По ту сторону выбора

Коридоры «Гнезда Ворона» проносились мимо как размытые пятна тёмного камня и трепещущего света факелов. Драко шёл так быстро, что Гермионе приходилось почти бежать, чтобы поспевать за его длинными шагами. Её лёгкие горели, платье цеплялось за ноги. Но в её голове царил ледяной, кристальный порядок. Он повёл её не вниз, в знакомую по прошлому ужасу лабораторию, а по боковому ответвлению, в менее освещённую часть цитадели. Воздух здесь пахнул ещё сильнее — сыростью, озоном и чем-то химически-сладковатым, от чего першило в горле. Они остановились перед массивной железной дверью с глазком. Двое стражников в чёрных доспехах немедленно выпрямились. Драко даже не посмотрел на них. Он жестом приказал открыть. Внутри была не лаборатория, а нечто среднее между операционной и камерой пыток. Здесь не было стерильного блеска, только голый камень, сливное отверстие в центре пола и множество петель, крюков и цепей, вмурованных в стены и потолок. И посередине, в лучах резкого магического света, висели двое. Рон и Теодор. Их положение было новым, ещё более унизительным. Они были подвешены спиной к спине, их запястья скованы вместе за спиной и прицеплены к цепи, свисавшей с потолка. Они едва касались носками пола, вся тяжесть тела приходилась на вывернутые суставы плеч. Головы их были опущены, волосы слиплись от пота и крови. Вокруг них стояли трое Пожирателей в кожаных фартуках, забрызганных тёмными пятнами. Один из них, коренастый мужчина с тупыми чертами лица, держал в руках длинный, тонкий металлический прут, раскалённый на конце докрасна. Драко вошёл, и все замерли. Гермиона остановилась на пороге, её тело охватила дрожь, которую она не могла подавить. Она видела, как вздрагивают мышцы на спине Рона, как судорожно сжимаются его пальцы единственной руки. — Доложите, — холодным тоном приказал Драко. Коренастый Пожиратель поспешно опустил голову. — Милорд! Пленники… во время смены повязок… Уизли попытался напасть на охранника Торбара. Бил головой. Нотт… Нотт кричал, отвлекал. Они почти… почти завладели ключом. Драко медленно обошёл висящие фигуры. Его взгляд был лишён гнева. Скорее, в нём было холодное, почти научное любопытство. — Почему «почти»? — спросил он. — Я… я был в дальнем конце зала, милорд, — запинаясь, сказал другой палач. — Услышал шум. Подоспел. Уизли не успел снять ключ с пояса. Драко остановился перед Роном. Медленно поднял руку и взял его за подбородок, заставив поднять голову. Рон сопротивлялся, но сил не было. Его лицо было избито до неузнаваемости, один глаз полностью заплыл, губа разорвана. Но в единственном видимом глазу горел тот самый огонь — ярость, ненависть, отказ сдаваться. — Герой, — произнёс Драко без интонации. — До последнего. Глупый, но героический. — Он отпустил его лицо и перешёл к Теодору. Тот висел, беззвучно рыдая, слёзы и слизь стекали по его подбородку. — А ты… что это было, Нотт? Последний порыв гордости? Или попытка выслужиться, получив шанс умереть быстро? Теодор что-то прохрипел, но слов разобрать было невозможно. Драко вздохнул, как человек, которому надоела назойливая муха. — Ваша попытка стоила мне двух часов рабочего времени охранника и потребовала дополнительных мер безопасности. Это непозволительная расточительность. — Он повернулся к Гермионе. Она стояла у двери, вжавшись в косяк, её пальцы впились в дверную раму. — Подойди. Она заставила ноги двигаться. Сделала несколько шагов вперёд. Её взгляд встретился со взглядом Рона. В его единственном глазу она увидела не просьбу, не жалость к себе, а ужас — ужас за неё. Что она видит это. Что она здесь. Это было хуже любой боли. — Смотри, — приказал Драко. — Смотри и учись. Это цена неповиновения. Даже мысли о нём. Он кивнул палачам. Коренастый мужчина с прутом шагнул вперёд. Он не стал целиться куда-то жизненно важное. Он просто, с методичной жестокостью, приложил раскалённый конец прута к внутренней стороне бедра Рона. Шипение обжигаемой плоти было оглушительно громким в тишине комнаты. Запах палёного мяса ударил в нос. Рон завыл — нечеловеческим, хриплым, разорванным звуком, вырывающимся