По ту сторону выбора

Тишина кабинета после ухода Драко была гулкой, насыщенной смыслом, который она только что прочла в запретных страницах. Слова «две жизни. Здесь и там» отдавались в её сознании стальным эхом. Гермиона сидела, уставившись на холодное пламя в камине, её пальцы бессознательно вцепились в подлокотники кресла, пока не побелели суставы. План, обретший чёткость, был ужасен в своей простоте. Она должна была умереть. Сознательно, добровольно, в месте силы, где эхо прошлого Малфоев могло стать мостом к её собственному прошлому. Но одного желания было мало. Нужны были компоненты, о которых писало тайное знание: кровь, боль, воля. Кровь её здесь, в этом мире. Боль — та, что разрывала её на части: вина за Рона и других, отчаяние за мир, мучительная, невыносимая ностальгия по тому, что было утрачено. И воля… воля сделать последний шаг в бездну, веря, что на другом конце кто-то её поймёт. Но как вызвать резонанс достаточно мощный, чтобы пробить ткань времени? Боль должна достичь пика. Агонии. Такое состояние не вызвать искусственно. Оно должно случиться. И случиться в склепе, перед чашей. Значит, нужно, чтобы он довёл меня до этого состояния там, — холодно заключила её аналитическая часть. На пределе. На краю. Чтобы единственным выходом из боли стала смерть, а единственной надеждой — то, что написано в дневнике. Это превращало её стратегию из пассивного наблюдения в активное провоцирование. Опаснейшую игру, где ставка — её жизнь, а выигрыш — шанс, что её смерть что-то изменит. Шум шагов в коридоре заставил её вздрогнуть и откинуться в кресле, приняв нейтральное выражение. Вошёл не Драко, а одна из служанок с подносом. «Он занят своим «Проектом», — подумала Гермиона с ледяным внутренним содроганием. — Чистый лист». Мысль о массовом стирании памяти была, возможно, самым чудовищным из всех его планов. Это было убийство не тел, а душ. Создание пустых сосудов для его воли. Она машинально съела принесённую пищу — безвкусную похлёбку и хлеб, запила водой. Еда была просто топливом, чтобы тело не отказало раньше времени. После обеда её оставили одну. Драко не вернулся. Часы, отмеряемые тиканьем маятника огромных напольных часов в углу, тянулись мучительно медленно. Гермиона подошла к книжным полкам. Чёрные тома по-прежнему манили, но трогать их снова было бы безумием. Вместо этого она взяла несколько других, смежных с темами памяти и некромантии (логично, если он хочет, чтобы она изучала это для его проекта). Она устроилась за столом и начала читать, делая вид погружённости, в то время как её настоящий ум выстраивал и перебирал варианты. К вечеру, когда свет из-под штор окончательно погас, сменившись тьмой, оживляемой лишь огнём в камине и магическими шарами на стенах, дверь открылась. Драко вошёл. Он выглядел не уставшим, а заряженным холодной, целеустремлённой энергией. Его глаза блестели в полумраке. — Вставай, — сказал он без предисловий. — Мы идём в лабораторию. Есть кое-что, что ты должна увидеть. Первые плоды новой науки. Гермиона, сердце ёкнув, поднялась. Он не предложил ей плащ, просто вышел, уверенный, что она последует. Она так и сделала. Лаборатория, куда они пришли, была не той, где пытали Рона и Теодора. Она была больше, стерильнее, больше похожа на исследовательский зал. В центре на магическом столе, окружённом хрустальными трубами и тиглями, лежал человек. Не пленник из Сопротивления. Чистокровный, судя по одежде, молодой мужчина. Его глаза были открыты и смотрели в потолок с абсолютно пустым, стеклянным выражением. Из его ушей и носа тянулись тонкие серебряные нити, соединённые с аппаратом, над которым колдовал худощавый волшебник в очках. — Профессор Хиггс, — представил