Жизнь после

Макс проснулся первым. Он всегда просыпается первым. Еще до всего этого, в их уютной квартире в мире, который теперь казался сном, Шарль мог проспать до обеда. Максу приходилось будить его двумя будильниками, пинками и угрозами. Тело Шарля, казалось, сопротивлялось самой идее раннего подъема — оно тяжелело, становилось непослушным, когда Макс пытался вытащить его из-под одеяла. Шарль просыпал все: экзамен в университете, первую практику, сдачу диплома, собеседование, назначение на новую должность. А потом всегда винил Макса в том, что тот его не разбудил. Макс тогда возмущался, что Шарль растяпа, хотя будущий врач, и вообще он перекладывает ответственность на него. "Ты мой будильник," — говорил Шарль, зарываясь лицом в подушку. — "Человеческий, с функцией обнимать." Сейчас, в тишине их комнаты, в этой металлической коробке, на этой кровати, в этом хрупком мире, он бы отдал все, чтобы вернуться в то время. Чтобы Шарль ставил сотню будильников, просыпал все, что можно и что нельзя. Чтобы он мог насладиться этим сном и минутами покоя. Через маленькое окно под потолком пробивался серый свет — не совсем рассвет, еще не солнце, просто обещание нового дня. В этом тусклом освещении Макс видел контуры их комнаты — стол, заваленный книгами, стул с висящей на нем футболкой, пистолет на тумбочке. Всегда в пределах досягаемости. Макс разворачивается в коконе рук Шарля, которые плотно обнимают его. Разворачивается осторожно, стараясь не потревожить его сон. Каждая минута отдыха в их мире на вес золота, особенно для Шарля, чьи руки спасали жизни, когда не были заняты тем, чтобы обнимать Макса. Он просто смотрит. Шарль чуть сопит, почти неслышно. Его губы слегка приоткрыты, на подбородке — легкая щетина, которую он обычно сбривает при первой возможности. "Негигиенично," — всегда говорит он, проводя пальцами по подбородку Макса. — "Бактерии любят волосы." Глаза Шарля под закрытыми веками двигаются. Он видит сон. Макс надеется, что счастливый, не какой-то очередной кровавый кошмар с кишками и оторванными конечностями, а что-то доброе. Может быть, о той самой квартире, о том мире до. О том времени, когда их тревоги ограничивались экзаменами и опозданиями, а не выживанием. Он бы хотел вернуться назад, он бы хотел не быть тут. Не видеть такого измученного Шарля, не видеть всей этой крови и жестокости, и не позволять видеть все это Шарлю. Не видеть, как каждый день в его глазах становится меньше той легкости, того оптимизма, того света, который привлек Макса с самого начала. Макс моргает и понимает, что по его лицу стекает одинокая слеза. Влага скатывается по щеке, оставляя соленый след, задерживаясь в щетине. "Я слишком устал," — думает он. — "Расчувствовался." В старом мире он бы смутился таких эмоций. В новом — они были роскошью, которую он мог позволить себе только в этих редких моментах наедине. Макс пододвигается ближе, просовывая лицо к шее Шарля, между кроватью и им, вдыхая знакомый аромат, родной. Аромат дома. Не антисептика, не хлорки — просто Шарля. Теплого, живого, настоящего. Он проводит языком по шее, чувствуя соль, вкус кожи. Она под языком теплая, чуть шершавая, пульс бьется ровно. Будь его воля, он бы укусил, оставил метку, как животное метит территорию, а