из самой глубины его существа. Его тело дернулось в конвульсиях, цепи звякнули. Гермиона вскрикнула, зажав рот ладонью. Её желудок сжался. Она хотела отвернуться, закрыть глаза, но её взгляд был прикован к месту ожога — к багрово-чёрному, пузырящемуся пятну на коже, из которого валил пар. — А теперь… его, — сказал Драко, указывая на Теодора. Палач, без тени сомнения, перешёл к Теодору и повторил процедуру. Теодор закричал тоньше, пронзительнее, его крик был полон такого животного, безусловного страдания, что слёзы хлынули из глаз Гермионы. Драко наблюдал за ней. Он видел, как она дрожит, как её лицо искажается от ужаса и отвращения. Но он также видел, как её кулаки сжимаются, как она не отводит взгляда. Как будто она не просто страдает, а… запоминает. Впитывает. — Достаточно, — произнёс он, когда крики перешли в прерывистые, хриплые стоны. — Оставьте их так на сутки. Без воды. Пусть поразмышляют о цене героизма. Он взял Гермиону за локоть — его захват был железным, но не причинял боли — и повёл её обратно к двери. Она шла, спотыкаясь, её разум был оглушён, всё тело била мелкая дрожь. Они шли обратно по коридорам, но не в кабинет. Он повёл её в его личные покои. Толкнул внутрь и закрыл дверь. Щёлкнул замком. Гермиона остановилась посреди комнаты, всё ещё дрожа. Она слышала, как он снимает плащ, как наливает себе ещё выпить. Потом его шаги приблизились. Он стоял перед ней, изучая её лицо. — Что ты чувствуешь? — спросил он тихо. В его голосе не было торжества. Было… ожидание. Она подняла на него глаза. Слёзы текли по её лицу, но голос, когда она заговорила, был удивительно ровным, хриплым от напряжения. — Боль, — сказала она. — Их боль. И… понимание. — Какое понимание? — его брови слегка приподнялись. — Что ты прав, — выдохнула она, и эти слова стоили ей невероятных усилий. Это была полуправда, смешанная с расчётом. — Что сопротивление… только умножает страдания. Что… что иногда сдаться — не трусость. Это… единственный способ сохранить то, что ещё можно сохранить. Он смотрел на неё долго, очень долго. Его серые глаза сканировали её лицо, ища ложь, игру. Но она не лгала. Не полностью. Она действительно поняла это сегодня. Поняла, что её прежние попытки — крики, борьба — были топливом для его мельницы. Новая игра требовала иного. — Ты учишься, — наконец произнёс он. В его голосе прозвучало что-то странное — не одобрение, а… признание. Как будто он увидел в ней не жертву, а достойного противника, который наконец-то начал понимать правила. — Хорошо. Это мудро. Он отошёл к камину, поставил бокал на каминную полку. Стоял спиной к ней. — Я не всегда был таким, — сказал он вдруг. Его голос был тихим, почти задумчивым. — Я не родился с желанием причинять боль. Но мир… мир устроен так, что мягкость — это слабость. А слабость наказывается. Жестоко. Ты сама знаешь. Он повернулся к ней. Его лицо в свете пламени было резким, но в его глазах плескалось что-то тёмное и тяжёлое. — Она… моя мать… она была гордой. Принципиальной. Она думала, что старые законы, честь рода, что-то значат. Она отказалась склонить голову. И они… они сделали с ней то, что ты только что видела. Только в тысячу раз хуже. На моих глазах. И я… я не мог ничего сделать. Потому что был слаб. Потому что цеплялся за призраки — за любовь, за честь, за тебя. Он сделал шаг к ней. — А ты… ты в тот день в Хогвартсе… ты показала мне, где моё место. В тьме. Ты оттолкнула меня туда со словами, что это мой выбор. — Он усмехнулся — коротко, беззвучно. — И ты была права. Это был мой выбор. Я его сделал. Я вошёл во тьму и стал её господином. Чтобы больше никогда не чувствовать эту беспомощность. Чтобы больше никто не мог отнять у меня то, что принадлежит мне. Он был теперь так близко, что она чувствовала тепло его тела и холод, исходящий от его души. — Ты принадлежишь мне, Гермиона. Ты всегда принадлежала. Твоё тело, твой разум, твоя боль, твоё понимание. Всё моё. И сегодня ты сделала первый шаг к тому, чтобы принять это. И это… это хорошо. Его рука поднялась, коснулась её щеки. Прикосновение было не грубым. Почти нежным. И от этого было в тысячу раз