До встречи в плей-офф

the warning – consume

• 🏒 •

      За окном Ньюарк. Мокрый асфальт и фонари, октябрь который начал давить темнотой уже раньше шести вечера и сейчас в ночи атмосфера совсем не отличается.       Вопрос Бо звучит непринужденно только по той причине, что он даже не берет на него разгон. Тот просто вырывается сам по себе и срабатывает в роли защитного механизма.       Виктор останавливает его за запястье, не давая провести по шраму в очередной раз. Глаза зацикливаются на экране, где в тайм-ауте лицо Марлены крупным планом. Бо понятия не имеет о чем он думает, но потому как напрягаются его брови и желваки на бледном лице, предполагает, что тот взвешивает решение. Совсем как на интервью в межсезонке, за секунду до того как прокомментировал события с Пабло. И он хочет надеяться, что Виктор скажет правду, не всю, но хотя бы малую ее часть.       — Мы были вместе, — говорит он, не отрывая небесных глаз от рекламы. И голос звучит так, словно фраза не один раз до этого была прокручена в голове, доведена до автоматизма искусственным путем. — Почти пять лет.       Бо не двигается, позволяет пальцам Виктора на запястье сжаться сильнее. Он сомневается было ли правильным озвучить вопрос, но уже поздно исправлять. Это то, что действительно хотелось узнать, услышать из уст того, кто не выходит из головы с самой первой встречи. С самого первого раза, когда глаза цепляются за него на вечеринке у Поль, но у них нет времени, чтобы познакомиться.       Все связанное с Ладимитом покрыто дымкой, развеять которую становится идеей ‘икс’. Словно только так можно подобраться к нему и понять его. Не целиком, а лишь малую часть, которая со временем сможет помочь распутать целиком. Виктор выглядит сейчас как никогда нуждающимся в этом, а Бо тот кто может попробовать.       Пульс учащается, выдавая волнение. Каждый удар попадает прямо под шершавые подушечки пальцев на запястье. А глаза устремляются на тонкое кольцо на пальце, которого прошлой весной не было.       Какого хера?       Мысль не успевает закрепиться, потому что хриплый голос Виктора продолжает.       — Тайно, — добавляет он.       — Знаю, — говорит Бо, сверля взглядом пальцы. Они слишком худые для игрока в хоккей, выглядящих так, словно одно неаккуратное движение и те попросту рассыпятся. Их хочется обхватить, дать защиту, но он сдерживается.       — Откуда?       — Догадывался, — пауза. — Такер говорил. Элио. — Еще пауза. — И ты смотрел матч у Пагано, когда Монреаль поднял кубок.       Виктор отрывается от экрана и теперь смотрит на его затылок. На то как Бо спокойно, без напряжения в плечах, без той осторожности с которой обычно реагируют на чужие секреты, лежит и ждет следующего откровения.       — Он тебе сказал?       — Вид из окна, а еще на фото была ебучая кола зеро, — усмехается. А пальцы все же не удается сдержать от того, чтобы не положить поверх руки Виктора. Его кожа невероятно холодная, словно кровь в нем вообще забыла о своей способности к циркуляции. И это пугает. Пугает даже больше, чем осознание — Бо запоминает, что пьет Виктор.       — Я не был на похоронах, — говорит Виктор. Медленнее чем предыдущее, потому что это труднее. — Нельзя было. Там были все и кто-то бы заметил и написал. Начался бы разговор который, — останавливается в попытке подобрать слова. — На который у меня нет права.       — Ясно, — говорит Бо просто.       Не жаль и не это неправильно и не то сочувственное молчание которое давит сильнее слов.       Виктор смотрит на экран. Реклама сменяется игрой и Лос-Анджелес переходит в атаку.       — Ты был там, да? — его голос дрожит, отчего по затылку бегут мерзкие холодные мурашки. Так не должно быть, но оно есть.       Бо задумывается над тем, чтобы соврать. Будто правды на сегодня между ними уже достаточно, но вот только отношения Виктора и Пабло выглядят как гноящаяся рана, которую, чтобы вылечить необходимо сначала полностью избавить от гноя и только затем залить антисептиком и заклеить.       