По ту сторону выбора

Возвращение в Лондон после трёх месяцев медового месяца было похоже на мягкое приземление из радужной сказки в слегка потрёпанную, но родную реальность. Апартаменты Малфоев на Чистом переулке были заставлены чемоданами, из которых, как артерии из переполненного сердца, тянулись следы их путешествия: шёлковый пашмина из Флоренции, брошенный на спинку кресла, несколько бутылок редкого оливкового масла с сицилийской фермы на кухонном столе, стопка книг на непонятных языках, купленных в парижских букинистических лавках. И, конечно, отдельная гора изящно упакованных коробок и свёртков — подарки для всех, кого они считали близкими. Гермиона, стоя посреди этого творческого хаоса в одном из шелковых халатов Драко, который был на несколько размеров велик и безбожно сползал с одного плеча, составляла мысленные списки. Нужно было не только раздать подарки, но и начать готовиться к настоящему, главному переезду — в Париж. Их парижский дом, уже купленный и ждущий, требовал внимания, выбора мебели, расстановки тысяч книг из её личной библиотеки. Мысли об этом наполняли её не тревогой, а сладким, бурлящим предвкушением. Серебристый Aston Martin плавно остановился у холма, ведущего к Норе. Драко даже не заглушил мотор. Он повернулся к ней, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул с её распущенных кудрей до туфель на высоком каблуке, задержавшись на том, что было между ними. На Гермионе было новое платье — подарок от него же, купленное в одном из тех дерзких парижских бутиков, куда он ворча, но следовал за ней. Цвета спелой вишни, оно облегало каждую линию, с глубоким V-образным вырезом как спереди, так и сзади, открывавшим большую часть её спины, и разрезом на бедре, который позволял заглядывать далеко выше колена. — Миссис Малфой, — его голос прозвучал низко и с оттенком того самого ворчания, которое она так обожала. Он наклонился, и его палец провёл по кромке ткани на её плече, едва касаясь кожи. — Вы собираетесь посетить дом ваших друзей, известный своей… домашней простотой, в наряде, от которого у любого мужчины, включая столетнего призрака, закипит кровь? Она повернула к нему голову, и её губы тронула та самая дерзкая, медленная улыбка, которую она reserving только для него. — А что такого? Это же просто платье. И, — она подняла левую руку, где рядом с обручальным кольцом сверкал изящный бриллиант её помолвочного кольца, — я ношу это. И это. — Она коснулась серёжек-дракончиков. — Это говорит всем всё, что нужно знать. Я сказала клятвы. Я выбрала. Я твоя. И только твоя. Вне зависимости от выреза платья. Его глаза вспыхнули голубым пламенем — смесь ярости, одержимости и чистейшего обожания. Он схватил её за подбородок и притянул к себе для поцелуя, который не был ни нежным, ни ласковым. Это был властный, почти агрессивный акт утверждения, ответ на её вызов. Когда он отпустил её, оба дышали неровно. — Это не делает ситуацию проще, жена, — прохрипел он, его губы были в миллиметре от её уха. — Это делает её невыносимой. Потому что я знаю, что это правда. И всё равно хочу заточить тебя в наших апартаментах и никому не показывать. Он снова поцеловал её, на этот раз спускаясь губами по шее, к тому месту, где пульсировала жилка, оставляя новый, тёмный след на уже существующих, едва угасавших отметинах. Она вздохнула, вцепившись пальцами в его волосы. — Я буду зверски скучать, — выдохнул он против её кожи, и слова были горячими. — Семичасовой ужин с поставщиками дубовых панелей для кабинета и упаковка твоих бесчисленных книг кажутся адской пыткой, когда альтернатива — быть с тобой. Даже если ты в этом чёртовом платье. — Ты справишься, — она отстранилась, её глаза сияли победно. — И встретимся в апартаментах к ужину. Я приготовлю то флорентийское блюдо. Он тяжело вздохнул, ещё раз бросив на неё испепеляющий взгляд, полный обещания расплаты за её непослушание. — До семи, миссис Малфой. И ради всего святого, постарайся не довести Поттера или, что хуже, какого-нибудь залётного сотрудника Министерства до сердечного приступа. Она выскользнула из машины, чувствуя, как его взгляд прикован к её спине, к этой самой открытой спине. Это знание согревало её лучше любого солнца. Кухня Норы поглотила её шумом, смехом и запахом яблочного пирога. Джинни, Молли и, к счастью, Луна Лавгуд, сидели за столом, погружённые в море образцов тканей, лент и