его Драко. — Наш ведущий специалист по магии разума. Покажите. Хиггс, нервно поклонившись, сделал пас над аппаратом. Изображение вспыхнуло в воздухе над телом — размытые, бесформенные пятна света и тени. — Испытуемый — осуждённый за неуплату налогов чистокровный, — монотонно пояснил Хиггс. — Мы извлекли из него конкретный блок воспоминаний — период с десятого по двенадцатый день рождения. Процедура… необратима. Памяти об этих двух годах больше не существует. Он помнит всё до и всё после. Но этот отрезок — чистый лист. — И поведение? — спросил Драко. — Подавленное. Спутанное. Мозг пытается компенсировать провал, но не может. Он задаёт вопросы, на которые нет ответов. Испытывает тревогу, источник которой не может идентифицировать. Полная дезориентация в рамках удалённого периода. Драко кивнул, его взгляд был холодным и удовлетворённым. Он повернулся к Гермионе. — Видишь? Это — сила. Сила определять, что человек будет помнить, а что — нет. Что будет частью его реальности. Сейчас мы работаем над точностью. Чтобы вырезать не кусками, а конкретные понятия. «Свобода». «Надежда». «Сопротивление». Потом — над масштабом. Чтобы охватывать не одного человека, а группы. Целые поселения. Он подошёл к столу и посмотрел в пустые глаза молодого человека. — Он теперь идеальный подданный для всего, кроме этих двух лет. Он не будет тосковать по тому, чего не помнит. Не будет задавать вопросов. Он будет принимать реальность, какую ему дадут. И это только начало. Гермиона чувствовала, как её тошнит. Это было хуже пыток. Это было изнасилование души. — Зачем… показывать мне это? — едва выдавила она. — Потому что твой ум нужен, чтобы усовершенствовать процесс, — отрезал он. — Ты понимаешь, как работает память. Как связаны воспоминания и эмоции. Ты можешь найти способ делать это… тоньше. Чтобы не было побочных эффектов в виде тревоги. Чтобы пустота воспринималась как естественное состояние. Ты будешь изучать записи Хиггса. Будешь предлагать решения. Это был приказ. И это был её шанс. Доступ к лаборатории. К исследованиям. Возможно, к веществам, инструментам. Всему, что могло понадобиться для её собственного, тайного ритуала. Она опустила голову в знак покорности. — Я… попробую. — Не «попробую», — его голос стал лезвием. — Сделаешь. Или твои друзья в общей камере станут следующими испытуемыми. Не на отдельных воспоминаниях. На всём. Мы сотрём их личности полностью. Оставим только боль и послушание. Понятно? Угроза была настолько чудовищной, что у неё перехватило дыхание. Она кивнула, не в силах говорить. — Хорошо. Завтра начнёшь. А теперь… — он взглянул на неё оценивающе, — сегодня ты заслужила отдых. Но отдых — не значит бездействие. Ты будешь со мной. Есть вопросы, требующие… иного подхода. Он повёл её обратно в покои, но не для сна. Он усадил её в кресло, сам сел напротив, и начал расспрашивать. О структуре памяти, по её мнению. О том, какие воспоминания являются ключевыми для формирования личности. О том, можно ли не стирать, а… подменять. Встроить ложные воспоминания о лояльности, преданности ему. Это был диалог-пытка иного рода. Он заставлял её работать своим умом на его чудовищные цели. И она вынуждена была отвечать, опираясь на реальные знания, но направляя их в русло, которое не вызывало бы у него подозрений. Она говорила о нейронных связях, об эмоциональных якорях, о теориях магического воздействия на гиппокамп. И всё время думала о том, как использовать эти же знания, чтобы подготовить свой разум к последнему, решающему резонансу. Поздно ночью, когда он наконец отпустил её, она осталась одна в постели, а он ушёл в кабинет допоздна. Её тело было измотано, но разум лихорадочно