До встречи в плей-офф

      

интерлюдия

•🧊🥢 •

Марк и Элайджа

13 октября 520: у меня температура сорок прикинь

сообщение прочитано в 21:10

      В комнате пахнет чипсами с дурацким острым перцем, который попадая в ноздри тут же заставляет чихать третий раз подряд. Марк психует, комкая пустые пачки и собирая те по всей гостиной в большой мусорный пакет. Он злится, что сейчас на Манхеттене вместо тренировки или как минимум дома у родителей в пригороде Монреаля. Врать тренеру насчет болезни отца было ужасно глупо.       С дивана доносится осипший до невозможности голос:       — Корень женьшеня соломкой режь, — требует, переходя на китайский, и следом звук сморкания.       Марк едва ли не рвет пакет.       — Поешь как будет, не выебывайся, Элайджа.              И все равно наклоняется и заправляет под ноги упавший край одеяла с этническим узором. Вся квартира Маркса – одно сплошное уважение его корням, но Марк начал отвыкать. Совсем немного и несколько болезненно. Даже вид знакомой вазы, которую из Франции мама Элайджи прислала на День благодарения пару лет назад, и в которую Марк постоянно вставлял пышные букеты, сейчас вызывает лишь неприятный осадок. Как нагар на стенках легких.       — Там в холодильнике годжи, — не унимается тот сквозь волну кашля. — Верхняя полка, за соком и фантой.       — Я знаю, — осекается, — ты их всегда кладешь в одно место.       — Да, — его темные жесткие и короткие волосы в полном беспорядке из-за жара, а по лицу расползаются неровные красные пятна.       Марк теряется от того, что не знает как облегчить состояние. В животе бурлит, а руки чешутся и почесать их кажется глупым. Он прикрывает глаза на долю секунду в попытке перевести дыхание и запихнуть свой приступ заботы поглубже. Туда, где за обломками от сердца еще осталось место. Туда, где заботе об игроке команды противника самое место.       — Элайджа.       — Что?       — Ничего.       — Вода остыла.       Марк бросает тяжелый взгляд. Тот, на который остается способен спустя долгие месяцы тренировок. И все же берет кружку с водой со столика, чтобы подогреть.       — Заткнись и лежи, — скользит по лежащему на огромном велюровом диване Элайдже.       Футболка на нем Марка. Та самая, которую он забыл при переезде, а Элайджа принципиально решил не отдавать на случай, если тому понадобится переодеться. Будто такое могло повториться. Вот только спустя полтора года после переезда Марк снова в квартире, несмотря на все свои громкие заявления и серьезно принятые решения.       Хватит думать, котик. Тебе итак пиздец.       Мышцы на руках обтянуты влажной от пота тканью, где Марк замечает новые татуировки. Какие-то совсем мелкие и глупые в духе надписей, иероглифы которых не может разглядеть отсюда.       Элайджа молча смотрит на него долгую минуту, а затем включает телевизор и дает Марку уйти на кухню. Там, увешанный магнитами с разных городов и стран, холодильник. Годжи на верхней полке, за соком и семью стеклянными бутылками фанты, именно там где и должны. Рядом куриная грудка в пакете, уже размороженная. Марк смотрит на нее и облизывает нижнюю губу, прежде чем закусить.       Он не готовил этот суп с девятнадцати лет. С тех пор как Элайджа показал, требуя повторить три раза подряд пока не выйдет правильно. Кажется тогда тот был слишком настойчив, а Марку как обычно не хватило духа отказаться. Он готовил суп по семейному рецепту Маркса, несмотря на свою дикую усталость после смены в кофейни и тренировки в летнем лагере.       — То есть силы купить курицу у тебя были, — недовольно говорит в сторону гостиной. Вытаскивает упаковку и принимается разделывать ту, даже не надеясь на ответ, который все равно следует.       — Доставка просто существует, — отзывается Элайджа. В голосе что-то среднее между невинностью и очевидной ложью.       Марк закрывает холодильник с характерным хлопком отчего приходится поправить соскользнувший магнит причудливой формы.       — Ты написал в девять вечера, что у тебя сорок.       — Ну поделился просто.       Делает пару глубоких вдохов и закатывает глаза. Вестись на это спустя полтора года глупо, но Марк никогда и не называл себя умным парнем, к сожалению.       — Элайджа…       Марк возвращается и ставит кружку с горячей водой, смотрит на него исподлобья. Элайджа лежит под одеялом с видом человека, которому очень плохо и который при этом прекрасно контролирует ситуацию. Нос красный, под глазами тени, волосы во все стороны. Телефон зажат между большим и указательным пальцами. На чехле стикеры с атрибутикой Нью-Йорк Рейнджерс.       Позер.       — Ты знал, что я приеду, — говорит Марк на выдохе и потирает переносицу.       — Предположил.       — С чего?       Молчание.       В нем растворяется кулинарная передача, в которой готовят рыбу в кисло-сладком соусе.       — На каком основании, Элайджа, — надавливает. Одно дело догадываться и совсем другое услышать.       — На том, что ты — Марк, — произносит он наконец, совершенно спокойно, и шмыгает носом. — 明知故犯 . Иди готовь суп.       Марк стоит в дверях еще секунду, обдумывая сказанное Элайджей быстро и себе под нос на китайском, но в голове как назло не может всплыть значение.       Идиот, ты котик.       