По ту сторону выбора

Первый луч солнца, пробившийся сквозь лёгкий тюль французских штор, коснулся её век. Гермиона медленно открыла глаза, и мир предстал перед ней в оттенках золота и персиковой дымки. Она лежала на огромной кровати в роскошных апартаментах с видом на Сену. Париж за окном просыпался – где-то вдалеке гудели первые машины, с Эйфелевой башни, виднеющейся в просвете между зданиями, только что сняли ночную подсветку. Она потянулась, и её тело приятно ныло – приятная усталость после вчерашнего. После всегда. Они провели в путешествии уже два месяца. Два месяца чистого, концентрированного счастья. Сначала была Италия. Рим, где он, смеясь, кормил её джелато, а потом целовал, слизывая капли шоколада с её губ на ступенях какого-то древнего фонтана. Флоренция, где они целыми днями бродили по галереям, и он, к её удивлению, мог рассказывать о технике старых мастеров ничуть не меньше, чем о составе зелий. Венеция, где их гондольер пел неаполитанские песни, а Драко шептал ей на ухо их перевод – страстный, совсем не академичный, от которого всё внутри сжималось в сладком anticipation. Потом Испания. Барселона, пламенные танцы фламенко, после которых они вернулись в отель, и он танцевал для неё один, только для неё, его движения были полны такой животной грации и обещания, что у неё перехватывало дыхание. И белые деревушки Андалусии, где пахло жасмином и апельсинами, а ночи были тёплыми и звёздными. Чехия. Прага, город-сказка. Они заблудились в лабиринте мостовых у Пражского града, и он, прижав её к древней стене, целовал так, как будто они только что встретились, а не были уже мужем и женой. Его руки, его губы, его шёпот – всё говорило о том, что он не может насмотреться, нацеловаться, насытиться ею. А потом – Париж. Город любви, как говорили туристы. Для них он стал городом уединения, своим личным миром. Драко, прекрасно говоривший по-французски (Малфои всегда знали языки), водил её не по туристическим тропам. Он показывал ей маленькие букинистические лавки на Левом берегу, где пахло старыми книгами и тайнами. Водил в кондитерские, где воздух был сладок, как грех. А однажды ночью, на мосту Александра III, когда город замер в сиянии огней, он взял её руку, прижал к своему сердцу и прочёл стихи Верлена. Негромко, только для неё. Его голос, произносящий странные, певучие французские строки, был самым волшебным звуком, который она когда-либо слышала. Она не понимала всех слов, но понимала суть. Это была поэзия о любви. О безумии. О вечности. И когда он закончил, его глаза в свете фонарей были темнее ночного неба и ярче всех звёзд. – «Mon âme est à toi, mon cœur est à toi, mon corps est à toi. Pour toujours», – прошептал он потом, уже по-английски, но французские слова витали между ними, как заклинание. Моя душа – твоя, моё сердце – твоё, моё тело – твоё. Навсегда. И ночи… О, ночи. Каждая ночь этого медового месяца была открытием. Страсть между ними никогда не угасала, но здесь, вдали от всего, она расцвела новыми красками. Он был нежен и безумно терпелив, исследуя каждую новую реакцию её тела на смену обстановки. А она… Она обнаружила в себе игривую, дерзкую сторону, которая обожала его провоцировать. Особенно когда дело касалось нарядов. Драко, с его врождённым чувством стиля и несколько старомодными представлениями о приличиях, ворчал, когда она покупала платья с глубокими вырезами, короткие юбки или что-то откровенно соблазнительное. Но в его ворчании не было запрета – было беспокойное, горячее одержимое внимание. И она обожала ловить его взгляд, полный тёмного огня, когда она спускалась к нему в очередном «неприличном», по его мнению, наряде. Эти взгляды всегда заканчивались одинаково – стремительным, жадным поцелуем, срыванием с неё этого самого наряда (часто с лёгким треском ткани) и часами страсти, в которой не было места ничему, кроме них двоих. Уже несколько платьев пали жертвой этих моментов. Гермиона нисколько не сожалела. Она потянулась к его стороне кровати. Простыня была ещё тёплой, но место пустовало. И тогда она