потом зализывал раны, стирая боль, но оставляя память. Шарль ерзает и протяжно стонет: — М... Макс... Голос хриплый от сна, но в нем уже проскальзывает желание. Тело просыпается раньше разума, реагируя на прикосновения. Руки Макса уже исследуют талию, прижимая к себе, чтобы не оставить ни миллиметра свободы, только тело в тело. Кожа к коже, дыхание в дыхание. Он чувствует каждую косточку, каждую мышцу под ладонями. Шарль всегда был худощавым, но сейчас Макс ощущает его ребра слишком отчетливо. Недоедание, постоянный стресс, бесконечные смены — Шарль забывает о себе, когда заботится о других. Шарль выгибается, подставляя шею под поцелуи: — Нам нужно в душ... Это слабая попытка сопротивления, формальность. Они оба знают, что никуда не пойдут, пока не удовлетворят жажду, которая сейчас сильнее, чем потребность в чистоте. Макс даже не пытается отвечать, просто целует, лижет и снова целует. Его язык оставляет влажную дорожку от уха до ключицы, задерживаясь в ямочке, где бьется пульс. Он чувствует, как сердце Шарля ускоряется, как кровь бежит быстрее под его губами. Шарль не пытается открыть глаза, только обнимает Макса за бедро, закидывая ногу, желая большего контакта. Его тело двигается инстинктивно, подстраиваясь под Макса, как всегда, как будто они созданы друг для друга. А потом Макс поворачивает Шарля, нависая сверху, теперь ловя бедро Шарля своей рукой и закидывая на талию. Кровать скрипит под их весом, матрас прогибается, создавая углубление, в котором их тела еще ближе друг к другу. Макс наклоняется и снова целует шею, ключицу, грудь. Он ведет одной рукой вниз, очерчивая каждое ребро, каждую мышцу, ощущая напряжение всего тела под ладонью. Кожа Шарля горячая, покрывается мурашками от прикосновений. Шарль подается навстречу и одновременно пытается отодвинуться. Ему жарко, много, много ощущений, но одновременно с этим слишком мало. Его тело не может решить, чего хочет больше — усилить контакт или отстраниться, чтобы перевести дыхание. Макс опускает руку на возбужденный член, сразу сжимая сильно, не давая отстраниться, и Шарль издает стон, который разбивается о стену. Звук, который мог бы быть слишком громким, если бы не постоянный фоновый шум лагеря — гул генераторов, отдаленные голоса, звяканье металла. Этой рукой Макс нажимает на курок. Убивает зомби, людей. Виновных и невинных. Рука, привыкшая к весу оружия, к отдаче, к смерти. Пальцы, которые еще вчера сжимали автомат, сегодня обхватывают самое уязвимое, самое интимное место Шарля, и в этом контрасте есть что-то почти кощунственное. Этой рукой Макс отнимает жизни, и этой же рукой Макс доставляет наслаждение единственному по-настоящему важному человеку в его жизни. Шарль наконец открывает глаза — они затуманены сном и желанием, зрачки расширены так, что почти не видно радужки. Его взгляд фокусируется на лице Макса, и на мгновение они просто смотрят друг на друга, соединенные не только телами, но и этим взглядом. — Я люблю тебя, — шепчет Шарль. — И я люблю тебя, — отвечает Макс, и его рука, та самая рука, которая убивает и спасает, начинает двигаться, создавая ритм. Он знает этого человека лучше, чем себя самого. Знает, как прикоснуться, чтобы вызвать дрожь. Знает, как надавить, чтобы услышать стон. Знает, как