Разворачивается на пятках и идет на кухню. Он стягивает с себя толстовку, купленную в секонде за бешенные деньги, так как она все еще является дизайнерской, оставаясь в футболке. Нож брошен на доске рядом с распакованной курицей, с которой успел снять кожу и вырезать жилы пока Элайджа раздумывал над своим ответом. Корень в бумажном пакете рядом с идеальной чистой плитой. Маркс никогда ей не пользовался и раньше, а значит привычки остаются старыми.       Режет соломкой так мелко как только может, сосредотачиваясь на процессе и стараясь игнорировать тихие звуки кашля из гостиной. К счастью, в голове нет расписания матчей Нью-Йорка. Иначе волнение за этого идиота и его состояние перед играми пересилило бы здравый смысл бесповоротно.       Суп варится сорок минут. Марк не уходит с кухни, не считая того одного раза, когда он проверяет. Элайджа спит, телефон выпал из руки на одеяло, экран темный. Марк поднимает телефон и кладет на кофейный столик рядом, задерживая на экране взгляд. Соблазн слишком велик.       Он не узнает.       Пальцы механически вбивают пароль, который подходит.       Сердцебиение усиливается.       Он закусывает губу, а следом слишком резко жмет на блокировку и кладет телефон экраном вниз. Фото собственной спины на фоне Wing on Wo & Co стоит перед глазами долгие двадцать минут пока суп доходит до нужной кондиции. И даже тогда, когда он листает собственную ленту в твиттере, отвечая на сообщения Элио Пагано о самочувствии своего отца. Возможно, врать всем не стоило.       В половине второго ночи он сдается и все же садится на край дивана с глубокой миской и ложкой. Цокает в попытке выбрать правильную стратегию, но все же слегка тормошит Элайджу за плечо. Ткань футболки насквозь пропотевшая.       — Ел? — спрашивает шепотом.       Элайджа лениво открывает сначала один глаз и следом другой. Не может сразу сосредоточиться и бегает от миски к обеспокоенному лицу Марка. Желваки выдают напряжение.       — Нет.       — Тогда садись.       — Я могу сам.       — Садись, — повторяет Марк без интонации.       Элайджа медленно, морщась, садится, придерживая одеяло. Марк терпеливо ждет, зачерпывает ложку бульона и дует, прежде чем протянуть.       — Ты соврал тренеру за три дня до игры, — говорит он тихо, переводя взгляд с ложки на Марка.       — Поешь суп.       — Марк…       — Ешь, Элли.       Марк кормит его молча, ложка за ложкой, пока миска не пустеет наполовину.       Суп получился ровно таким, каким Элиас пытался его сварить. Бульон прозрачный, янтарный, с той глубиной, которая появляется только если не торопиться и снимать пену вовремя. Женьшень порезан ровной, тонкой соломкой, а ягоды годжи целые и не успевшие стать разваренными. Марк вытаскивает курицу за двадцать минут до готовности, давая отдохнуть, и затем возвращает обратно разобранную на волокна. Запах в квартире стоит такой, что Марк кладет пару ложек себе в рот, не дуя.       Элайджа усмехается, наблюдая как тот морщится. И ест каждую последующую ложку из рук Марка без комментариев.       Потом качает головой, потому что хватит, и Марк убирает ложку. Ставит миску на тумбочку рядом с телефоном. Смотрит на остаток и цокает.       — Еще...       — Итак много, — Элайджа откидывается на подушку. — Вкусно.       Марк отводит взгляд в сторону, чувствуя как жар приливает к щекам.       — Твой рецепт.       — Угу, — говорит Элайджа. — Но у меня так никогда не выходит.       Марк молча оставляет тарелку на столике рядом с пультом от телевизора и собственной электронкой. Бросать комментарий об отсутствии кулинарных способностей крайне нетактично в данной ситуации.       — Переоденься, — говорит, — я схожу за градусником.       Элайджа не спорит, стягивая с себя футболку намеренно медленно. Марк даже не пытается отвести взгляд, следит за каждым оголившимся участком кожи и татуировке на нем. Сглатывать только становится тяжелее. И руки приходится прижимать к собственным бедрам сильнее, чтобы не потянуться.       Когда же за тканью прячется лицо Маркса, то Марк не выдерживает. Прикусывает губу и поправляет рукой начавший возбуждаться от одного вида член в широких тканевых штанах. Мозг не способен контролировать тело. Точно не в случае с Марком, которого можно переехать сотню раз и он все равно выйдет и встанет под этот грузовик в сто первый.       Беги отсюда, котик.        Марк находит термометр в ванной в среднем ящике, он всегда был в среднем ящике, и возвращается. Элайджа уже лег обратно и теперь смотрит ‘Король кондитеров’.       Тридцать восемь и два.       — Упала, — говорит Марк и откладывает термометр, а сам устраивается в ногах с электронной сигаретой. Делает глубокую затяжку, наполняя легкие.       — Говорил же.       — Поспи.       — Ты остаешься?       Марк смотрит на него, а тот на дурацкий экран телевизора, где украшают трехъярусный торт. Вопрос будто повис сам по себе и теперь не его дело, что с ним делать.       — Да, — произносит на выдохе, заполняя комнату дымом и запахом черничного йогурта.       Элайджа тянется к кружке с горячей водой, в которую выдавил половину лимона.       — Туда надо добавить мед, — не выдерживает Марк.       — Кому надо?       — Элли, горячая вода это не лечение, — зажимает электронку, не зная отложить сейчас или после еще пары затяжек.       — Горячая вода выводит токсины и поддерживает ци. А твой мед просто сахар.       — Он противовоспалительный.       — Горячая вода — это традиция тысячелетий.       — Твоя горячая вода — это просто горячая вода, — Марк затягивается. — Во Франции при температуре пьют горячее молоко с медом и маслом и выздоравливают.       — Во Франции едят сырых устриц и называют это едой, — невозмутимо.       Марк смотрит на него, давясь смехом:       — Это вообще не связанные вещи.       — Я просто говорю, что французская медицина не самый убедительный аргумент.       — Китайская медицина советует при простуде не мыться.       — Это народное, — с достоинством. — Не путай.       — Элайджа, хотя бы ебучий парацетамол выпей!       — Уже выпил.       — И когда?       — Пока ты варил суп.       Марк переводит взгляд на заваленный использованными салфетками кофейный столик, где находит блистер с выдавленными таблетками.       Элайджа делает глоток. Морщится от температуры — не от вкуса, Марк успел заметить разницу. Кружку держит двумя руками, как держат что-то привычное, что работает просто потому что всегда так делали.       — Марк, — говорит Элайджа между глотками.       — М.       — Вскрой пару кейсов.       Марк опускает ложку.       — Нет.       — Мне скучно.       — Болей молча.       — Это бесчеловечно, — Элайджа кашляет. — Возьми телефон и просто зайди в аккаунт, пароль уже проверил все равно.       Закашливается от того, что никотин идет не в то горло. Идет на поводу и вынимает телефон из горячих пальцев. Баланс на аккаунте в четыре тысячи долларов выбивает еще больше убеждений про китайскую народную медицину.       — Четыре тысячи долларов на кейсах, не дохуя?       — Бывает больше, бывает меньше, — сморкается.       Марк смотрит на экран, вскидывая брови от возмущения. Говорить что-либо всегда было бесполезной тратой времени. У каждого из них свой способ траты денег и делают тоже каждый со своей особой целью, но вот только от суммы на аккаунте все равно передергивает.       Первый кейс — ничего особенного, второй чуть лучше. Элайджа слушает, не открывая глаз, и комментирует точно и коротко, будто видит экран через веки.       — Неплохо. Я вижу как ты считаешь деньги, — попадает в самую точку.       — Мне все равно.       — Считаешь, — без подколки, просто факт. — У тебя дома считали и ты тоже считаешь, это окей.       Ответ застревает в горле.       — Твой папа как, кстати?       — Нормально.       — Не болеет, же?       — Что ты хочешь услышать?       — Ты же сказал про его болезнь и сорвался перед первым матчем в сезоне.       Марк смотрит на него. Элайджа лежит с совершенно спокойным лицом, несмотря на свои тридцать восемь и два.       — Папа абсолютно здоров.       — Хорошо, — кивает Элайджа. — Передавай привет сестре и маме.       Мозг резко посылает импульс телу и то подрывается с места, заставляя схватить полупустую миску с супом. Ягоды в нем слегка разбухли и вкус теперь будет отличаться.       — Помою посуду.       — Врешь, — Элайджа приоткрывает глаза. В его взгляде не насмешка или вопрос, что-то другое, Марк не успевает поймать и назвать.       — Ты сегодня добрый, — говорит Элайджа по французски, отчего голос кажется лилейным.       Марк молча уходит на кухню, где ставит тарелку в раковину и пытается отдышаться. Быть пойманным дважды за один час перебор, но даже это не перекрывает ситуации с упоминанием мамы. Явно не просто так. Явно, давая понять, что он прав в своих догадках и все пошло под откос именно из-за нее.       Черт. Блять. Блятьблятьблятьблятьблять.       Включает воду и быстро ополаскивает тарелку, чтобы затем залить водой и оставить в раковине. Пусть здесь будет такой же беспорядок, как внутри самого Марка. Крайне показательная картина.       Когда возвращается, то садится на край дивана. Элайджа немедленно закидывает ноги ему на колени — легко, как будто так и было, как будто год в Китае и драфт и Нью-Йорк это просто пауза между двумя частями одного вечера. Устраивается, натягивает одеяло выше и прикрывает глаза с той самой гадкой довольной улыбкой.       Марк смотрит на его ноги у себя на коленях, думая о том, что в носках тому было бы теплее.       — Вы общаетесь с Элио?       — Мы в одной команде.       — Он вообще разговорчивый оказался или как? — Элайджа чуть щурится. — Я думал он закрытый.       — Хер знает, — Марк пожимает плечами. — Говорит в основном про хоккей, ничего больше. Я не общаюсь ни с кем-то другим ни с ним особо.       — Совсем ни с кем?       — Ты хорошо его знаешь? — позволяет себе облокотиться на спинку дивана полностью, давая плечам расслабиться. Притвориться, что все нормально совсем не сложно.       — Ну он был моим капитаном, — Элайджа пожимает плечами под одеялом. — Просто интересно, что изменилось после каминг-аута.       — Это разве могло повлиять на игру? Не говори ерунду.       — А партнер у него есть?       — Элайджа…       — Что, — открывает один глаз. — Просто спрашиваю.       — Ты всегда просто спрашиваешь.       — Это потому что мне правда интересно, — закрывает глаз обратно. — Он упоминал кого-нибудь или нет?       Марк думает. Вспоминает раздевалку, совместные выезды, те редкие моменты, когда Элио говорит не про хоккей. Цепляется за тот один раз, когда не было названо имя, но поездка на озеро да.       — Намекал на кого-то, — говорит Марк. — Зачем тебе?       — Профессиональный интерес, — совершенно невинно.       — Вы теперь в разных командах.       — Лига одна.       Марк смотрит на его довольное лицо с закрытыми глазами и температурой тридцать восемь с небольшим.       — Он сказал что у него есть кто-то, — говорит Марк медленно. — Но у них все сложно.       — Из наших?       — Не знаю. Может.       — Интересно, — тянет Элайджа. На его лице тень удовлетворения от подтвержденной гипотезы, известной лишь ему одному.       — Ты что-то знаешь.       — Я болею, Марк, — уходит от ответа. — Почитай мне ленту в твиттере. Голова болит дико, так что я беспомощен.       — Сам читай.       — Марк, протяни руку помощи, — давит на французском, зная как Элиас ведется на это.       Быстро открывает иконку приложения лишь бы не смотреть на заставку на рабочем столе. Спасибо там нет лица. Открывает твиттер.       — Что конкретно читать?       — Хэштег восемь, — говорит Элайджа. — Тот, который римской. Он в трендах висит.       — И что там?       — Читай, — и улыбка никуда не делась. — Увидишь.       Марк открывает хэштег. Лента загружается медленно, потому что постов оказывается слишком много. Он скроллит молча почти пять минут, пока ведущий шоу разносит одного из участников и Элайджа бурчит что-то на китайском себе под нос.       — Реально? Фламель и Ладимит? Нахера они тебе сдались.       — Читай вслух, — Элайджа не открывает глаза. — С самого начала.       Цокает. Интерес берет верх, несмотря на абсолютное отсутствие логики в существовании данного тега. Это настолько же неправдоподобно как желание Элайджи не уезжать в Китай на год.       — @hockey_thread_account, — начинает он. — Итак. Тред потому что надо зафиксировать. Один: Ладимит выложил сторис. Вид на ночной город из окна, в котором можно разглядеть сквер недалеко от ледовой арены. Без подписи. Два: Фламель через сутки постит вид на этот же сквер, но с другого ракурса. Тоже ночью.       @rip_ley: Ладимит месяц молчал в твиттере, а затем выкатил сторис в два ночи?       @ninja_android: а что насчет лайка Фламеля на его пост трехнедельной давности? да, там про первую победу сезона, но камон, ТРЕХНЕДЕЛЬНЫЙ пост       @hockey_thread_account три: на пресс-конференции пока Элиас отвечал канадскому журналисту Ладимит и Фламель перекидывались взглядами до вопроса про Блуберри…       — Что дальше? — Элайджа громко глотает воду, которая уже успела остыть.       — Где я остановился? Тот дебильный тред.        @hockey_thread_account: Фламель через два часа после завершения конференции написал хэштег восемь. Это не случайность.       Марк останавливается и бросает взгляд на Элайджу, который явно кайфует от процесса. И в этом взгляде прячется что-то еще, что-то отчего запал внутри разгорается.       — Здесь триста ответов…       — Пиздец, правда? Листай дальше, — говорит Элайджа.       Марк листает. Натыкается на скриншот и останавливается на переписке в комментариях между Чансом Юэнсом и Бо Фламелем. Ничего особенного, но капитан Нью-Джерси становится инициатором диалога и от этого в мозгу щелкает. Юэнс не тот, кто вступает в диалог ради простой болтовни. И, судя по его интервью, а также рассказам об совместном детстве от Элио Чанс явно делает это намеренно. Вопрос лишь в том с чего вдруг его начинает интересовать кто-то в духе Фламеля.       — Юэнс и Фламель общались публично пару дней назад, знаешь какой был последний твит ему от Бо? Хештег.       — Второй раз за все время, — говорит Элайджа хриплым от кашля голосом. — Один из пользователей упоминал, что они общались раньше, когда еще Элио был в команде.       — Ты это уже читал.       — Но ты нет, — ноги на коленях у Марка не двигаются, только ступня ноги забирается под футболку и устраивается прямо под ребрами. Одеяло сползает ниже отчего футболка Элайджа оголяет полоску у тазовой кости. Марк не смотрит туда специально, просто замечает и облизывает пересохшие губы.       — Этот hockey_thread_account какой-то сталкер, честное слово, — закатывает глаза. — Его вывод в том, что между Фламелем и Ладимитом есть что-то большее чем просто соперничество и тянется прямо с матча всех звезд.       Пальцы Элайджи задевают синяки под ребрами, отчего Марк едва заметно хмурится. Те совсем свежие и от того доставляют дискомфорт, к которому привыкнуть, играя в НХЛ, еще не успевает.       — Ты поэтому спрашивал про Элио.       — Элио и Бо были партнерами по звену, — говорит Элайджа. — Логично интересоваться как у него дела в новой команде.       — Тебя больше волновала его личная жизнь, а точнее спит ли он с кем-то из наших, — Марк смотрит на скриншот переписки на экране. Потом на довольное лицо Элайджи. — Ты думаешь он был с Ладимитом.       Элайджа открывает один глаз.       — Теперь и ты так думаешь.       — Элли.       — Пагано кидал фото с Хопатконга, знаешь кто еще? Виктор. Я ставлю задницу, что они были там вместе. Сколько времени прошло между этим и каминг аутом?       Марк поддается соблазну и принимается анализировать пока не приходит к выводу, что не больше месяца. Этого вполне хватит, чтобы разобраться, чтобы расстаться.       — Читай дальше, — закрывает глаз обратно. Пальцами медленно водит по торсу, чувствуя как тот напрягается.       Марк смотрит на экран. Потом на ноги у себя на коленях. Футболка на торсе Элайджи поднялась выше — видна полоска живота, тазовая кость, одна родинка чуть левее пупка.       — Температуру надо померить.       — Только что ты совал градусник мне в рот.       — Прошло больше получаса, — Марк откладывает телефон и встает за термометром слишком быстро, ноги Элайджи соскальзывают с его колен и тот не говорит ничего, только строит недовольную гримасу.       — Давай пихай, — Элайджа послушно открывает рот, словно именно этого и хотел с самого начала.       Марк садится обратно. Тяжелые и горячие ноги Элайджи возвращаются на место немедленно, устраиваясь пятками под футболкой, игнорируя реакцию Марка.       Тридцать семь и восемь.       — Упала, — говорит Марк.       — Говорил же, — и не двигается.       — Дальше читай, — говорит Элайджа.       Марк берет телефон, но уже не читает вслух, потому что и без того понятно, что Маркс прочитал сам и теперь лишь дает время погрузиться в теорию. Последние посты датируются сегодняшним днем и там уже разбирают пост Бо из инстаграм. На нем Марлена Блоссум выглядит как чертова богиня, а Фламель не находит ничего лучше в подпись кроме дурацкого смайла собаки поводыря. Марк помнит этот пост в аккаунте, ставил лайк пока стоял в пробке по пути в Нью-Йорк, но никакого эмодзи там точно не было. Ребята из треда под хештегом безумны. Другого объяснения почему они связывают исчезновение подписи с историей Ладимита с какой-то перевернутой цитатой на латыни найти невозможно.       По затылку ползут мурашки.       И то ли из-за близости с Элайджей, то ли от того, что кто-то действительно может настолько следить за личной жизнью других.       Марк смотрит на Маркса, задирающего одеяло выше на живот.       — Хочешь чем-то поделиться?       — Следить за этим хештегом нарушение права на частную собственность. Отвратительно.       Элайджа странно ведет взглядом и никак не комментирует.        Марк листает дальше пока не решается выйти из этого треда. Первое что попадается в глаза в общей ленте каламбур от Виктора. Настолько тупой и бессмысленный, что его наличие вообще не вписывается в представление о центральном нападающем Нью-Джерси.       — Знаешь почему хоккеист никогда не теряется в лесу?       — Почему, — говорит Элайджа.       — Я, блять, откуда знаю? Спроси у Ладимита, который написал эту херню.       Смех Маркса смешивается с кашлем, судя по которому того все же придется отправить в больницу.       — Еще что-то интересное? — спрашивает, когда откашливается.       — Фламель лайкнул пост, а после начал объяснять Личу в комментариях, что каламбур считается смешным при условии, что хотя бы одному смешно.       Марк откладывает телефон и утыкается в экран перед собой.       Слишком очевидно.       Настолько, что не замечать такое все это время было глупо. Настолько же глупо как срываться из-за одного сообщения в другой город, наврав тренеру, перед матчем.       — Элайджа.       — М?       — Ты итак все это уже знал, так какого хера попросил меня сейчас читать все это?       — Потому что с тобой интереснее наблюдать.       — Чем одному?       — Чем с кем угодно другим, — и это не делает ничего между ними проще.       Пульс предательски стучит в висках, разгоняя мимолетную мысль до запретной логической цепочки.       — Между ними раньше ничего такого не было, но тогда на вашей конференции, — голос его становится медленнее, словно пытается подобрать слова и выстроить более менее логичный текст, несмотря на свое состояние. — Все изменилось. До смерти Блуберри они не были так близки, а еще никому и в голову не приходило связать это с фотками в аккаунтах Ладимита и Фламеля. Их посты словно способ общения друг с другом у всех на виду так, чтобы никто не понял.       — Я не долистал тред?       — Нет, — Элайджа. — Это уже от меня.       — Откуда ты вообще все это берешь? — он тянется было за стаканом с водой на столике, но одергивает руку. Еще не хватало подцепить вирус, когда ему обещали выход на игру.       — Наблюдательный, — пожимает плечами.       Марк поворачивается к нему. Сужает глаза, всматриваясь в лисьи глаза напротив, так уверенно смотрящие в ответ. В них всегда можно найти ответ, не задав ни единого вопроса, достаточно лишь быть внимательным. Таким, каким сам Марк так и не смог стать.       — Ты знаешь, когда Ладимит вернулся в публичное пространство после смерти гребанного Пабло Блуберри, про фото и знаешь время публикаций Фламеля, — Марк говорит ровно. — Это не просто следить за лентой.       В темных глазах Элайджи отражается синее свечение от идиотского телевизора, не дающего им остаться наедине.       — Ты следишь за ними давно, — говорит Марк. — За обоими.       — Не один я, — после паузы.       — Как долго?       — Марк…       — Как долго?       Пауза длиннее предыдущей.       — С драфта, — говорит Элайджа тихо. — Фламель был первый выбор. Я смотрел драфт.       — Три года назад.       — Да.       — И ты с тех пор следишь за его аккаунтом, — цокает. Во рту по ощущениям пустыня без единого намека на оазис. Не помогает даже перекатывание слюны из стороны в сторону. Он поджимает губы, сверля взглядом Элайджу, игнорируя попытки того отвлечь внимание на собственные ноги, выводящие фигуры непонятной формы по рельефу торса.       — Периодически.       — Что насчет Ладимита?       Молчание раздражает. Сужает пространство между ними от чего хочется отодвинуться.       — Элайджа, — собственный голос приобретает серьезность.       — Примерно с того же времени, — озвучивает факт, который неудобно произносить вслух.       Ноги на коленях у Марка замирают. И вот именно сейчас они начинают ощущаться конкретно и крайне неудобно. Невероятно тяжелые.       Они всегда были такие? А он?       