бодрствовал. Лаборатория. Доступ. Риск быть раскрытой. Возможность добыть то, что нужно. И постоянный, дамоклов меч угрозы над Роном и Теодором. Она повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, чтобы заглушить звук собственных рыданий. Не от страха. От ярости. От бессилия. И от страшной, всепоглощающей решимости. Общая камера. Ночь. Пахло смертью. Не метафорически. В углу лежало тело, и никто не решался подойти. Оно было там уже сутки. Охрана не забирала. Это было частью пытки — заставлять жить рядом с разложением. Рон сидел, прислонившись к стене, и старался дышать ртом. Теодор дремал, скорчившись, рядом. План был на завтра. Или на сегодня, если считать, что ночь уже наступила. Всё зависело от смены караула в три часа. Рон изучал камеру. В противоположном от входа углу, за грудой мусора и тел, была стена с трещиной. Туда, по словам Теодора, и вела старая вентиляционная шахта. Но чтобы добраться до неё, нужно было пройти через территорию, которую контролировала самая агрессивная группа заключённых во главе с тем самым мужчиной с язвами, которого звали Коготь. Коготь наблюдал за ними. Рон чувствовал его взгляд. Это был взгляд хищника, выжидающего момент. — Эй, Однорукий, — прохрипел Коготь через темноту. — Спишь? Рон не ответил. — Говорил же, покажи, что можешь. А ты только сидишь. Как кусок мяса. Может, тебя и правда стоит пустить на мясо? Голодно тут. Вокруг засмеялись несколько голосов. Рон медленно поднял голову. — Попробуй. Тишина. Потом скрип грязных подошв по камню. Коготь поднялся и начал медленно приближаться, расталкивая своих приспешников. Он был высоким, костлявым, с длинными руками, заканчивавшимися грязными, острыми ногтями (отсюда и кличка). — Надоело ждать, — сказал он просто. Рон встал. Его тело кричало от боли, но он выпрямился во весь рост, насколько позволяла согнутая от побоев спина. Его единственная рука сжалась в кулак. — Теодор, — тихо сказал он. — Отойди. Теодор, проснувшись, пополз в сторону, его глаза были полны страха. Коготь был быстрее, чем можно было ожидать от истощённого человека. Он бросился вперёд, его длинные руки с когтями целились в лицо Рона. Рон уклонился, пропустил удар мимо, и со всей силы врезал коленом в пах Когтю. Тот завыл, но не отступил, вцепился Рону в горло. Дышать стало невозможно. Рон бил его кулаком по рёбрам, по почкам, но хватка лишь крепчала. В глазах поплыли тёмные пятна. Он услышал крик Теодора, шум борьбы — вероятно, прихвостни Когтя набросились на него. Нет. Не здесь. Не так. Ярость, чёрная и всепоглощающая, затопила его. Он перестал бить. Схватил свою единственную руку за запястье Когтя и с диким рычанием, на последнем издыхании, выкрутил её. Хруст ломающейся кости был оглушительно громким. Коготь взревел и ослабил хватку. Рон, не теряя ни секунды, рванул его на себя и со всей силы ударил головой в лицо. Ещё хруст. Коготь рухнул на пол, заливаясь кровью и хрипя. Рон стоял над ним, тяжело дыша, его рука тряслась от напряжения. Он поднял глаза на прихвостней. Те смотрели на своего лидера, корчащегося в луже крови, потом на Рона — дикого, окровавленного, с одним глазом, полным смертоносной ярости. Они отступили. Рон опустился на колени рядом с Когтем. Тот ещё дышал. — Теперь, — прохрипел Рон так, чтобы слышали все, — кто хочет быть следующим? Никто не двинулся. Теодор выполз из-за спины одного из прихвостней, его лицо было в крови, но он был жив. — Шахта… — прошептал он Рону. — Сейчас… пока замешательство… Рон кивнул. Он с трудом поднялся, помог встать Теодору. Взгляды заключённых провожали их, полные страха и нового уважения. Они пробились к груде мусора у стены. Теодор, дрожащими руками, начал разгребать хлам. Под ним оказалась