двигаться, чтобы довести до края. И когда Шарль наконец выгибается, Макс чувствует странную гордость. Гордость за то, что среди всего этого ужаса, среди всей этой крови и смерти, он все еще может дать Шарлю момент чистого, незамутненного удовольствия. Момент, когда не существует ничего, кроме них двоих. Шарль дрожит в его руках, его лицо искажается в экстазе, и Макс впитывает это зрелище, сохраняет его в памяти, как сохраняют драгоценности. Его собственное удовольствие вторично, почти неважно — важно видеть Шарля таким, открытым, уязвимым, живым. — Доброе утро, — наконец говорит Шарль, его голос все еще хриплый, но теперь от удовольствия, а не от сна. — Доброе, — отвечает Макс, и впервые за долгое время это правда. Это утро действительно доброе. Не потому, что мир стал лучше, а потому что они все еще в нем, все еще вместе. — Пойдем, нам нужно в душ, и там сможем продолжить, — произносит Шарль, улыбаясь. Макс протяжно стонет, желание продолжения разбивается о нежелание вставать с кровати. Он зарывается лицом в подушку, вдыхая запах их тел, смешанный с запахом стирального порошка. Это не тот мягкий аромат лаванды, который был в их простынях до всего этого. Но сейчас даже такие простыни – роскошь. Шарль хлопает его по плечу и смеется, потому что Макс начинает его щекотать, сгребая в охапку, и пробегаясь пальцами по ребрам, находя те самые чувствительные места, которые знает наизусть. — Все, вставай, Макс, — говорит Шарль, извиваясь и пытаясь избежать щекотки. Его смех – настоящее сокровище в этом мире. Чистый, искренний, редкий. Макс ловит этот момент, сохраняя его в памяти, как фотографию. Он вспомнит о нем позже, когда снова будет за стенами лагеря, среди крови и гнили. — Ладно, вредина, — сдается Макс, оставляя последний поцелуй на плече Шарля. — Иди, я приду, мне надо зайти к Кетти. Он наконец отпускает Шарля и садится на кровати. Мышцы приятно ноют после сна, а тело ощущается обновленным, отдохнувшим. Простынь липнет к коже. В ином мире это могло бы показаться неприятным. Сейчас – нормальность. — Кетти? — Шарль приподнимается и с любопытством рассматривает Макса. Его волосы растрепаны, на щеке – след от подушки, глаза все еще полусонные. Такой домашний, такой уязвимый. Макс хмыкает и приближается к Шарлю, аккуратно целуя того в губы: — Та девочка, что ты вчера спас. И она называет тебя Чарли. Шарль смеется и откидывается на подушку: — Чарли? Что же, ладно. Макс думает, что это нечестно. Шарль слишком быстро смирился с этим "Чарли". Каждый раз, когда Макс пытался сократить его имя, Шарль морщился. "Наверное, дети имеют особые привилегии," — думает Макс с легкой завистью. Шарль пихает ногой Макса, чтобы тот вставал и начинал собираться. Макс перехватывает ногу, мягко поглаживая за щиколотку. А потом все же встает, чтобы одеться. Хотя форму явно надо бы постирать. Интересно, у них на складе вообще осталось что-то чистое. Надо при следующей вылазке найти одежду. "Добавить в список, — мысленно отмечает он. — Одежда, желательно нижнее белье. И что-нибудь теплое для Шарля – он всегда мерзнет." Макс натягивает форму, морщась от ощущения несвежей ткани на чистой коже. Запах – смесь пота, земли и чего-то металлического. Запах человека, который много времени проводит среди мертвых.

