Жизнь после

Столовая была заполнена людьми. Не просто заполнена — битком набита, воздух тяжелый от дыхания десятков тел, от запаха пота, старой одежды и страха. Тут были все, кроме части охраны, которая все еще находилась на своих постах, продолжая защищать периметр даже во время общего собрания. В тишине шумел кондиционер, который предназначен для очистки воздуха, но сейчас создавал только иллюзию обеспечения безопасности. Металлический скрежет, который когда-то раздражал, теперь был почти успокаивающим — напоминанием о технике, которая все еще работает, о мире, который не полностью разрушен. Слева от Макса сидел Шарль в почти белом халате. Макс часто задавался вопросом — как, черт возьми, Шарль умудряется сохранять их такими? Он наверное стирает их хлоркой и белизной, которую фиг знает где добывает, или же у него бездонная яма с этими халатами. Макс никогда не понимал, как снова и снова они оказываются белыми, особенно в мире, где все постепенно становится серым, коричневым, цвета грязи и крови. Шарль склонил голову, осматривая свои пальцы. Сейчас от него хотя бы не пахнет антисептиком, только хозяйственным мылом. Справа сидел Ландо, положив голову Максу на плечо. Это был немного некрасивый жест, учитывая ситуацию, но Макс его не дергает, позволяя отдохнуть. Ландо вернулся с ночного обхода, и парню нужно было поспать. Ночные дежурства выматывали больше всего — стоять, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к каждому шороху, каждому вздоху ветра, ожидая увидеть глаза зомби, светящиеся в темноте. От Ландо пахло спиртом — резким, обжигающим запахом, который неприятно щекотал ноздри. Видимо, он вчера все же смог умыкнуть колбу из медотсека. Среди прочих он замечает Льюиса и Нико у входа в столовую. Они стоят, прижавшись плечами — друзья, напарники, возможно, больше. Макс никогда не спрашивал, но видел, как они смотрят друг на друга, как их руки иногда соприкасаются дольше необходимого. Сейчас они смотрят в стену и почти не моргают, сложив руки перед собой — идеальные солдаты, собранные, дисциплинированные. А впереди через пару столов, заполненных людьми, стоят Тото и Кристиан, они уже закончили свою речь, именно поэтому столовая погрузилась в тишину. Минута молчания в знак уважения к погибшим вчера. К Лиаму, который оказался зомби, и женщине, которую затоптали в панике. Макс не помнил ее имени — возможно, никогда его не знал. Еще одна безымянная жертва в море трагедий. Очередная человеческая глупость. Люди готовы убить других ради спасения собственной жизни. Макс не осуждает, он бы сам убил любого, лишь бы спасти себя и Шарля. Мораль стала роскошью в их мире — как чистые простыни и горячий душ. Что-то, о чем можно мечтать, но что редко доступно. — Спасибо, — произносит Тото, его голос звучит глухо в тишине столовой. Они с Кристианом садятся за ближайший столик, их плечи опущены от усталости. Руководить в этом новом мире — неблагодарная задача. Всегда есть недовольные, всегда есть умирающие. Джордж выходит вперед, его фигура кажется особенно прямой на фоне сутулых спин окружающих. Военная выправка, годы дисциплины видны в каждом его движении. Сейчас будет монотонная лекция по правилам безопасности. Как вести себя при желтом уровне опасности и красном. Что делать, если столкнулись с зомби, и что делать, если сами стали зомби (ответ прост — пустить пулю в лоб до того, как потеряете контроль). Стандартная лекция после каждого происшествия. Абсолютно бессмысленная, если учесть, что каждый раз все равно умирают люди. Макс даже не вслушивается в твёрдый голос Джорджа, который говорит о том, что все они знают наизусть. Вместо этого он осматривает столовую, видит Кими, который о чем-то тихо переговаривается с Олли. Они единственные из подростков, кто пришел сюда. Остальные слишком малы для того, чтобы слушать такие речи. Или, возможно, Кими решил избавить их от еще одного напоминания о том, что мир, в котором они живут — кошмар. Ландо наконец-то поднимает голову и смотрит заспанным взглядом на Джорджа, а потом хмыкает и кладет голову на плечо Оскара, который сидит рядом. Оскар не возражает, только слегка наклоняется, принимая вес. В этом жесте есть что-то правильное, что-то, напоминающее о временах до всего этого. О дружбе, о поддержке, о человечности. Рука Шарля оказывается на бедре Макса, и тот крепко его сжимает. Пальцы впиваются в ткань штанов, сжимают мышцу под ней почти до боли. Что-то не так. Шарль никогда не отвлекается во время таких собраний, слишком серьезно относится ко всем правилам, всем процедурам. Макс