заметила. Вся кровать, пол, даже воздух – всё было усыпано лепестками роз. Не алыми, а кремово-белыми, с розовой окантовкой. Они покрывали всё, как снег из ароматных, шёлковых сердец. И на тумбочке рядом с ней стояла маленькая, изящная шкатулка из тёмного дерева. В этот момент дверь в спальню открылась, и он вошёл. Драко Малфой, её муж, в простых чёрных брюках и белой рубашке с расстёгнутым на две пуговицы воротом. В руках он нёс поднос. Запах свежесваренного кофе, тёплого круассана и спелых ягод наполнил комнату. – Доброе утро, миссис Малфой, – сказал он, его голос был низким, немного хрипловатым от сна, и от этого ещё более интимным. Она приподнялась на локте, позволяя шелковистой простыне соскользнуть с плеча, и улыбнулась ему той улыбкой, которую reserving только для него – медленной, немного сонной, безгранично нежной. – Доброе утро, муж, – прошептала она. Он поставил поднос на тумбочку рядом со шкатулкой, сел на край кровати, отодвинув горсть лепестков, и наклонился, чтобы поцеловать её. Это был не быстрый, формальный поцелуй. Это было долгое, сладкое, глубокое «доброе утро», в котором было всё: и память о вчерашней ночи, и обещание сегодняшнего дня, и благодарность просто за то, что она есть. Когда он наконец оторвался, они оба немного запыхались. – Ты украсил наше пробуждение, – сказала она, подбирая лепесток с его плеча. – Это не я, – с лёгкой ухмылкой ответил он. – Это домовые эльфы отеля. Я лишь намекнул, что моя жена заслуживает пробуждаться в сказке. Каждое утро. Она потянулась и открыла шкатулку. Внутри, на чёрном бархате, лежали серьги. Не фамильные изумруды Нарциссы, а что-то новое. Две подвески в виде изящных, стилизованных драконов, выточенных из лунного камня. Их крылья были инкрустированы мельчайшими бриллиантами, а в крошечных глазах-бусинах горели сапфиры цвета его глаз. – Драко… – выдохнула она. – Чтобы у тебя всегда был свой дракон рядом, – тихо сказал он. – Даже когда я не с тобой физически. Чтобы охранял твои сны. Слёзы навернулись на её глаза. Она не плакала от горя уже так давно, что слёзы счастья казались ей чем-то новым, драгоценным. Она обняла его, прижалась к его груди, вдыхая знакомый запах – его кожи, дорогого мыла, Парижа и чего-то неуловимого, что было просто им. – Спасибо. Они прекрасны. – Как и их хозяйка, – он отстранился, взял круассан и отломил кусочек, поднеся к её губам. – Завтрак, мадам. У нас сегодня большая программа. Пока они завтракали – он кормил её ягодами, а она делилась с ним круассаном, – её мысли унеслись назад, в Англию, на несколько месяцев назад. К тому дню, который навсегда останется самым ярким в её памяти после сегодняшних. Воспоминание. Свадьба. Свадьба Малфоев-Грейнджер не была грандиозным светским событием. Это был тихий, но безупречно красивый праздник для близких. Место выбрали не в Малфой-мэноре, а в заколдованном саду одного из старинных поместий, принадлежавших дальним родственникам Нарциссы. Там цвели магнолии и белые розы, а по газонам бродили феи, освещая всё мягким сиянием. Гермиона шла к нему под руку с отцом. На ней было не пышное платье принцессы, а элегантное, прямое платье из кремового атласа с длинными рукавами и вырезом лодочкой. Простота линий компенсировалась невероятной работой – всё платье было покрыто тончайшей вышивкой серебряными нитями, изображавшей завитки плюща и гриффиндорского льва, сплетающегося со слизеринской змеёй. На голове – лёгкая фата из того же тюля, что и шторы в их парижских апартаментах. И фамильные изумрудные серёжки Нарциссы. Он ждал её под аркой, увитой живыми цветами. Драко в классическом чёрном смокинге был так красив, что у неё снова перехватило дыхание. Его глаза, увидев её, расширились, и в них вспыхнуло что-то такое беззащитное и потрясённое, что она на мгновение испугалась – не расплачется ли он. Но он лишь сжал губы и кивнул, как будто говоря: «Да. Именно так. Именно ты». Церемонию вёл Кингсли Бруствер, как временный министр магии и друг семьи. Обмен клятвами был коротким. Они сами написали их. – Я, Гермиона, берю тебя, Драко, не