журналов. — Гермиона! Боже, посмотри на себя! Ты сияешь, как гипогрифиха в сезон ухаживаний! — Джинни вскочила и обняла её, отводя на шаг назад, чтобы рассмотреть. — Это платье… оно убийственное! От Драко, да? — От него, — улыбнулась Гермиона, расставляя на столе подарки. — Это для тебя, Джинни — гребень с гравировкой из Барселоны. Миссис Уизли — духи из Грасса. Луна — калейдоскоп из муранского стекла. Восхищённые возгласы, благодарности, новые объятия. Гермиона присела за стол, и под дружеским напором Джинни полились рассказы. Она опускала интимные детали, но её сияние, лёгкий румянец при упоминании Драко и то, как её пальцы постоянно касались то серёжек, то колец, говорили громче любых слов. — А потом, в Париже, он подарил мне серьги, — она откинула волосы, показывая изящных дракончиков. — Они волшебные! — ахнула Джинни. — А это кольцо он купил в Праге, — Гермиона показала тонкое кольцо с гранатом на среднем пальце. — А это ожерелье — в Риме… Кажется, он скупил пол-Европы, чтобы нарядить меня, как рождественскую ёлку. — Это потому что ты его личное сокровище, дорогая, — мягко сказала Молли, и в её глазах читалось неподдельное умиление. — Знаешь, я сначала… боялась за тебя. Но теперь я вижу. Он смотрит на тебя, как Артур смотрел на меня, когда мы только поженились. Только, пожалуй, с ещё большим… обожанием. Он изменился рядом с тобой. И я за тебя невероятно счастлива. Гермиона почувствовала, как на глаза навернулись слёзы. — Спасибо, миссис Уизли. Он… он лучший человек, которого я знаю. И самый щедрый, и самый страстный, и самый преданный. Мне невероятно повезло. — И он купил тебе целый дом! — вставила Джинни. — В Париже! Это самая романтичная вещь на свете! — Да, — прошептала Гермиона, и её лицо озарилось изнутри. — Мы обставляем его сейчас. Это будет наш настоящий дом. Там уже есть комната… для детской. Тишина повисла на секунду, а потом взорвалась новыми восторгами. Джинни завизжала, Молли всплеснула руками, а Луна задумчиво сказала: «Там уже есть маленькие золотые амурчики, они раскачиваются на занавесках. Они ждут». — Вы… уже пытаетесь? — шепотом спросила Джинни, сверкая глазами. Гермиона покраснела, как маков цвет, и смущённо опустила глаза, но её улыбка была красноречивее любых слов. — Мы… очень активно над этим работаем. Каждую ночь. И… иногда днём, — она не удержалась и рассмеялась, прикрывая лицо руками, когда Джинни захихикала. Его шаги по скрипучим половицам коридора отдавались в висках глухими ударами. Каждое слово, сорвавшееся с её сияющих губ, жгло его изнутри, как глоток кислоты. Париж. Дом. Детская. Активно работаем. Его дом. Его дети. Его жизнь. Дверь в гостиную он толкнул с такой силой, что стекло вставка задребезжало. Он не пошёл наверх, в свою комнату. Он шагнул прямо к камину, схватился руками за резную дубовую полку и, сжав зубы до хруста, уронил на неё лоб. Перед глазами плясали пятна — алые, как ярость. Белокурые дети. Маленькие, нахальные, с её умными глазами и его чертовски надменным подбородком. Они бегают по этому самому парижскому дому, тот, что побольше, дразнит того, что поменьше. Они зовут: «Мама! Папа!». И она, его Гермиона, поворачивается, улыбается, и её лицо светится такой любовью, которую она никогда не дарила ему. А он, Малфой, подхватывает малыша на руки, и смотрит на неё так, как будто она — центр вселенной. Рон издал звук, среднее между стоном и рычанием. Его пальцы впились в дерево так, что под ногтями выступила белая кость. Это должно было быть его. Его дом, пусть даже не в Париже, а где-нибудь в окрестностях Оттери-Сент-Кэч. Его дети — рыжие, веснушчатые, орущие на всю округу. Его жизнь, где его наконец-то признают не «другим Уизли» и не «лучшим другом Гарри Поттера», а Роном Уизли, героем войны, мужем самой блестящей ведьмы поколения. Его слава. Его признание. Его законная награда. А вместо этого? Поттер — национальный герой, женится на его сестре, их имена не сходят со страниц газет. Малфой — искупившийся грешник, объект всеобщего восхищения, богач с безупречной репутацией и с ней. А он? Он — неудачник в потрёпанной мантии, которого отправили в египетскую экспедицию, чтобы он «набрался опыта», и чьи «подвиги» помнят разве что в контексте «ну и, конечно, Рон Уизли тоже там был». И всё из-за него. Из-за этого бледнолицего, самодовольного чистокровного ублюдка, который просто вовремя подсуетился. Мысль пронзила мозг, острая