непонимающе смотрит на Шарля, а тот не смотрит в ответ, его взгляд направлен куда-то вдаль. Макс пытается понять, куда смотрит Шарль, и осознает, что он смотрит на одного из охранников в дальнем углу. Что-то в его позе кажется странным. Он нервно осматривается, дергает автомат, его движения неровные, судорожные. Пот струится по его лицу, несмотря на прохладу столовой. Глаза слишком яркие, почти лихорадочные. Шарль наклоняется к уху Макса и шепчет: — У него красные пятна на шее. Его голос тихий, но напряженный, каждое слово четкое, будто вырезанное. Макс чувствует, как внутри все холодеет. Красные пятна — первый признак заражения, когда вирус начинает распространяться по телу, когда кровеносные сосуды лопаются под кожей. Макс пытается всмотреться. Да... Красные пятна, он заражен... И не просто заражен, он на грани превращения. Его кожа почти серая, глаза — воспаленные, налитые кровью. Он держится за автомат, как утопающий за спасательный круг, но его пальцы слишком близко к курку. Опасно. Макс уверен, что это один из тех охранников, что досматривали их вчера после вылазки, и возможно Лиам заразил этого охранника, или наоборот, именно он заразил Лиама. Теперь это уже не имеет значения. Важно только то, что в комнате, полной людей, находится человек, который вот-вот превратится в зомби. Макс аккуратно встает, чувствуя, как каждая мышца в его теле напрягается, готовясь к действию. Он проверяет пистолет за поясом — прохладный металл успокаивает, дает уверенность. Этого парня надо убрать отсюда, пока он не превратился, но не вызывая панику. Паника убивает быстрее, чем зомби. — Оставайся тут, — шепчет Макс Шарлю, хотя знает, что тот не послушается. Макс аккуратно обходит столы, стараясь двигаться бесшумно между людьми, которые все еще слушают Джорджа. Он кивает Льюису, указывая на того парня, к которому идет. Льюис замечает сигнал, его глаза сужаются в понимании. Он слегка наклоняет голову, показывая, что готов поддержать. Макс старается двигаться медленно, незаметно, будто он просто осматривает столовую, проверяет безопасность. Но его сердце колотится в груди, адреналин уже начинает разливаться по венам, подготавливая тело к борьбе. Заражённый охранник вдруг поворачивает голову, будто почувствовал опасность. Он смотрит прямо Максу в глаза, и в этом взгляде — ничего человеческого. Только голод, только ярость, только смерть. А потом все происходит слишком быстро. Охранник дергается, его движения становятся резкими, нечеловеческими. Он поднимает автомат, направляя его на ближайших людей. Его рот открывается, и оттуда вырывается не крик, а рычание — глубокое, гортанное, животное. Начинается паника. Люди вскакивают со своих мест, опрокидывая стулья и столы. Кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то пытается пробиться к выходу, толкая других. Столовая превращается в хаос движущихся тел, крика и страха. Раздаются выстрелы — Льюис и Нико уже среагировали, их оружие направлено на зараженного. Но уже слишком поздно. Они стреляют, и кровь разлетается во все стороны, забрызгивая белые стены столовой, столы, людей. Ярко-алая, почти неестественно яркая на фоне серого интерьера. Но самое страшное только начинается. Его тело дергается, когда пули входят в плоть, но он остается на ногах. Зараженный уже слишком далеко зашел в своем превращении — обычные раны его не останавливают. Он бросает автомат и прыгает на ближайшего человека. Его зубы впиваются в шею жертвы, разрывая артерию. Кровь фонтаном брызжет вверх, окрашивая потолок, стены, лица окружающих. Макс не думает — действует. Он выхватывает пистолет и стреляет. Целится в голову — единственное место, которое гарантированно останавливает зараженных. Но в хаосе, в движении толпы попасть сложно. Пуля лишь задевает голову зараженного, отрывая кусок уха, но не останавливая его. А теперь охранник уже полностью превратился, и начинает вгрызаться в глотки первых попавшихся людей. Его движения быстры, нечеловечески быстры. Он прыгает от одной жертвы к другой, разрывая плоть, разбрызгивая кровь. Крики становятся громче, паника — сильнее. Зараженные начинают превращаться. Слишком быстро. Неправильно. Вирус эволюционировал — эта мысль мелькает в голове Макса, пока он стреляет в бывших людей, которые теперь двигаются резкими, дергаными движениями, как сломанные марионетки. Раньше процесс занимал часы, иногда дни. Теперь — минуты, секунды. Кровь разбрызгивается по столовой, окрашивая стены, пол, потолок. Металлический запах заполняет помещение, смешиваясь с вонью страха. Шарль