страшнее. — Сегодня ты будешь спать здесь. В моей постели. Не как награда. Как подтверждение. Ты будешь лежать рядом и слушать, как я дышу. И ты будешь знать, что твоя жизнь, жизнь твоих друзей — в ритме этого дыхания. И если ты захочешь снова поиграть в героизм… этот ритм изменится. Навсегда. Он отвёл руку. — Разденься и ложись. Гермиона стояла, парализованная не страхом, а леденящим осознанием. Он только что показал ей не просто жестокость. Он показал ей логику своей жестокости. И это было страшнее любого безумия. Это была система. И он предлагал ей место в этой системе. Не как равной. Как ценной собственности. Как части своего нового порядка. Она медленно, с трудом движимыми пальцами, начала расстёгивать платье. Ткань соскользнула на пол. Потом бельё. Она стояла перед ним обнажённая, её тело в синяках и царапинах, дрожащее от холода и унижения. Но её взгляд был опущен не в покорности, а в… концентрации. Как будто она собирала все свои силы. Она прошла к кровати, залезла под тяжёлые, холодные шелковые простыни. Повернулась лицом к стене. Она слышала, как он раздевается, как ложится рядом. Кровать прогнулась под его весом. Он не прикасался к ней. Просто лежал. Его дыхание действительно было ровным, размеренным. Властным. Гермиона лежала с открытыми глазами, уставившись в темноту бархатного полога. В ушах ещё стояли крики Рона. В ноздрях — запах горелой плоти. А перед внутренним взором — та книга. «Трактаты о нелинейных свойствах магического хроноса». Точка невозврата. Он говорил, что её нет. Что всё было гниением с самого начала. Но он ошибался. Точка была. Она видела её сегодня в его глазах, когда он говорил о матери. И она видела её в своих собственных воспоминаниях — в той каменной комнате. Не один момент, а два: её крик «ПОМОГИТЕ!» и падающее кольцо. Два удара, сломавших что-то в них обоих. И если существует магия времени… если есть способ не просто повернуть его вспять, а вырезать эту точку… заменить её другой… Она мысленно возвращалась к строчке из книги, которую успела мельком увидеть: «…финальный акт невозможен без финальной жертвы. Кровь, пролитая в точке разрыва времени по собственной воле, есть ключ…» Что это значит? Чья кровь? Где эта «точка разрыва»? Рядом Драко глубоко вздохнул во сне. Его рука бессознательно легла на её талию, властно, но без жестокости. Как хозяин, помечающий свою собственность. Гермиона не шелохнулась. Она продолжала смотреть в темноту, и в этой темноте начал вырисовываться контур плана. Безумного, невозможного, требующего такой цены, что дух замирал. Но план был. Для начала ей нужно было снова попасть в тот кабинет. Исследовать ту книгу. Узнать больше. А для этого ей нужно было стать ещё более «понятливой». Ещё более «принимающей». Ему нужно было поверить, что он её сломал. Не до рабского подчинения — ему было бы скучно. До состояния, когда её воля направлена не на сопротивление ему, а на понимание его мира, его правил. На адаптацию. Она закрыла глаза. Притворись, пока это не станет правдой. Стань зеркалом, в котором он увидит то, что хочет видеть. А в глубине зеркала, в самой его серебряной подложке, храни настоящую себя. Ту, что ищет не спасения, а аннигиляции этой реальности. Она уснула под звук его дыхания, и её сон не был чёрным. Он был полным странных, переплетающихся символов — песочных часов, треснувших пополам, феникса, сгорающего в синем пламени, и двух фигур в каменной комнате, одна из которых протягивала руку не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. Ребёнок не плакал. Он лежал в ящике, выстланном тряпьём, и смотрел в потолок своими странными, слишком взрослыми глазами. Он не издавал звуков, кроме тихого, хриплого посвистывания при дыхании. Джинни лежала на матрасе рядом, её лицо было серым от истощения и кровопотери. Она смотрела на сына, и в её глазах не было материнской нежности. Был ужас. И вина. Вина за то, что привела его в такой мир. Вина за то, что не чувствует к нему той любви, которая должна была быть. Гарри сидел на ящике в углу, его взгляд метался между женой, ребёнком и картами на стене. Его собственная боль была забыта. Её