***

Комната Кими сейчас напоминает детский лагерь. Тот самый, в который родители Макса отправляли его каждое лето, и который он ненавидел всей душой. Общие спальни, общие ванные, никакой приватности. Сейчас такой лагерь кажется почти райским воспоминанием. Здесь собраны дети всех возрастов, мальчики, девочки. Днем они проводят время вместе. Кто-то читает, сидя на полу, обложившись книгами – в основном старые учебники, справочники, романы. Кто-то учится шить, пальцы неуклюже управляются с иголкой. Кетти под присмотром какой-то взрослой девочки учится собирать и разбирать пистолет. Ее маленькие пальцы двигаются с удивительной точностью для ребенка ее возраста. Металл щелкает о металл, части оружия ложатся на стол в определенном порядке. Она явно делала это раньше – может быть, ее родители научили, может быть, она научилась самостоятельно. Выживание не знает возраста. Макс наблюдает за всем этим, прислонившись к косяку двери. Его фигура – темный силуэт в проеме, как напоминание о взрослом мире, который ждет этих детей за пределами этой комнаты. Они могли бы с Шарлем усыновить ребенка. В той другой жизни, которая у них была раньше. Возиться с подгузниками, и эту заботу Макс бы скинул на Шарля, притворившись, что не умеет менять памперсы. Макс бы учил его или ее футболу – он всегда представлял, как бегает с маленьким человечком по парку, учит правильно бить по мячу. Шарль бы выбирал лучший детский сад, потом школу, институт – он всегда был помешан на образовании. Они бы вместе переживали первую влюбленность ребенка, первые разочарования, первые победы. Они были бы хорошими родителями, где-то там, в другой жизни, которой уже не будет. Будет только эта, где маленькая девочка учится разбирать пистолет, чтобы однажды убить человека, а потом еще одного, и еще. Где вместо колыбельных дети засыпают под звуки выстрелов и тревожных сирен. Где взросление измеряется не годами, а количеством выживших дней. — Я подстригся, — говорит Антонелли, выводя Макса из раздумий. Макс оборачивается и улыбается, оценивая новую стрижку Кими – короткую, почти под машинку. Практичную. — Неплохо. Теперь хотя бы безопасно, — отвечает он. Кими встает рядом с Максом, осматривая комнату. Его взгляд – внимательный, цепкий, постоянно в движении. Так смотрят люди, привыкшие к опасности, готовые реагировать в любой момент. Странно видеть такой взгляд у девятнадцатилетнего парня. Кими молодец, он сам оказался в этом мире, когда ему было всего лишь 14, и вот через пять лет он уже сам воспитывает таких же потерянных детей. Он хороший парень. Слишком хороший для этого жестокого мира. Макс иногда задумывается, не сломает ли его этот мир, не превратит ли в такого же циничного, ожесточенного, как большинство из них. Надеется, что нет. — Ты молодец, — говорит Макс и треплет того по макушке, как делал бы со своим младшим братом, если бы он у него был. Кими закатывает глаза: — Само собой, — но все же улыбается, принимая комплимент. Его улыбка – редкость, как и у всех в этом мире. Тем ценнее. — Макс! — слышится детский возглас, и он поворачивает голову на крик. К ним уже бежит Кетти, которая неожиданно обнимает Макса за ногу. Это странно, непривычно – детские руки, обхватывающие его колено. Он не помнит, когда в последний раз дети так к нему прикасались. Кажется, в другой жизни. Но ладно, в этом есть что-то... правильное. — Ты хорошо себя вела? — спрашивает он, неловко опуская руку на ее голову. Волосы спутаны, но чистые – видимо, Кими следит, чтобы дети соблюдали гигиену, насколько это возможно. Кетти слишком активно кивает. Макс ухмыляется, ему все понятно – наверняка что-то натворила, но раз Кими не жаловался, значит ничего серьезного. Она резко убегает, на ходу говоря, что у нее есть подарок. Макс непонимающе смотрит на Кими, а тот лишь пожимает плечами – видимо, тоже не в курсе. А потом Кетти прибегает и тянет что-то в руке. Макс наклоняется, чтобы лучше видеть. Это кольцо из проволоки, ниток. Самодельное, но красивое, по-своему. Проволока скручена в спираль, а нитки – разноцветные, яркие – вплетены между витками, создавая радужный узор. Кто-то научил ее этому? Или она сама догадалась? — Это для Чарли, — говорит она с серьезностью, которая кажется почти комичной на ее детском