старая, проржавевшая решётка. Крепления почти рассыпались. — Помоги… — прошептал Теодор. Рон упёрся своей единственной рукой и налег всем весом. Металл заскрипел, сдался. Решётка отвалилась, открыв чёрную дыру, откуда пахло пылью и затхлостью. — Вперёд, — сказал Рон, пропуская Теодора. Тот, не раздумывая, исчез в темноте. Рон оглянулся на камеру в последний раз. Коготь лежал неподвижно. Остальные сидели по своим углам, не решаясь подойти. Он развернулся и полез в тёмный туннель вслед за Теодором. Их побег начался. Воздух здесь был другим. Не свежим, но очищенным магическими фильтрами. Пахло пылью, старым пергаментом, зельями и напряжённой надеждой. Гарри сидел на краю походной койки в маленькой нише, отведённой ему и Джинни. Она спала, наконец погружённая в сон под действием зелья, которое дал им тощий, нервный знахарь по имени Элфик. Ребёнка… ребёнка с ними не было. Мысль об этом была открытой раной, которая ныла при каждом вдохе. Дверь в нишу скрипнула. На пороге стояла Минерва Макгонагалл. Она выглядела на двадцать лет старше, чем в Хогвартсе. Её платье было поношенным, волосы седыми, но осанка оставалась безупречно прямой. — Поттер. Можно? Он кивнул. Она вошла и присела на ящик напротив. — Как она? — Спит. Знахарь говорит, шансы есть. Если инфекция отступит. — Это хорошо. — Макгонагалл помолчала. — Я должна рассказать тебе, что здесь происходит. И спросить тебя о чём-то. — Говорите. — Мы не армия. Мы — сеть. Разрозненные ячейки. У нас нет единого лидера. После падения Хогвартса и гибели большинства авроров… каждый выживает как может. Мы координируем атаки, добываем информацию, спасаем тех, кого можно спасти. Но наши ресурсы тают с каждым днём. Его режим… он эффективен. Беспощадно эффективен. — Я видел, — глухо сказал Гарри. — Мы знаем, что ты выжил. И что с тобой были Уизли и Грейнджер. Последние данные… — она потянулась к свитку у себя на поясе, — …Гермиона Грейнджер была захвачена живой в ходе засады в магла-городке. Рон Уизли и Теодор Нотт содержатся в «Гнезде Ворона». О судьбе остальных… нет вестей. Гарри сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я должен их вытащить. — Один? — в голосе Макгонагалл прозвучало не осуждение, а холодная констатация. — Это самоубийство. Даже для тебя. — Тогда что? Сидеть здесь? — Нет. Сражаться. Умно. — Она наклонилась вперёд. — У нас есть информация. От источника внутри самого «Гнезда». Очень рискованного источника. Новый Лорд… он затеял нечто помимо чисток. Проект, связанный с магией разума. Стиранием памяти. Гарри вспомнил мёртвые глаза ребёнка. Стирание… это казалось логичным продолжением. — И что с того? — Источник говорит, что для проекта нужны специфические компоненты. Очень редкие. Один из них — порошок из рога единорога, подвергшегося воздействию тёмной магии при рождении. Такие существа почти не встречаются. Но… есть слухи. В запретном лесу на севере Шотландии обитает стадо, среди которого может быть такой. Гарри смотрел на неё, не понимая. — И? — И мы можем нанести удар. Не по нему лично. По его планам. Украсть или уничтожить компонент. Задержать проект. Может, даже сделать его невозможным. Это будет демонстрация силы. Напоминание, что мы ещё живы. И… — она сделала паузу, — это может отвлечь ресурсы. Ослабить охрану в цитаделе. Возможно, создаст возможность для… других действий. Гарри понял. Это была не миссия спасения. Это была диверсия. Но диверсия, которая могла помочь Гермионе и Рону косвенно. — Почему я? — Потому что ты — Гарри Поттер. И потому что у тебя есть личная причина идти до конца. И потому что… — её голос дрогнул, — …потому что я больше не могу отправлять на верную смерть тех, кто смотрит на меня как на