Орегон

Он наигрывал какой-то мотив в духе Дэвида Грея и думал о том, как он оказался здесь из всех мест на земле, где мог быть. Если бы его жизнь сложилась хоть капельку иначе, он мог быть в тюрьме или в психиатрической лечебнице, а может давно бы уже сгнил в земле, если бы в одной из командировок отца всё пошло не так. Может, так было бы лучше. И менее больно, чем сейчас. Может, если физическая боль довела бы его до критической точки на грани жизни и смерти, он бы не думал о чувствах. И людях, которые их вызывают. В любом случае, он уже никогда об этом не узнает.

***

В ту ночь душа Уилсона покинула этот мир, направляясь к чему-то другому, более светлому. Он заслуживал этого. Он больше всех людей во всём мире заслужил спокойствия после своей сложной жизни. Хаус чувствовал, как на душе становится легче, но на неё ложится огромный груз, который уже никогда не получится снять. Уилсон ушёл в свой последний, самый длинный путь без боли. И даже боль, сопровождавшая его все последние месяцы, не смогла достать до него до самого конца. Будто он сам решил, что в этот момент он был достаточно счастлив, чтобы окончательно отпустить. Оставить Грега, море и свою болезнь, чтобы переродиться где-нибудь на другом конце света вроде Австралии. Но Хаус об этом, скорее всего, никогда не узнает. Он лишь надеялся, что там, в той далёкой жизни, которая обязательно будет у Уилсона, тот будет счастлив. Не как в этой, которая была полна больничных ужасов и его поганых поступков, а что-то более чистое и светлое, каким был и он сам. Там ему будет лучше. Хаус знал это. Но почему-то от этой мысли не становилось легче, и камень на сердце всё продолжал давить, перекрывая вены и артерии. Он будто пытался доказать, что Хаусу не всё равно, что он ещё на что-то годен, что он всё ещё может чувствовать. Но как бы глыба не старалась, в голове было пусто и глухо. И всё, на что у него хватило сил, это подобрать мобильник, свитер Уилсона, конверт и выйти на улицу, направляясь к пляжу. На берегу было ветренно и пусто. Они приехали уже не в сезон — в ноябре в Орегоне уже слишком холодно для пляжного отдыха. Песок уже давно остыл, и даже сам океан не желал гостей, но Хаус всё равно подошёл ближе, к самой кромке, и смотрел вдаль, не в силах отвести взгляд. Где-то там, быть может, уже появился новый Уилсон. Глаза защипало, но Хаус упорно делал вид, что это из-за соленого воздуха вокруг него. Он мягко взял конверт, будто боялся повредить, и вытащил из него пару листов бумаги, полностью исписанных мелким, размашистым почерком, который был присущ только одному человеку. Грегори быстро сморгнул накатившие слезы и начал читать. «Дорогой Грег, Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых, и рак победил меня. Сейчас, когда ты наконец рядом, это кажется уже не таким страшным. По крайней мере, я тешу себя надеждой, что ты это всё-таки возьмёшь эти нескладные бумажки в руки. Это всё, чего бы я хотел. Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, мол «Надеюсь ему там лучше без меня, и он будет счастливее, чем при жизни.» Но правда в том, что именно рядом с тобой, как бы иррационально это не звучало, я всегда чувствовал себя счастливее, чем где бы то ни было. Ты — мой дом, Хаус, как бы это смешно не звучало. Ты самый важный человек в моей жизни. Ты — моё всё. Я не буду лгать о том, что ты всегда был порядочным, честным и никогда не творил всякого, за что я тебя порой, казалось, ненавидел. Но все чувства, которые я к тебе испытывал, будь то позитивные или негативные, всегда сопровождались одним — я всегда чувствовал, что люблю тебя. И именно это, скорее всего, держало меня на плаву все эти годы. То, что ты был рядом, было для меня якорем сквозь бури и грозы, происходящие вокруг меня. Ты занозчивый, эксцентричный придурок, но