лице. — Подари ему. Макс улыбается такой широкой и искренней улыбкой, что кажется, его лицо отвыкло от такого напряжения мышц. Щеки почти болят, а в груди разливается что-то теплое, почти забытое. Что-то похожее на надежду. Макс принимает кольцо и благодарит Кетти, осторожно сжимая хрупкое изделие в ладони. Оно легкое, почти невесомое, но ощущается как что-то значимое, важное. Символ чего-то, что до сих пор существует даже в этом сломанном мире – любви, преданности, будущего. — Если тебе нужен тот, кто вас поженит, то я свободна. — Ее голос – серьезный, деловой, совсем как у взрослой. Макс смеется и протягивает Кетти руку. Она пожимает ее с серьезным видом, как будто они заключают важную сделку, а потом возвращается к своим делам. К разбору пистолета. Круг замыкается – момент детской наивности сменяется жестокой реальностью их мира. Кими рядом ухмыляется, видя замешательство на лице Макса: — Она целое утро над этим работала, — комментирует он, кивая на кольцо. — Почти весь запас цветных ниток извела. — Заткнись, — отвечает Макс, закатывая глаза, но все еще улыбаясь. Он прячет кольцо в карман, чувствуя, как металлическая проволока впивается в кожу даже через ткань. Он представляет, как отдаст его Шарлю, как тот улыбнется, как, может быть, они разыграют маленькую церемонию, только для них двоих. Это глупо, наивно, но иногда даже в их мире нужны такие моменты. — Так ты расскажешь, что вчера произошло? — спрашивает Кими, и его голос мгновенно становится серьезным, деловым. Макс хмурится, и вот снова они в мире, в их реальном мире. Мире, где за каждым углом может поджидать смерть, где каждая улыбка — лишь короткая передышка перед новым испытанием. Улыбка исчезает с его лица, как тень, накрытая облаком. Пальцы Макса бессознательно сжимаются в кулак, пока он собирается с мыслями. — Лиам, — начинает Макс, и имя застревает в горле, как плохо прожеванный кусок. — Лиам из моего отряда как-то заразился. Он не говорит о том, что видел в разведке. О мародерах, о разделанном теле, о том, сколько крови может содержать человеческое тело. О том, как долго человек может кричать, когда с него срезают кожу. Эти образы — только его, их не нужно разделять. — Мы вчера нашли его на территории во время тревоги. Он мертв, — заканчивает Макс, и эти слова звучат слишком просто для всей той сложности, которую они несут. Мертв. Одно слово, а за ним — оборванная жизнь, потерянные возможности, отсутствие будущего. Лиам больше никогда не расскажет свои дурацкие анекдоты, не будет жаловаться на пайки, не будет мечтать о том, что сделает, "когда все это кончится". Кими кивает, его лицо серьезное, но не удивленное. Смерть — обычное дело в их мире. — Соболезную, — говорит он, и в этом простом слове больше искренности, чем в долгих речах. Макс улыбается уголком рта: — Да, спасибо... — его рука автоматически тянется к волосам, чтобы заправить пряд, которая точно не выбилась. — Ладно, я пойду, а то Шарль будет бубнить. Это правда — Шарль всегда ворчит, когда Макс опаздывает, даже если это всего лишь душ. "Пунктуальность может спасти жизнь," — всегда говорит он, будто они все еще живут в мире, где опоздание на прием к врачу — самая большая проблема. — Приходи вечером, — предлагает Макс, хотя знает, что вряд-ли у него будет время. Но предложение кажется правильным — что-то нормальное, обычное. Как будто они просто друзья, зовущие друг друга на пиво после работы. — Не-не, Макс, — смеется Кими, качая головой. — Я знаю, что у тебя дежурство, так что ты будешь страдать один. — Удачи тебе тогда, — говорит Макс, отлепляясь от дверного косяка. — И спасибо за... — он кивает в сторону Кетти, которая сейчас с серьезным видом целится из незаряженного пистолета в мишень на стене. — Не за что, — отвечает Кими. — Она хорошая девчонка. Смышленая. "Выживет," — вот что он не договаривает, но Макс слышит это в его голосе. Высшая похвала в их мире — "выживет". Не "будет счастлива", не "добьется успеха", а просто "выживет". Макс кивает и выходит, ощущая странную тяжесть в груди. Не от горя, не от страха — от чего-то, что не имеет названия. От осознания того, как изменился мир, как изменились они все. От понимания, что в комнате, полной детей, ни один не играет в игрушки — они учатся выживать.