затмила другая, более острая — боль от полного бессилия. Перси вошёл, неся жалкую миску с похлёбкой. Он поставил её рядом с Джинни, избегая смотреть на ребёнка. — Есть новости, — сказал он тихо. — От наших в канцелярии. Приказ о чистке подтверждён. Они начнут через три дня. С этого района. Гарри не ответил. Он просто смотрел на карту. На маленький крестик, обозначавший их подвал. — Мы не можем двигать её, — прошептал он. — Она не выдержит. — Мы не можем оставаться! — голос Перси дрогнул. — Они найдут нас! Убьют всех! И… и его. Его взгляд скользнул по ящику. В его глазах был не ужас, а что-то иное. Расчёт. Холодный, беспощадный расчёт. Гарри поднял на него глаза. И понял. Понял, о чём думает его брат. Один беззвучный, жалкий ребёнок против шанса спасти Джинни, себя, может быть, ещё кого-то. Один ненормальный младенец, чьи глаза видели слишком много. — Нет, — хрипло сказал Гарри. — Ни слова. — Гарри, подумай! — Перси наклонился к нему, его шёпот стал страстным, отчаянным. — Он… он не обычный ребёнок. Посмотри на него! Он… он как предзнаменование. Как знак того, что всё кончено. Если они найдут его… они устроят показательную казнь. Используют как доказательство вырождения «предателей крови». А если его не будет… мы сможем сказать, что Джинни потеряла ребёнка. Она будет просто больной женщиной. Шансов спастись больше! — Я СКАЗАЛ НЕТ! — Гарри вскочил, его голос грохнул, как выстрел, в тесном подвале. Джинни вздрогнула. Ребёнок повернул голову и посмотрел на них своими бездонными глазами. — Он мой сын! Мой! И мы не будем… мы не станем как они! Мы не будем убивать детей! — Тогда мы все умрём! — выкрикнул Перси, и в его глазах блеснули слёзы — слёзы ярости и страха. — Ты выбираешь смерть нас всех ради… ради этого?! Он указал пальцем на ящик. В комнате повисла тяжёлая, взрывоопасная тишина. Даже дыхание ребёнка казалось громким. — Уходи, Перси, — тихо сказала Джинни с своего матраса. Её голос был слабым, но в нём была сталь. — Сейчас же. Перси посмотрел на неё, на Гарри, на ребёнка. Его лицо исказилось. Он развернулся и выбежал из подвала, хлопнув дверью. Гарри рухнул обратно на ящик, схватившись за голову руками. Он чувствовал, как трещит по швам не только мир вокруг, но и что-то внутри него. Последние узы. Последние принципы. Его взгляд упал на сына. Тот по-прежнему смотрел на него. И в этом взгляде не было осуждения. Не было любви. Было понимание. Как будто этот крошечный, ущербный старик уже видел этот спор и знал его исход. — Что мне делать? — прошептал Гарри, обращаясь не к ребёнку, а к пустоте. — Ради всего святого, что мне делать? Ответа не было. Только тихое, хриплое дыхание его сына и тяжёлое, прерывистое дыхание его умирающей жены. Гарри закрыл глаза. И в темноте его век вспыхнуло решение. Не хорошее. Не правильное. Но единственное, что оставалось. Он поднялся. Подошёл к грубо сколоченному столу, где лежали их жалкие пожитки. Среди них — самодельный, одноразовый портаключ. Последний. Он был привязан к аварийному месту сбора — заброшенной церкви на окраине города. Туда, в случае полного разгрома, должны были прийти те, кто выживет. Он взял его в руку. Холодный металл впивался в ладонь. — Джинни, — сказал он тихо. Она открыла глаза. — Мы не можем остаться. И мы не можем взять его с собой. Его… его присутствие, его магия… она странная. Они могут выследить по ней. Как гончие. Джинни смотрела на него, и в её глазах медленно росло понимание. И ужас. — Нет… Гарри, нет… — Я не сделаю того, о чём говорил Перси! — перебил он её, его голос сорвался. — Я не смогу! Но… мы можем оставить его. Здесь. Спрятать. А сами… мы используем портаключ. Уведём погоню за собой. А потом… если выживем… вернёмся. Он знал, что лжёт. Они не вернутся. И ребёнок не выживет один. Это был просто более красивый способ сказать то же самое, что предлагал Перси. Способ, который позволил бы им сохранить иллюзию человечности. Джинни смотрела на него, и слёзы медленно потекли по её щекам. Она посмотрела на сына. На его тихое, безропотное личико. — Он… он даже не плачет, — прошептала она. — Как будто… как будто уже знает. Она