как принца из сказки, а как человека со всей его болью, историей и силой. Обещаю быть твоим якорем в шторме, твоим партнёром в битве и твоим убежищем в покое. Обещаю любить каждую часть тебя – светлую и тёмную – до конца своих дней. – Я, Драко, беру тебя, Гермиона, не как трофей или достижение, а как дар, которого я не заслуживаю, но без которого не могу жить. Обещаю защищать твой свет, уважать твой ум и лелеять твоё сердце. Обещаю быть твоим щитом, твоим союзником и твоим домом. Всегда. Когда он надел ей на палец обручальное кольцо – простое, платиновое, с выгравированной внутри фразой «Toujours à toi» (Всегда твой) – и она надела ему его кольцо, зал взорвался аплодисментами. И именно в этот момент, среди сияющих лиц, её взгляд на долю секунды зацепился за Рона. Он стоял рядом с симпатичной кареглазой девушкой-маглозоем, Эмили, и хлопал. Но его улыбка была деревянной, досказуемой, и глаза, обычно такие живые и открытые, сейчас были узкими щелочками, в которых бушевала буря. Он смотрел не на неё, а на Драко. И в этом взгляде было столько немой ярости, столько непрожитой боли и жгучей, несправедливой зависти, что у Гермионы ёкнуло сердце. Он выглядел так, будто каждый аплодисмент отдавался в нём физической болью. А потом был приём. Тёплый, полный смеха и слёз. Нарцисса, изящная в серебристо-голубом, подошла к ней и, взяв её лицо в ладони, посмотрела ей прямо в глаза. – Добро пожаловать в семью, моя дорогая дочка, – сказала она тихо, и в её глазах не было и тени былой холодности. Была только материнская нежность и благодарность. – Ты сделала его таким счастливым. Ты вернула мне моего сына. Спасибо тебе. И она поцеловала её в обе щеки, а потом в лоб. Гермиона расплакалась тогда, не в силах сдержать переполнявшие её чувства. Гарри и Джинни танцевали, и все видели огромное кольцо с рубином на пальце Джинни. Гарри сделал предложение накануне, и её сияние могло бы затмить все фонарики в саду. Рон пытался казаться вовлечённым: он шутил с братьями, наливал вино Эмили, но его взгляд постоянно, как на прицеле, возвращался к Гермионе. Когда она проходила мимо, смеясь и держась за руку Драко, Рон невольно сжал кулаки так, что костяшки побелели. Эмили что-то ласково сказала ему, и он вздрогнул, словно очнувшись, и натянуто улыбнулся. Но самый неожиданный тост произнесла Пэнси Паркинсон. Она подняла бокал, её безупречное лицо было серьёзным. – Я знала Драко Малфоя всю свою жизнь. Я видела его надменным, злым, потерянным и сломленным. И я видела, как он стал тем, кем является сейчас, – человеком, который нашёл в себе силы не просто измениться, а стать лучше. Гермиона, – она повернулась к ней, – я не буду врать и говорить, что мы всегда были подругами. Но я скажу вот что: твоё появление в его жизни было лучшим, что с ним случилось. Ты не сломала его. Ты заставила его собраться заново, уже по-другому. Крепче. И за это я, как его друг, благодарна тебе. Будьте счастливы. Блез Забини и Теодор Нотт, сидевшие за одним столом, разразились аплодисментами. Тео, чей отец теперь отбывал срок в Азкабане, выглядел спокойнее и свободнее, чем когда-либо. Он кивнул Гермионе с уважением. Рон слушал этот тост, медленно вращая бокал в руках. Его лицо было каменным. «Собраться заново, – пронеслось у него в голове. – Ему всё простили. Ему всё вернули. Фамилия снова в почёте, деньги, слава «исправившегося героя». А я? Что получил я?» Горечь подступала к горлу. Гарри – герой нации, женится на его сестре и становится официально частью семьи. А он, Рон, остаётся «просто Уизли», одним из многих, чьи заслуги растворились в лучах славы Поттера и теперь ещё и в ореоле «искуплённого Малфоя». И самое невыносимое – он потерял её. Ту, которая сейчас сияла, как само солнце, принадлежа тому, кого он всю жизнь считал своим антиподом. А потом был танец. Их первый танец как муж и жена. Он обнял её за талию, она положила голову ему на плечо. Они кружились под тихую, грустную и бесконечно красивую мелодию, которую играл живой оркестр фей. – Я никогда не думал, что такое возможно, – прошептал