учителя. А ты… ты уже давно перестал быть учеником. Он долго молчал, глядя на спящую Джинни. — Если я сделаю это… вы будете защищать её? Пока я не вернусь? Или… если не вернусь? — Клянусь своей честью и своей палочкой, — твёрдо сказала Макгонагалл. Гарри закрыл глаза. Внутри него не было героического порыва. Была только холодная, тяжёлая необходимость. Как камень, упавший на дно колодца. — Хорошо. Я сделаю это. Дайте мне всё, что знаете. Карты. Информацию о патрулях. И… способ связаться, если что. Макгонагалл кивнула, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на боль. — Спасибо, Гарри. Сбор через час. Элфик даст тебе зелий. И… удачи. Она нам всем очень нужна. Она вышла, оставив его наедине с гулом вентиляции и тихим дыханием Джинни. Гарри подошёл к ней, опустился на колени и взял её холодную руку в свои. — Мне нужно идти, — прошептал он. — Но я вернусь. Я обещаю. И когда я вернусь… мы найдём способ забрать их всех. Или умрём, пытаясь. Она не ответила. Он наклонился и поцеловал её в лоб. Потом поднялся, отряхнул колени и вышел из ниши, чтобы готовиться к своему первому заданию в новой, безнадёжной войне. Он сидел за столом, перед ним лежали отчёты о подавлении восстания в лагере и предварительные результаты экспериментов Хиггса. Но его взгляд был расфокусирован. Он смотрел не на бумаги, а в темноту за окном. В руке он вертел ту самую половинку обручального кольца. Холодное серебро отражало тусклый свет лампы. Сегодня, когда он говорил с ней о стирании памяти, он видел отражение в её глазах. Не только ужас. Не только покорность. Было что-то ещё. Что-то… расчётливое. Как будто за её смирением скрывалась шестерёнка, которая продолжала вращаться, производя выводы, которые он не мог видеть. Он сжал половинку кольца в кулаке. Острый край впился в ладонь. Она замышляет что-то. Он был в этом почти уверен. Но что? Побег? Бессмысленно. Убийство его? Возможно, но маловероятно в её состоянии. Что-то другое. Что-то, связанное с её интересом ко времени. С её вопросами о склепе. Он откинулся на спинку кресла. Его мать смотрела на него с портрета над камином — гордая, холодная, с тем же самым аналитическим блеском в глазах, что он иногда видел у Гермионы. «Осторожно, сын мой, — словно говорил портрет. — Самые опасные враги — те, кто понимает тебя. А она… она начинает понимать. Потому что когда-то ты позволил ей заглянуть слишком глубоко». Он знал это. И это одновременно бесило и… возбуждало. В этом была опасность, острота, которой не хватало в его нынешнем существовании, где все трепетали перед ним. Она была последней задачей, которую он не мог до конца решить. Последней загадкой. Он отложил половинку кольца, взял перо и на чистом листе пергамента начал выписывать имена. Имена тех, кто мог бы следить за ней в лаборатории. Кто мог бы докладывать о малейших отклонениях в её поведении. Ему нужен был не просто надсмотрщик. Нужен был аналитик, способный видеть то, что скрыто. Его перо остановилось на одном имени. Молодой, амбициозный, беспринципный и умный. И главное — ненавидящий её и всё, что она олицетворяет, почти так же сильно, как и он сам, но по другим причинам. Он подозвал сову, привязал к её лапе записку с приказом явиться на рассвете, и выпустил в ночь. Завтра наблюдение за Гермионой Грейнджер станет тоньше и опаснее. Он даст ей пространство для манёвра. Даже подтолкнёт её к тому, что он подозревает. И когда она сделает свой ход… он будет готов. Он погасил лампу и остался сидеть в темноте, слушая, как тикают часы, отмеряющие время, которое он намеревался подчинить, и наблюдая за слабым отблеском его кольца на столе — разорванного символа того, что когда-то было и уже никогда не будет.