и чёрная: Лучше бы он остался на той стороне. Лучше бы он был мёртв. Лучше бы его осудили, сгноили в Азкабане, стёрли имя Малфоев в порошок. Ведь тогда… тогда всё могло бы сложиться иначе. Тогда Гермиона, ранимая и одинокая после войны, могла бы… могла бы оглянуться. А он был бы рядом. Он был рядом! А она… она защищала его, Малфоя, на суде. Говорила о раскаянии, о втором шансе. Зачем?! Как же он хотел его убить в тот миг. Не заклинанием. Руками. Задушить, чувствуя, как хрустят хрящи под пальцами, видеть, как гаснет этот надменный сапфировый взгляд. Сзади послышались осторожные шаги. Мать. Он выпрямился, не оборачиваясь. — Рон, дорогой… может, вернёшься? Гермиона расстроилась… — Оставь меня, мама, — его голос прозвучал хрипло и неожиданно тихо. — Иди к своей новой почти-дочери. К будущей миссис Поттер. Все счастливы. Все при деле. Он не стал ждать ответа, рванувшись к двери. Хлопок был таким оглушительным, что на мгновение в ушах зазвенело. Холодный вечерний воздух обжёг лёгкие. Он шёл, не разбирая дороги, ноги сами понесли его в сторону деревни, к единственному пабу, где маги и маглы хаживали вперемешку, и никто не тыкал в него пальцем. «Три метлы» тонула в табачном дыму и гомоне. Рон впился в стойку, заказал виски. Двойную. Потом ещё. Огонь в желудке притуплял остроту боли в груди, но лишь заменял её тупой, разъедающей тяжестью. Он ловил на себе взгляды. Некоторые — сочувственные бедняга Уизли, невезучий. Другие — презрительные смотри-ка, герой войны опустился. Он ненавидел и тех, и других. А потом он её увидел. Рыжеволосая официантка-магл, смеявшаяся за стойкой. У неё были не её кудри, не её умные глаза, но когда она повернулась, силуэт… на миг показалось. Он не помнил, как они оказались наверху, в крошечной комнатке над пабом. Помнил лишь запах дешёвого табака и пива, грубую ткань простыни под спиной и её приглушённые хихиканья. Он закрыл глаза, и под веками всплыло другое лицо. Её лицо. Сияющее, счастливое, в обрамлении тёмных кудрей. И это платье… чёртово платье цвета вина, облегающее каждый изгиб, которое она надела, чтобы прийти в его дом и похвастаться своей новой, блестящей жизнью. Ярость нахлынула с новой силой, горькая и беспощадная. Его движения стали резче, грубее. Девушка что-то протестующе пробормотала, но он уже не слышал. В его голове крутилась одна мысль, навязчивая и порочная: Это она. Это её тело, которое должно было принадлежать ему. Её смех, который должен был звучать для него. Её будущее, которое он украл. Он трахал не эту рыжую девушку. Он трахал призрак. Призрак той жизни, что у него отняли. Призрак Гермионы, которая выбрала не его. И с каждым движением ненависть росла, становясь единственным, что он ещё мог чувствовать. Потом он лежал на спине, глядя в потрескавшийся потолок, в то время как девушка торопливо одевалась, бросая на него испуганные, осуждающие взгляды. Ему было всё равно. Пустота внутри была теперь абсолютной. Её заполняло только одно — леденящее, кристально ясное осознание. Они уезжают. В Париж. Он прячет её. Увозит подальше, в свой идеальный, купленный за грязные деньги мир. И скоро у них появятся эти… эти белокурые наследники. Всё окончательно закроется. Его шанс, его мечта, его жизнь — всё будет похоронено под слоем французского шика и благополучия Малфоев. Он не мог этого допустить. Не мог просто так смириться. Если он не может иметь этого счастья, то… то и Малфой не должен наслаждаться им сполна. Не должен чувствовать себя победителем. Рон поднялся с кровати, его движения были медленными, как у человека, принявшего страшное, но неизбежное решение. Он посмотрел в грязное оконное стекло, в котором смутно отражалось его собственное искажённое лицо — лицо человека, у которого больше нечего терять. Где-то вдали, за окном, лежал Лондон. А в Лондоне были их апартаменты. И где-то там была она — сияющая, счастливая, наивно верящая в свою сказку. И он, Рон Уизли, был той трещиной в фундаменте этой сказки. Той тенью, которая не исчезнет. Он достал из кармана скомканную пачку сигарет, магловских, он начал курить недавно, закурил. Дым заклубился в холодном воздухе комнаты. Мысль, от которой он раньше отмахивался, теперь оформилась в чёткий, ужасающий план. Не сегодня. Не завтра. Но он что-то придумает. Он найдёт способ. Мир вращался в правильном направлении для всех, кроме него. Что ж. Значит, он заставит этот мир споткнуться.