он ей на ухо. – Что я буду стоять здесь, с тобой в своих объятиях, и чувствовать себя не impostor, а самым удачливым человеком на свете. – Это возможно, – ответила она, целуя его в щёку. – Потому что мы сделали это возможным. Вместе. Со стороны, в тени колоннады, за ними наблюдал Рон. Он отвернулся, когда Драко поцеловал её в висок. Боль была острой и физической. Он сделал глоток виски, которое достал из фляжки, чувствуя, как огонь растекается по груди, но не согревает. Эмили тихо спросила, не хочет ли он танцевать. Он мутно посмотрел на неё и покачал головой. Она была милой, умной, но она не была Гермионой. И он ненавидел себя за эту мысль, но ненавидел ещё больше Драко Малфоя за то счастье, которое тот украл. Нет, не украл. Получил в подарок. И это было несправедливей всего. «Почему он? – думал Рон, сжимая фляжку так, что металл прогнулся. – Почему всё у него есть? А я… я всегда был на вторых ролях. Рядом с Гарри. А теперь и рядом с ним». Чувство опустошения и ярости росло. Он не мог этого отпустить. Не мог смотреть, как её жизнь, которая могла бы быть его, идёт по идеальному, сияющему сценарию без него. Это было неправильно. Это была ошибка, которую все почему-то праздновали. Праздник длился до утра. Когда они уезжали, все друзья осыпали их лепестками и конфетти. Рон стоял чуть поодаль, не бросая риса. Его лицо было непроницаемым. Эмили, смущённая его поведением, уже прощалась с миссис Уизли. Когда машина с новобрачными тронулась, и Гермиона, смеясь, выглянула из окна, её взгляд на миг встретился с взглядом Рона. И в этот миг она увидела не друга детства, а незнакомца. В его глазах не было поздравлений. Там было прощание с одной жизнью и рождение чего-то тёмного и решительного. Он медленно, почти незаметно кивнул. Не ей. Скорее, самому себе. Как бы ставя точку в чём-то одном и давая старт чему-то другому. Потом он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь никого. В машине, увозящей их в неизвестном направлении (куда, она узнала только в аэропорту), он снова поцеловал её, но в этот миг её радость была слегка омрачена этим воспоминанием. Она прижалась к Драко крепче, как бы ища защиты от внезапного холодка, пробежавшего по спине. Конец воспоминания. – О чём задумалась? – его голос вернул её в Париж. Он слегка прищурился, словно улавливая тень на её лице. – Кажется, не только о счастливом. Она вздохнула, решив быть честной. – Вспомнила свадьбу. И Рона. Он выглядел… не собой. Драко замер на мгновение, его лицо стало сосредоточенным, но не встревоженным. Он аккуратно поставил чашку и повернулся к ней, его сапфировые глаза твёрдо и спокойно смотрели на неё. – Я знаю, – сказал он, и в его голосе не было сомнений, только холодная, кристальная ясность. – Я видел его взгляд. Это была не грусть друга, Грейнджер. Это была ярость проигравшего. Ярость человека, который считает, что его обошли на повороте и отобрали то, что, как он полагал, должно было принадлежать ему по умолчанию. Он взял её руку в свою, его пальцы уверенно сомкнулись вокруг её пальцев. – Он не смирился бы, даже если бы проиграл какому-нибудь идеальному герою с обложки «Придиры». Потому что в его истории он не проигрывал. Он упускал. Много раз. А я… – губы Драко тронула та самая дерзкая, почти хищная ухмылка, которая когда-то сводила её с ума от злости, а теперь — заставляла сердце биться чаще. – Я не упускал. Я видел то, чего он не разглядел. Я боролся за то, чего он не оценил. И я выиграл. Честно. Его тон не был злобным или злорадным. Он был констатирующим, полным непоколебимой уверенности в своей правоте и в своём выборе. Он притянул её ближе. – Он зол не потому, что я недостоин. Он зол, потому что я оказался достоин. Потому что я смог стать тем, кто тебе нужен. А он — нет. И это ранит его самолюбие куда больнее любой моей прошлой репутации. – Драко посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был пламенным и бескомпромиссным. – Но это его боль. Его проблема смириться с тем, что самая блестящая, самая сильная и самая невероятная девушка нашего поколения