Осознание медленное, словно плавно накатывающая волна смывающая песчаный замок, уничтожая следы его существования.       — Ты следишь, — телефон откладывает на край рядом с Элайджей. Ему хочется вымыть руки, если не себя всего целиком.       — Нет, наблюдаю.       — За незнакомыми людьми в интернете три года подряд?       — Они публичные люди.       — Это не…       — Марк, — Элайджа обрывает мысль, не давая сформироваться. — Все не так.       Он кожей чувствует как поймал того за чем-то омерзительным. Пугающим до самого основания. Марк впервые задумывается о том сколько всего Элайджа знает о нем самом. О его родителях, о пригороде Монреаля, о том как мать преподает французскую литературу, а отец выбивает место на повышение не первый год, про младшую сестру и ее вечных разговорах про Chimelong Paradise. Откуда он это знает. Сколько из этого Марк рассказывал сам и сколько Элайджа просто нашел?       Какого хуя?!       — Какого хуя, Элли? — Марк не замечает как срывается на крик.       Элайджа молчит секунду, пока пытается поймать взгляд и сказать им больше, чем может озвучить. Он хочет фору, которую Марк не собирается давать.       — Ты всегда знал обо мне больше, чем я рассказывал. Больше, чем я мог показать! Про гребанную школу, серьезно?       — Местная газета, — говорит наконец. — Я читал, — делает паузу, цепляясь ногой за локоть, — давно.       — Когда?       — До драфта, — тихо. — До того как мы познакомились.       На кухне падает ложка.       Марк встает с психом, скидывая с себя одеяло. Ноги Элайджи соскальзывают с его колен и тот не говорит ничего, только убирает их под плед, пока Марк идет к окну.       За стеклом Манхэттен. Потоки машин не замедляются ни на секунду. Огни размываются, если долго смотреть, не моргая, в попытке прийти в себя. Срываться на больного — низко.       Мерзость. Ты наивный еблан, котик.       Он поддевает указательным ногтем кожу на большом пальце, принимаясь расковыривать в попытке переключиться.       Фото в социальных сетях, твиты, посты на фейсбук… подписки, репосты, даже комментарии в тик ток — все плывет перед глазами. Каждый его шаг все это время под пристальным вниманием.       Волна мурашек опускается глубоко внутрь и там где было пусто просыпаются пауки тревоги, забирая все оставшееся место. Тело немеет, а ноги отказываются реагировать на просьбу психики свалить из квартиры.       — Марк, — Элайджа за спиной. Его дыхание на затылке покрытом холодным потом напряжения.       — Замолчи, — голос на грани. Ему нужно время и тот должен знать об этом. С такой маниакальной привычкой обязан.       — Все не так как тебе…       Он дергает локтем. Заранее давая понять, что не даст положить на него пальцы и развернуть к себе лицом. Марк не готов.       Кашель Элайджи напоминает собачий лай. Тот, который служит для привлечения внимания, не намека на защиту.       Губы сводит в кривой улыбке.       — Ты попал в Нью-Йорк не случайно, — говорит, не оборачиваясь.       Тишина достаточно долгая, чтобы быть ответом.       — У Бостона условия были намного лучше, — шепот чуть ниже мочки уха, туда где из россыпи родинок можно нарисовать созвездие.       — Не сомневаюсь, — Марк смотрит в окно. — Я читал про твой драфт. Ты улетел в Китай, зная, что моей целью всегда был Нью-Йорк, да? И поэтому вернулся.       Элайджа кладет голову на плечо, не реагируя на попытку стряхнуть его. Вес его подбородка дает почувствовать почву под ногами.       — Из-за меня, — не вопрос.       — Ты постил в феврале, — говорит Элайджа тихо. — Упоминал переговоры с Рейнджерс. Потом ты перестал писать, — его руки аккуратно обвивают талию, задирая футболку. — Ни одного поста про переговоры, ни одного намека. Я не мог понять, что изменилось. Никто не писал.       — Ты тоже не писал мне, — хмурится. Руки Маркса не дают злости вырваться наружу. — Не вышло, они передумали в последний момент в пользу другого.       — Я узнал когда вышел официальный список, — прижимается корпусом к спине. — Твое имя было в Монреале.       Перед глазами отказ от Нью-Йорка. В последний момент на пороге здания офиса, куда Марк приехал вместе с тренером университетской лиги.       — Если бы ты намекнул на Монреаль, то… — останавливается.       — Элайджа.       — 藕断丝连, — говорит тот, наконец, и видя замешательство, — корень лотоса сломан, но волокна тянутся.       Чужой город, четыре утра, температура за спиной. Он думает про фото. Не про те которые Элайджа мог найти в твиттере или инстаграме — те ладно, те публичные, те он сам выкладывал. Он думает про другие. Про то фото из местной газеты где ему шестнадцать и он стоит после первой серьезной игры в юниорской лиге с клюшкой и идиотской улыбкой и мама рядом в своем красном пуховике. Про интервью, которое взяли для школьного сайта, когда его взяли в лагерь. Про репост тренера с подписью ‘наш Марк’, которому три года и сто двенадцать лайков.       Элайджа изучал это.       До того как они познакомились.       Марк поддевает ноготь глубже и не замечает.       Значит, когда они впервые говорили на том идиотском перерыве между парами в курилке, когда Элайджа начал объяснять ему расстановку в большинстве на прошлом матче — тот уже знал. Знал про маму и про школу, и про пригород, и про то что отец третий год ждет повышения. Зажимал сигарету между пальцами, смотрел своими лисьими глазами и знал.       