закрыла глаза, её тело содрогнулось от беззвучных рыданий. — Хорошо, — выдавила она. — Хорошо, Гарри. Делай. Гарри почувствовал, как что-то умирает в нём в этот момент. Что-то последнее, что делало его Гарри Поттером. Он кивнул, не в силах говорить. Он подошёл к ящику, наклонился. Ребёнок смотрел на него. Гарри протянул руку, коснулся его крошечной, холодной щеки. — Прости, — прошептал он. — Прости нас. Потом он развернулся и начал собирать вещи. Мало что можно было взять. Аптечка. Вода. Палочка. Он помог Джинни подняться, её ноги подкосились. Она была призраком самой себя. Он оглянулся на ящик в последний раз. Ребёнок лежал, уставившись в потолок. Казалось, он не видел их ухода. Или видел, но уже простил. Гарри взял портаключ, обнял Джинни за плечи. — Держись крепче. Он активировал его. Мир взорвался зеленоватым светом и знакомым, выворачивающим наизнанку чувством сжатия. Когда свет рассеялся, они стояли в развалинах старой церкви. Воздух был холодным и свежим. Была ночь. Джинни сразу же рухнула на колени, её тело сотрясали беззвучные рыдания. Гарри стоял над ней, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он смотрел в темноту, и в его глазах не было ничего. Только пустота. И ледяная, всепоглощающая решимость. Он потерял сына. Он потерял друзей. Он потерял душу. Осталось только одно. Месть. Не благородная, не героическая. Слепая, всеуничтожающая месть. И он найдёт способ осуществить её, даже если для этого придётся погрузиться в ту же тьму, что и Драко Малфой. Он поднял голову и посмотрел на тёмное, беззвёздное небо над руинами. — Я найду тебя, Малфой, — прошептал он в ночь. — И я уничтожу всё, что ты построил. Даже если это будет последним, что я сделаю в этой жизни. Гермиона проснулась от того, что его рука снова легла на неё. Но на этот раз не во сне. Он был уже awake, лежал на боку и смотрел на неё. Его лицо в утреннем свете, пробивавшемся сквозь щели в шторах, было задумчивым. — Сегодня, — сказал он без предисловий, — ты будешь со мной на допросе. Не пленника. Наблюдателя. Она медленно села, прикрываясь простынёй. — Зачем? — Чтобы ты окончательно поняла разницу между силой и слабостью. Между порядком и хаосом. — Он встал, его тело было сильным, мускулистым, покрытым шрамами, которые рассказывали истории, которые она не хотела знать. — Одевайся. Простое платье. И приготовься задавать вопросы. — Вопросы? — она не поняла. — Ты умна. Используй это. Допрашиваемый — бывший аврор, перешедший на сторону Сопротивления. Он знает многое. Но он крепкий орешек. Я хочу посмотреть, как работает твой ум. Не для того чтобы помочь. Для того чтобы увидеть, как ты разбираешь механизм сопротивления. Как ты находишь слабые места. — Он повернулся к ней, и в его глазах горел странный, интеллектуальный огонь. — Покажи мне, на что способен тот разум, который когда-то поражал всех в Хогвартсе. Направь его на врага. Сделай это, и… возможно, сегодня вечером ты получишь возможность снова посмотреть на книги в моём кабинете. Одна. На выбор. Он вышел в ванную, оставив её сидеть на кровати, ошеломлённой. Это был новый поворот. Он не просто хотел сломать её тело или волю. Он хотел приручить её разум. Сделать его своим инструментом. Это было одновременно ужасающе и… давало невероятные возможности. Она встала, нашла на стуле простое тёмно-серое платье, надела его. Её руки дрожали, но теперь не только от страха. От возбуждения. От предвкушения игры, в которой ставки были выше, чем жизнь или смерть. Она смотрела на дверь, за которой звучала вода. И тихо, так тихо, что это было почти не слышно, она прошептала: — Хорошо, Драко. Я покажу тебе, как работает мой разум. И когда-нибудь, когда ты будешь меньше всего этого ожидать, я направлю его на самое слабое место во всей твоей прекрасной, чёрной империи. На тебя самого. Она подошла к зеркалу, поправила волосы. В её отражении смотрела не сломленная пленница. Смотрела женщина с глазами, полными холодного, безжалостного пламени. Женщина, которая только что сделала первый шаг в самую опасную игру из всех возможных — игру за душу палача и за ключ к уничтожению всего мира.