теперь — моя жена. Миссис Малфой. И я ни о чём не жалею. Ни на секунду. Он произнёс эти слова с такой гордой, мужской собственностью и в то же время с таким бесконечным обожанием, что у Гермионы перехватило дыхание. В этом не было ничего от старой малфойской надменности — только глубокая, заслуженная уверенность и пылкая любовь. – С этим ему придётся жить, – тихо, но твёрдо закончил Драко. – И смириться. Иного выхода нет. И прежде чем она успела что-то ответить, он наклонился и поцеловал её. Это был не нежный утренний поцелуй. Это был властный, утверждающий поцелуй победителя, хозяина своей судьбы и её сердца. Поцелуй, который стирал все тени прошлого и любые призраки ревности. Он говорил без слов: «Ты моя. Я твой. И это — навсегда». Когда они наконец разъединились, он улыбнулся ей той улыбкой, что предназначалась только ей одной — уже без вызова, а с одной лишь безграничной нежностью. – Но, как я уже сказал, не сегодня. Сегодня он не здесь. Здесь только мы. И наш день. А теперь, миссис Малфой, одевайтесь. У меня для вас сюрприз. Он подмигнул ей, встал и вышел в гостиную. Гермиона, всё ещё слегка задумчивая, отправилась в ванную. Через час она была готова. На ней было одно из тех «провокационных» платьев, купленных здесь, в Париже – платье цвета морской волны, облегающее, с открытыми плечами и разрезом до середины бедра. Она надела новые серьги-дракончики. Они отяжелели на мочках ушей, словно напоминая о его обещании защиты. Он ждал её в гостиной. И да, тот самый взгляд не заставил себя ждать – тёмный, горячий, оценивающий, но на сей раз в глубине его глаз читалась ещё и твёрдая решимость. Он подошёл, обвёл руками её талию и притянул к себе. – Ты специально, – прошептал он, его губы в миллиметре от её. – Может быть, – игриво ответила она, целуя его в уголок рта, стараясь отогнать остатки тревоги. – Но у нас же есть сюрприз. Не время отвлекаться. – Для тебя у меня всегда найдётся время, – заявил он, но всё же отпустил её, взяв за руку с особенным, властным чувством, как бы заявляя свои права. – Но сегодня – послушаюсь. Пойдём. Он повёл её не к лифту, а к гаражу отеля, где их ждал арендованный серебристый автомобиль. Он сам сел за руль. – Куда мы едем? – спросила она, когда они выехали на набережную. – Увидишь. Они проехали через весь Париж, миновали Эйфелеву башню, выехали в более спокойный, элитный район. Наконец, он свернул на тихую, зелёную улицу, застроенную изящными особняками в стиле ар-нуво. Остановился перед одним из них – трёхэтажным, кремового цвета, с ажурными балконами, увитыми глицинией. – Что это? – спросила Гермиона, ошеломлённо глядя на дом. – Наш дом, – просто сказал Драко, выходя из машины и открывая ей дверь. – Вернее, один из них. Парижский. Наше убежище. Он взял её за руку и подвёл к резной дубовой двери. Ключ повернулся с тихим щелчком. Внутри пахло свежей краской, деревом и… возможностями. Интерьер был светлым, просторным, ещё не обставленным до конца, но уже дышавшим уютом. Паркетный пол, камин в гостиной, огромные окна в пол, выходящие в маленький, но ухоженный садик. – Я знал, что ты не захочешь жить постоянно в Малфой-мэноре, – сказал он, наблюдая за её реакцией. – И мне тоже не хочется. Он слишком полон… эха. У нас будут апартаменты в Лондоне, конечно. Но здесь… Здесь будет наше место. Там, где нас нет ни для кого. Только для нас. В безопасности. Последние слова он произнёс особенно весомо. Гермиона понимающе кивнула. Этот дом был не просто романтичным жестом. Это была крепость. Их личная крепость. Она молча прошлась по комнатам первого этажа – гостиная, столовая, кухня, кабинет. Всё было выдержано в светлых, тёплых тонах, с элементами как английского, так и французского стиля. Потом они поднялись на второй этаж. Главная спальня с ванной и гардеробной. Ещё две спальни поменьше. – Для гостей, – пояснил он. – Или… – он повёл её дальше, к одной из комнат в конце коридора. Он открыл дверь. Комната была пуста, но светлая, с большим окном, выходящим в сад. Стены были окрашены в мягкий, нейтральный цвет. – А