пытается вывести людей из столовой. Его белый халат мелькает между телами, как маяк во тьме. Макс видит, как Шарль подхватывает под руки пожилую женщину, которая не может идти самостоятельно, как он кричит кому-то, указывая направление. Всегда организованный, всегда думающий о других. Макс пытается застрелить новых зараженных. Каждый раз, когда он нажимает на курок, чье-то лицо — когда-то человеческое — взрывается фонтаном крови, костей и мозгов. Он видит, как Джордж оттаскивает кого-то от тела, сражаясь почти голыми руками. Когда зараженный кидается на него, он без колебаний выхватывает нож и вонзает его в глаз монстра, проворачивая, пока тело не перестает дергаться. Патроны в пистолете заканчиваются — сухой щелчок вместо выстрела. Макс его выбрасывает, металл звякает о кафель пола, и поднимает автомат убитого охранника. Оружие теплое, влажное от крови — своей и чужой. Он передергивает затвор, и новая волна выстрелов разрывает тишину. Потихоньку нечеловеческие крики прекращаются. Гул утихает. Слышен только плач — тихий, прерывистый, как у ребенка, который устал рыдать, но не может остановиться. Кто-то стонет в углу, кто-то шепчет молитвы на языке, который Макс не понимает. Кристиан командует, его голос режет воздух, как нож: — Всех вывести на улицу. Быстро. Провести медосмотр каждого. Его глаза холодные, расчетливые. Он уже подсчитывает потери, уже думает о том, как не допустить повторения. Всегда лидер, всегда на шаг впереди. Макс оглядывается в поисках Шарля. Он видит белый халат, но это не Шарль, это Алекс. Он склонился над телом, пытаясь остановить кровотечение. Его руки по локоть в крови, его лицо — маска сосредоточенности и отчаяния. Сердце Макса начинает бешено стучать, как будто пытается проломить ребра изнутри. Шарль. Где Шарль? Мысль набатом бьется в голове, заглушая все остальное. Кто-то кладет ему руку на плечо, и Макс резко оборачивается, готовый ударить. Это всего лишь Ландо, его лицо бледное, но собранное: — Я видел, он увел людей в коридор. Должен быть там. Макс выдыхает и благодарно кивает. Надежда — хрупкая, как крылья бабочки — снова начинает биться в его груди. А потом Ландо дает ему свой пистолет, на всякий случай. Оружие — самый ценный подарок в их мире, знак наивысшего доверия. Макс его принимает и быстро идет к выходу, переступая через тела, раскиданные мозги и капли крови. Подошвы его ботинок прилипают к полу с каждым шагом, оставляя кровавые следы. Он старается не смотреть на лица мертвых — как будто это поможет не запомнить их, не унести с собой в кошмары. Коридор пуст, в дали слышны торопливые шаги. Металлические стены отражают звуки, создавая эхо, которое звучит как множество ног, бегущих в разных направлениях. "Шарль должен быть в медотсеке," — думает Макс. — "Может, он увел туда раненных." Мысли о Шарле придают сил. Макс срывается на бег и непозволительно быстро достигает медблока. Дверь приоткрыта — плохой знак. Шарль всегда закрывает двери, всегда следит за стерильностью, насколько это возможно. Шарль стоит там один, склонившись над столом. Его халат, который был белым пару минут назад, теперь полностью пропитан кровью. Она еще свежая — яркая, блестящая под флуоресцентными лампами. Как будто кто-то опрокинул на него ведро с красной краской. Макс выдыхает, и с его губ срывается ироничный смешок: — Боже, Шарль, этот халат только выбросить, — говорит Макс и убирает пистолет за пояс. Он делает шаг, а Шарль поворачивается и отходит. На его лице улыбка, она вымученная, грустная — улыбка человека, который знает что-то ужасное и не хочет, чтобы другие это узнали. — Шарль? — Макс спрашивает тихо, как будто не хочет знать ответ, но его мозг уже знает. Шарль делает еще один шаг назад, а Макса пробирает жар. Нет, нет, нет. Ему кажется, все не так. Должно быть другое объяснение. Должно быть. — Шарль? — спрашивает Макс еще тише, как будто, если он будет говорить достаточно тихо, реальность не сможет его услышать, не сможет ответить. Шарль опускает глаза, облизывает губы, и снова поднимает взгляд, снова улыбается, будто извиняясь. Будто это он во всем виноват. Как будто он мог контролировать это, как будто он мог выбирать. А потом он поднимает рукав халата и поворачивает руку. Укус. Глубокий, рваный. Кожа вокруг уже начала темнеть, приобретая тот характерный серо-фиолетовый оттенок, который Макс видел слишком много раз. По руке уже начинают разрастаться красные пятна. Нет. Нет. Нет. Этого не может быть. Руки Макса трясутся, сердце бешено бьется в груди, готовое разорвать грудную клетку. Это