанного вызова — и резко развернулся. — Иди за мной, — бросил он ей через плечо, уже направляясь к двери. — Ты должна это видеть. Должна понять, к чему приводит неповиновение. Даже мысль о нём. Он выскочил в коридор. Гермиона, с сердцем, колотившимся где-то в горле, с губами, ещё горевшими от его поцелуя, машинально шагнула за ним. В голове у неё стучала одна мысль, холодная и ясная, как кристалл: Книга. Трактат о хроносе. Точка невозврата. Это не совпадение. Это знак. Теперь я знаю, что искать. И я найду путь. Даже если он будет лежать через самое сердце этой тьмы. Даже если ценой будет всё. Она последовала за ним в полумрак коридора, навстречу новому витку кошмара, но теперь с семенем безумной надежды, зажатым в самом сердце, как тот самый осколок стекла.