это…? – начала она, но сердце уже учащённо забилось. – Это – наше «пока нет», – тихо сказал Драко, обнимая её сзади и кладя руки ей на живот. – Но очень скоро, я надеюсь, станет детской. Она обернулась в его объятиях, её глаза сияли, затмевая все прошлые тревоги. – Ты думаешь об этом? – Я думаю об этом каждый раз, когда смотрю на тебя, – признался он, его голос стал глубже, серьёзнее. – Я вижу, как ты играешь с детьми в парке, как улыбаешься им… Я хочу этого, Гермиона. Я хочу детей. Наших детей. Безумно хочу. Маленьких, капризных, упрямых, невероятно умных и таких же прекрасных, как их мать. И я сделаю всё, чтобы защитить их. И тебя. От всего и от всех. В его словах снова прозвучала стальная нотка. Он говорил не только о будущем счастье, но и об ответственности, о готовности к битве, если понадобится. Она положила ладони на его щёки. – А я хочу, чтобы они были похожи на тебя, – прошептала она. – Светловолосые, с этими удивительными глазами. И таким же благородным, сильным сердцем. – Тогда у них будут и твои кудри, – улыбнулся он, проводя пальцем по её локону. – И твой взрывной гриффиндорский характер. – И твоё слизеринское коварство, – добавила она, смеясь. – И твою неутомимую любознательность. – И твою верность. Они замолкли, просто глядя друг на друга, и в этом взгляде было целое будущее. Будущее с детским смехом в этих комнатах, с игрушками на паркете, с бессонными ночами и утренними объятиями. Будущее, которое они построят и которое они защитят. – Значит, решено? – спросил он, и в его голосе была лёгкая, счастливая неуверенность, смешанная с железной решимостью. – Решено, – уверенно ответила она и потянула его за собой, чтобы исследовать их новый дом дальше. Но вместо того чтобы вести её дальше, он остался стоять, не отпуская её взгляда. Тишина комнаты вдруг наполнилась густым, ощутимым напряжением. Воздух, казалось, затрепетал между ними. – Знаешь, что это значит, «решено»? – его голос опустился на октаву, стал бархатистым и густым, как тёмный мёд. Она почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. – Что мы начинаем новую главу? – прошептала она, уже зная, что это не тот ответ, которого он ждёт. – Это значит, – медленно сказал он, делая шаг вперёд и заставляя её сделать шаг назад, пока её лёгкая спина не коснулась прохладной стены, – что у нас есть практическая задача. Очень срочная и очень… увлекательная. Его руки легли на стену по обе стороны от её головы, заключая её в пространстве, пахнущем свежей краской и им. Его тело было в сантиметре от её, и она чувствовала его жар сквозь тонкую ткань своего платья. – Драко… – выдохнула она, её губы сами приоткрылись в ожидании. – Я думаю, – продолжил он, его губы почти касаясь её, а дыхание обжигая кожу, – что мы должны немедленно приступить к её выполнению. Проверить теорию на практике. Начать… закладывать фундамент. И тогда его губы накрыли её с такой стремительной, всепоглощающей жаждой, что у неё в глазах потемнело. Это был не поцелуй, а заявление о намерениях, клятва, скреплённая огнём. Он оторвался лишь для того, чтобы пройтись губами по линии её челюсти, спуститься к пульсирующей точке на шее, уязвимой и открытой для него. – Здесь, – прошептал он против её кожи, и его слова были горячими точками. – В нашем доме. С первого же дня. Мы должны это сделать. Освятить каждую комнату. Она вцепилась пальцами в его волосы, запрокинув голову, позволяя ему делать с её шеей всё, что он хочет. – А… а с чего начнём? – выдохнула она, уже теряя нить разума. Он оторвался, его глаза пылали голубым пламенем. – С проверки прочности, – прохрипел он. – Прочности кровати в нашей спальне. Мне нужно быть уверенным, что она выдержит… активный процесс творения. Прежде чем она успела что-либо сказать, он наклонился, одним плавным, сильным движением подхватил её на руки. Она вскрикнула от неожиданности и обвила его шею. – Драко! – Молчи и держись, жена, – приказал он, но в его глазах танцевали искры дикого, счастливого веселья. – Мы идём делать маленьких Малфоев. Или, по крайней мере, очень, очень