А Марк думал, что знакомится.       — Ты должен был сказать мне, — цокает. — Что следил пока был в Китае, что шел в Нью-Йорк, читал про школу и родителей до того как мы познакомились. Надо было сказать.       — Знаю.       — Не говори, что знаешь.       — Марк, — его тело невероятно теплое. — Я не знал как иначе.       Марк смотрит в свое отражение в стекле. Потом на отражение Элайджи за спиной и сдается. Пытаться выплыть бессмысленно, в конце концов, даже в китайской культуре не принято спасать тонущего.       Огни Манхэттена уже начинают бледнеть, подавая первые намеки на рассвет. темнота становится чуть менее плотной, чуть более серой.       — Ты останешься, — говорит Элайджа за спиной, проверяя.       Марк делает шаг вперед, снимая руки со своей талии.       Ты дебил, котик. П О Л Н Ы Й придурок.              позднее, в начале пятого       От кружки с водой медленно поднимается пар вверх, а пульт от телевизора найти среди использованных бумажных салфеток становится невозможно. Марк листает командный чат, отвечая на сообщения Элио касательно состояния своего отца и чувствует себя подозреваемым. Одно неверное слово и шанс закрепиться в команде потерян.       Я: отец в порядке, спасибо. просто ушиб, ничего серьезного       Элио П.: хорошо. если что у меня есть знакомые в травматологии и хирургии. чанс может помочь с хирургом если нужно, у него связи через гелию       Я: спасибо, правда не нужно       Элио П.: окей. отдыхай тогда       Элио П.: и марк       Элио П.: ты хорошо себя показал на тренировке сегодня       Он меня напрягает.       — Как думаешь Юэнс знает?       Марк лежит в ногах Элайджи и курит электронную сигарету, под звуки глотков воды.       — О чем должен знать Юэнс? — смотрит в потолок.       — Про Фламеля и Ладимита. Он не читает треды, — Элайджа шмыгает носом. — Чанс реагирует только, когда задевает лично его, Гелию Хайнс или команду.       — Ты и его ленту смотрел.       — Это публичный аккаунт.       — Элайджа.       — Марк, — терпеливо. — Я говорю про паттерн. Юэнс написал без комментариев, потому что знает. Хайнс написал хэштег восемь, потому что это он. Их поведение называется защита.       — Ладимит закрытый, — говорит он.       — Возможно.       — Ты не можешь быть уверенным, что между ними есть что-то.       — Просто, — повторяет Элайджа с интонацией, означающей, что слово его не устраивает. — Фламель убрал смайлик через шесть минут. Шесть, Марк. Он следил за лентой Ладимита в момент, когда тот постил.       — Случайность.       — В семь вечера?       — И?       — Фламель обычно еще на базе после тренировки, — Элайджа накрывает одеялом живот. — Я смотрел расписание.       Я, кажется, в таком ахуе, что даже ахуеть больше уже просто не могу.       — Он ждал реакции, — говорит Элайджа тихо. — И Ладимит ее дал.       — У тебя галлюцинации из-за температуры, — Марк останавливается.       — Не смешно.       — Определенно.       — Или, — Элайджа смотрит на него через полутемную комнату. — Все настолько очевидно, что мы просто боимся назвать очевидным.       — Думаешь другие видят?       — Нет, — говорит Элайджа сразу. — Другие видят хэштег и строят теории. Это другое. Теория это когда не знаешь и придумываешь. А здесь, — пауза. — Здесь просто смотришь и видишь.       — И что видишь ты?       — Людей, которые очень стараются не смотреть друг на друга публично, — Элайджа говорит медленно, — Именно поэтому так заметно когда все-таки смотрят.       — Фанаты строят теории, потому что это интересно.       — Те кто рядом видят и не говорят.       — А ты видишь, — говорит Марк. — Хоть и не рядом.       Взгляд у Элайджи расплывчатый. В сером рассветном свете лицо спокойное, температурный румянец на скулах.       — Я внимательный.       — Это мы уже выяснили.       — Марк.       — Что?       — Ты тоже видишь, — тихо. — Пока я говорил, ты об этом подумал и сам все увидел.       Марк не находит ответа, потому что — да. Когда так подробно разбирают каждый шаг, то не заметить невозможно. Любая самая абсурдная версия начинает казаться реальной.       — Это не делает нас правыми, — говорит он.       — Нет, — соглашается Элайджа. — Но делает внимательными. — Он заходится в приступе кашля. — Когда уедешь?       Не когда уезжаешь. Когда уедешь.       — Надо бы, — говорит он.       За окном Манхэттен расцветает. Серый свет лениво ползет по потолку и стене, смещаясь на край дивана в салфетках.       — Марк, — говорит Элайджа. — Иди сюда.       — Нет.       — Я болею.       — Это не аргумент.       — Мне одиноко.       — Тоже не аргумент.       Элайджа молча перебирается на его сторону. Тяжелая горячая от температуры рука ложится поперек, когда он устраивается на плече, таща с собой одеяло. Оно пахнет им, его квартирой и чипсами с острым перцем, и чем-то под этим до боли знакомым.       Сердце громко отдает в собственной голове. Должно быть Элайджа глохнет, от этого звука.       — Элайджа, — говорит тихо.       — М, — сонно.       Марк чувствует как голова медленно тяжелеет на плече. Элайджа всегда засыпал именно так, постепенно, не сразу. Марк помнит это. Помнит, что не надо двигаться пока не участится дыхание, помнит что рука под боком немеет примерно через двадцать минут, но лучше не шевелиться.       — Твоя запасная заявка была в Монреаль, — говорит Марк. — Я видел список и там было твое имя до того выхода официального драфта.       — Не мешай спать, — говорит тот.       — Нет.       — Подавал, — бормочет в плечо Марка так, чтобы расслышать было нельзя. — На всякий случай.       — На какой случай?       — На тот, — и больше ничего.       За окном Манхэттен светает по-настоящему — серый становится белым, белый розовым, где-то внизу первая машина, первые голоса.       Тяжелая рука на его боку никуда не девается. Марк не двигается, боясь нарушить то хрупкое и непонятное нечто между.       — Близко общаешься с Фламелем? — уснуть уже не получится.       — Виделись пару раз.       — Близко?       — Однажды он занял очередь в кофейне передо мной, — говорит Элайджа серьезно. — Я считаю это сближает.       Улыбается ему в макушку, морщась от волос, попадающих в нос.       — Он взял американо, кстати, — продолжает Элайджа. — Без сахара. Это многое говорит о человеке.       — Че?       — Ниче. Он притворяется, что ему не нужна сладкая жизнь, — пауза. — А потом берет двойной.       Марк давится смехом. Тихо, почти беззвучно, но плечо под головой Элайджи вздрагивает и тот поднимает голову. Смотрит на него снизу вверх.       — Чего смеешься?       — Это не смешно и я не смеюсь.       — Очень смешно, — Элайджа кладет голову обратно, расплываясь в довольной улыбке. — Я видел его еще на помолвке у Хайнс и Юэнса. Мы говорили минуты три.       — Три минуты.       — Продуктивные три минуты.       — И ты на основании этого строишь теории про его личную жизнь.       — Я строю теории на основании твиттера, — поправляет Элайджа. — У него день рождения через две недели, Поль Блуберри организовывает вечеринку.       — Даже не хочу слышать откуда ты знаешь.       — Она постила, — невинно. — Публичный аккаунт.       — Элайджа, — с нажимом.       — Марк, — в том же тоне. — Пойдем со мной на день рождения.       Марк смотрит на него. Элайджа лежит с закрытыми глазами. Лицо спокойное то, которое ничего не выдает и именно поэтому выдает все. Рука на его боку сжимает сильнее.       — Меня никто не приглашал, — говорит Марк.       — Я, бля, что тогда сделал только что? Фламель написал в командном чате, что рад всем.       — Я в другой команде.       — Лига одна.       — Элайджа.       — Просто пойдем, ты и я, — говорит тот тихо. — Как раньше. Просто вечер.       Просто вечер. Просто как раньше. Просто ты и я.       Вещи, которые не бывают просто, никогда не были просто, и Элайджа это знает не хуже Марка.       — Там будет Хайнс, — говорит Элайджа. — Юэнс и, наверное, Ладимит.       — При чем здесь Ладимит?       — Ни при чем, — пожимает плечами. — Просто говорю кто будет.       — Ты хочешь проверить свою теорию.       — Я хочу провести вечер, — говорит Элайджа. — С тобой. На дне рождения Фламеля, куда нас позвали.       — Нас не звали.       — Нас не не звали, — поправляет немедленно.       Марк уверен, что это плохая идея. Думает о Монреале и Нью-Йорке, запасной заявке, голове на плече. Думает о том, что уже пять утра и он не уехал ни в четыре ни в половину пятого.       — Ты болеешь, — говорит он.       — До дня рождения две недели.       — Элайджа.       — Марк, просто вечер, — повторяет Элайджа тихо.       — Ладно, — сдается и думает, что надо было отказаться.       В какой-то точке между белым потолком и звуками Манхэттена за окном все становится тише. Рука Элайджи на боку тяжелая и горячая, дыхание рядом выравнивается, становясь настоящим.       Через мгновение раздается короткая вибрация на тумбочке. Марк не успевает провалиться в сон, как открывает глаза. Потолок незнакомый секунду, потом знакомый. Голова Элайджи на плече, рука никуда не делась.       Тянется за телефоном осторожно, стараясь не двигать плечом.       Командный чат, Элио, тренер, а сверху в личке незнакомый номер, но имя сохранено. Марк смотрит на экран и моргает несколько раз.       Ладимит В: добро пожаловать в лигу, если будут вопросы — пиши. удачи на первой игре       Марк смотрит на сообщение. Потом на потолок и снова на сообщение.       Центральный нападающий Нью-Джерси Девилз написал ему в шесть утра. Лично.       — Элайджа, — говорит он тихо.       — М, — тот кряхтит, устраивая голову удобнее и закидывая ногу сверху, вдавливая в диван.       — Ладимит мне написал.       Элайджа даже не открывает глаз.       — Я знаю, — говорит он.       — Откуда?       — Я попросил, — говорит Элайджа так будто это нормально. — Через Хайнса. Сказал, что ты новенький и не знаешь никого в лиге толком. Ладимит пишет новеньким, если замечает, — продолжает тот. — Просто никто не просил написать тебе специально раньше.       — Ты напряг Хайнса, чтобы тот попросил Ладимита написать мне.       — Да.       — Нахера?       — Чтобы ты знал, что ты не один там.       Марк смотрит на короткие ровные слова без лишнего. Думает о Викторе, отправившим сообщение в шесть утра. Он был с травмой весь прошлый сезон, вылетел перед финалом и молчал в твиттере четыре месяца. Ладимит процитировал латынь на черном фоне через семнадцать минут после смерти того о ком не мог говорить вслух. И он написал Марку.       — Элайджа.       — М?       — Ты конченный, — шепчет в макушку.       — Знаю, — по голосу слышно, что улыбается. Его теплые пальцы устраиваются под ключицей, зарываясь в ямку под выступающей косточкой.       Я: спасибо! может увидимся на дне рождения Фламеля       Отправляет, прежде чем успевает передумать.