главное, что я заметил за все эти годы — тебе никогда не было плевать. Сколько бы ты не прятался за маской равнодушия и нарциссизма, ты часто принимал какие-то вещи близко к своему мягкому сердцу, скрытому за семью печатями. Я до сих пор вспоминаю ту пациентку из две тысячи четвертого, которая забеременела после изнасилования. Все тогда удивлялись: Как эта с виду невзрачная девушка смогла пробить доктора Хауса на разговор, да ещё и на несколько? И лишь я и, может быть, Кадди этому не так уж сильно этим и поразились. Я понимал, что уже тогда, в тесном кабинете клиники, ты что-то разглядел в ней. За восемь лет ты так мне не поведал эту тайну, наверное, единственную, что осталась у тебя к концу нашего времени. Но у меня есть теория — ты разглядел в ней себя. Ты увидел в ней такую же сломленную жизненными обстоятельствами, но всё ещё чувствительную душу, которую всё время пытался скрыть у себя внутри. Именно это привлекло тебя, и, возможно, именно поэтому она открылась только тебе. Я до безумия горжусь тобой. За это в частности, но и просто за то, что ты выжил. Что ты, много раз скатываясь в пучину своих саморазрушительных наклонностей, всё равно выбирал жить. Выбирал себя. Выбирал нас. И я тоже выбираю нас. Каждый день, до конца моих дней, и после них тоже. Я люблю тебя, Грегори Хаус. Сегодня, завтра, и на веки вечные. P.S., можешь считать это клятвой у алтаря, даже если мы никогда не собирались связать себя узами брака. Хотя, может быть, мы сделаем это в следующей жизни, как думаешь? ;) ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀С любовью, твой Уилсон» Улыбка на секунду тронула губы Хауса, и слезы снова потекли по его щекам. Он резко стер их рукавом своего пальто, и его взгляд снова упал на горизонт. — В следующей жизни, Уилсон. Обещаю. Он прижал свитер к своему лицу, пытаясь зарыться в него полностью и почувствовать родной запах снова, уже в последний раз. Он всё ещё отдавал кофеином, мятной жвачкой и дымом мотоциклов, на которых они приехали сюда. И он всё ещё пах им. Хаус стащил с себя пальто, бросив куда-то за спину, и натянул на себя одно из последних физических знаков того, что Джеймс когда-то существовал. Предплечья неприятно покалывало, и он в очередной раз задавался вопросом, почему Уилсон его носил так долго, но понял, что теперь это его больше не волновало. Это был свитер любви всей его жизни, и этого было достаточно. Он достал телефон из кармана джинсов и написал Кемерон короткое сообщение. «Уилсон сейчас, наверное, где-то в Австралии». Буквально через минуту она позвонила ему, даже несмотря на то, что она была в отпуске и в Банкоке была уже ночь. — Хаус? Как ты? — А каким ещё я могу быть? Всё нормально. Его тело уже забрали. — Ох, Хаус… Мне жаль. Он был… он был близким человеком для нас всех. Он услышал в её голосе комок, застрявший в горле, но не стал ничего говорить. У него не было сил язвить, особенно сейчас. — Да, возможно. — Он любил тебя. Он любил меня. —… — Да, я знаю. — Если ты вдруг захочешь вернуться… Думаю, Кадди не будет против принять ещё одного сотрудника в свою больницу. Вернуться? Но ведь там не будет его. — Я подумаю над этим. — Буду ждать. И я бы хотела, чтобы ты пришёл в нашу квартиру. — Нашу? — Мы с Реми съехались пару месяцев назад. О. — О. — Да, и я бы очень хотела… Очень хотела, чтобы ты снова стал частью моей жизни. И другие, уверена, тоже. Даже несмотря на твой несносный характер. — Поверю на слово, — Он услышал тихий смех в трубке, и на душе стало легче. — Тебе пора спать. — Да, папа, — ответила она поддразнивающим тоном и отключилась. Он улыбнулся, положил телефон в карман и присел на песок. Ветер колыхал края пальто под ним, и на горизонте по чу-чуть расходились облака. — Я скучаю по тебе, Джим. В то утро на океан опустился туман.