стараться. (Страстная сцена — продолжение и финал главы) Он не нёс её — он нёсся с ней по коридору, его шаги были быстрыми и твёрдыми. Дверь в их будущую спальню распахнулась от взмаха его запястья. В центре комнаты, залитой полуденным парижским светом, стояла огромная кровать без постельного белья, лишь с матрасом, покрытым защитным чехлом. Он опустил её на ноги, но не отпустил. Его пальцы нашли молнию на её платье цвета морской волны и медленно, со змеиным шипением, спустили её. Ткань безвольно соскользнула на пол, образуя вокруг её ног шелковистую лужу. Он откинулся, чтобы смотреть. Его взгляд, пылающий и тяжёлый, скользил по каждому сантиметру её обнажённой кожи, будто заново открывая её, освящая своим вниманием это пространство как их территорию. – Совершенство, – прошептал он хрипло. – Моё совершенство. Затем он набросился на неё с новой волной поцелуев, одновременно срывая с себя рубашку. Кнопки, не выдержав напора, отлетели с тихими щелчками. Его руки, его губы, его зубы — всё было на ней, повсюду. Он опускал её на матрас, и пружины действительно громко заскрипели под их весом. Не было нежности медленного исследования. Была буря, накопившаяся за весь разговор о будущем, за все эти месяцы счастья, вырвавшаяся наружу в едином порыве желания, любви и животного инстинкта. Он входил в неё с низким, сдавленным стоном, в котором было облегчение и утверждение одновременно. «Моя. Навсегда. Здесь. Сейчас». И она отвечала ему с той же яростной отдачей, впиваясь ногтями в его спину, притягивая его глубже, встречая каждый его толчок. Это было не просто соитие. Это было заклинание, ритуал зачатия нового начала в самом буквальном смысле. Скрещением тел они подписывали договор с будущим, скрепляли печатью свою решимость. Его шёпот в такт движениям был горячим и прерывимым в её ухе: – Моя… жена… моя… волшебница… мать… моих… детей… И она, задыхаясь, ловя губами капли пота с его ключицы, шептала в ответ: – Да… Драко, да… наш дом… наша жизнь… наше… всё! Пик настиг их стремительно и мощно, как летняя гроза над Сеной. Он выкрикнул её имя, сорвавшееся с его губ как молитва и победный клич одновременно. Её собственное тело сжалось в спазме столь яркого наслаждения, что за ним последовала мгновенная, полная капитуляция, и она погрузилась в пучину, держась за него как за единственный якорь. Они лежали, сплетённые, тяжело дыша, пока мир медленно возвращался на место. Заскрипевшая кровать теперь казалась им самым прекрасным звуком на свете. Солнечный луч, пойманный хрустальной подвеской люстры, рисовал на потолке и на их влажной коже танцующие радужные зайчики. Он перекатился на бок, не выпуская её из объятий, и притянул к себе так, чтобы её спина прижалась к его груди. Его губы прикоснулись к её мокрому от пота виску. – Кровать, – выдохнул он с довольной усмешкой, – одобрена. Выдержала первый, самый интенсивный тест. Она слабо рассмеялась, чувствуя, как смех вибрирует у неё в груди и передаётся ему. – Только первый? – О, Грейнджер, – он обнял её крепче, и его голос снова приобрёл тот игриво-угрожающий оттенок. – Мы только начали. Эту — для зачатия. Следующая — для празднования. Потом — для закрепления результата… Нам предстоит тщательно протестировать каждую поверхность в этом доме. На предмет пригодности для… семейного планирования. Она закрыла глаза, чувствуя, как счастливая усталость разливается по телу, сладкая и тягучая, как мёд. – Это звучит как очень ответственный и трудоёмкий план, мистер Малфой. – План на всю жизнь, миссис Малфой, – прошептал он, и его рука легла на её плоский живот, ладонь была тёплой и огромной. – И я намерен выполнить его со всей прилежностью. Они так и заснули, спустя час, накрытые сброшенной на пол рубашкой, в лучах опускающегося парижского солнца, в их новом доме, на полуоборудованной кровати. В комнате, пахнущей любовью, пылью и свежей краской, витало обещание. Обещание будущих криков, смеха, первых шагов и счастливых бессонных ночей. Семья начиналась здесь. Сейчас. С этого союза плоти, духа и безумной, всепобеждающей любви.