должен быть кошмар, это должен быть сон. Сейчас он проснется, и Шарль будет рядом, теплый и живой, и все будет хорошо. Макс делает несколько быстрых шагов вперед и обхватывает лицо Шарля ладонями: — Нет, нет, нет! По лицу Макса текут слезы, они тихие, без всхлипов. Они просто текут и текут рекой, не желая останавливаться. Как будто все жидкости его тела пытаются покинуть его, оставив пустую оболочку. — Нет, скажи, что это неправда, — просит Макс, зная, что просит о невозможном. Но Шарль молчит, обнимая ладони Макса, которые еще держат его щеки. Его руки теплые — пока еще теплые. Но Макс знает, что скоро они станут холодными, потом горячими от лихорадки, потом снова холодными. Он видел этот процесс слишком много раз. "Может отрубить руку," — судорожно думает Макс. — "Может, еще не поздно, может, зараза не успела распространиться." Но нет, это же кровь, заразная кровь, и она уже пропитала все тело. Кровосток не остановить, а значит, вирус уже в каждой клетке, в каждой артерии, в каждой вене. Шарль не плачет, он все еще грустно улыбается. У них есть всего пару минут. Хотя у того охранника было больше времени. Почему? А у тех зараженных в столовой были секунды? Почему? Вирус мутирует, или у кого-то иммунитет, он не знает, он не медик. Но он точно знает, что противоядия нет. Никогда не было и, вероятно, никогда не будет. Их мир закончится не с шумом, а с тихим стоном последнего человека, превратившегося в монстра. — Я люблю тебя, — говорит Шарль в губы, прижимаясь лбом ко лбу Макса. Его дыхание пока еще нормальное — теплое, влажное, человеческое. Но скоро оно станет зловонным, тяжелым, как у всех зараженных. А Макс стоит, не в силах пошевелиться, не зная, что сделать, как быть. Впервые в жизни его окутала такая паника, которой не было никогда в жизни. Даже в первые дни апокалипсиса, когда мир рушился вокруг них, он не чувствовал такого ужаса. Он отстраняется на секунду и просовывает руку в карман брюк, доставая кольцо, которое сделала Кетти. Проволока тускло блестит под светом ламп, нитки — яркие вкрапления цвета в мире, который стал монохромным. Макс берет руку Шарля в свою, надевая это кольцо. Оно садится идеально, как будто было создано специально для этого момента, для этого пальца. — Я тебя так люблю, — шепчет он, и эти слова кажутся такими незначительными, такими неадекватными для того, что он чувствует. Как можно вместить океан в каплю воды? Как можно описать всю вселенную одной фразой? Как можно выразить то, что он чувствует к Шарлю, простыми словами? Шарль кивает на незвученный вопрос. Голова начинает болеть от потока слез, и он видит, как у Шарля стекает единственная слеза. Она прокладывает путь по его щеке, оставляя чистую дорожку на коже, испачканной кровью. Они стоят так, прислонившись всем телом друг к другу, сплетая пальцы. Шарль весь в крови, а Макс — в слезах. Вокруг них отчаяние, боль, понимание неизбежности. Мольбы, которые не помогут. Но Макс бы отдал все за еще секунду, еще минуту. За еще одну жизнь. Но ее не будет, у них была одна жизнь. Одна на двоих, и они прожили ее хорошо, не идеально, но как могли счастливо. Вместе. Шарль вдруг вздрагивает, его тело напрягается, как от удара током. Начинается. Раздается выстрел в тишине медотсека. Помещении, где должны спасать людей. А потом еще один.

***

В комнате Кими Кетти раскладывает разобранный пистолет, ее маленькие пальцы уверенно собирают его обратно. Она не знает еще, что кольцо, которое она сделала, теперь на руке мертвого человека. Что те, кого она хотела "поженить", больше никогда не вернутся. Мир продолжается, даже когда кажется, что он должен остановиться. Солнце продолжает вставать, дети продолжают расти, люди продолжают бороться. И истории — истории тоже продолжаются, передаваясь из уст в уста, меняясь, искажаясь, но сохраняя свою суть. И через месяцы, через годы, когда лагерь будет давно оставлен, когда новые поселения возникнут и исчезнут, кто-то расскажет историю о докторе и солдате, которые любили друг друга так сильно, что предпочли умереть вместе, чем жить порознь. История будет жить, даже когда не останется никого, кто бы помнил их имена, их лица, их голоса. Она станет легендой, мифом, сказкой, которую рассказывают у костра в новом мире, который однажды возникнет из пепла старого. И где-то, за гранью понимания, за пределами жизни и смерти, две души продолжат свой путь, который начался задолго до конца света и не закончится никогда.

Клянусь любить тебя в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, в этой жизни и в следующей.