Он ложится на бедро Виктора, а тот вздрагивает, когда голова касается нежной и раскрасневшейся кожи.       — Да. Блуберри для меня как родственники, а наши родители, ну… Можно сказать мы выросли вместе с Поль на одном горшке, — усмехается. — А Пабло всегда был редкостным дерьмом, так что мы толком не общались. После того как его задрафтовали, то этот говнюк бросил Гарвард и заставил Поль получать степень по юриспруденции, чтобы продолжить семейное дело.       — Какое отношение это имеет к моему вопросу? — он закусывает верхнюю губу, наверное, чтобы как-то сдержать эмоции.       У Бо вечные проблемы с чужими эмоциями.       — Это имеет отношение к Пабло и к тому какой он человек. Но я не такой, ок?       — Я не говорю о тебе сейчас…       — Я говорю, — свободной рукой он принимается трогать соседнюю ногу Виктора, выводит медленные круги. — Мое присутствие на похоронах было не столько из-за уважения к Пабло, а он был ахуенным игроком, оно было из-за моей любви к Поль, к Бенджамину и Терре. Понимаешь, не?       И, судя по нахмуренным бровям Виктора, он действительно не улавливает ход мысли. Бо искренне не любит объяснять, но, кажется, иного выбора нет.       — Если бы ты пришел на похороны, то просто слился с десятком других игроков НХЛ пришедших попрощаться.       Кадык Ладимита дергается.       Из-за свечения телевизора становится заметно как его глаза наполняются влагой, а от этого Бо хочется просто заткнуться. Он намеренно игнорирует.       — С собой пойти даже не стану приглашать, но ты можешь поддержать По…       Тихий и едва различимый вздох заставляет остановиться на полуслове.       Виктор смотрит в экран пока комментаторы едва слышно бормочут что-то про смену звена, Лос-Анджелес прорывается к воротам. Ни один из них не следит за игрой.       Бо чувствует как бедро под его щекой напрягается, а спустя несколько секунд расслабляется только с целью повторить процедуру несколько раз. Ладимит не закрывает глаза, не трет лицо, не отворачивается, тупо смотрит в экран телевизора. Его грудь вздымается чаще обычного, вдохи же подозрительно короткие. Он пытается оставаться сильным.       Мы не близки. Это ок.       Вот только Бо все равно замечает каждую деталь и от того чуть сильнее сжимает кожу на его ноге. Просто надавливает подушечками пальцев, давая почувствовать свое присутствие.       — Виктор, — говорит Бо.       — Я слышу, — отвечает тот немедленно. Голос не дрожит, но в нем чувствуется усилие на физическом уровне.       На экране повтор гола, трибуны беззвучно взрываются. Свет от телевизора пульсирует и в нем видно как по виску Виктора идет одна полоса. Он не вытирает. Не двигается вообще, словно если не двигаться, то ничего не происходит и все остается в пределах допустимого.       Бо переворачивается на спину, не убирая головы с его бедра, и смотрит в потолок.       — В Монреале в сентябре холодно, — тянет слова, отвлекая. — Поль ненавидит холод, поэтому будет мерзнуть даже в своих отвратительно пушистых двух свитерах. Ты мог бы…       — Нет.       — Ладно, — изучает трещину в потолке слева от светильника и ждет пока Виктор справится сам, в том темпе в котором умеет. В единственном доступном ему.       Рука Виктора опускается. Находит его запястье и просто лежит сверху. Пальцы чертовски холодные.       — Мы с ней больше не общаемся, — глухо произносит.       Все становится на свои места. Та нервозность Поль, желание выплеснуть все на Бо и Сейдж за неимением другого рядом — все резко проясняется настолько, что Бо едва ли не вскакивает с места.       — Пять лет, — произносит Виктор наконец, не продолжая.       — Ага, — говорит Бо. — Сходи с Сейдж.       Бомба сбрасывается одна за другой последовательно. И, может быть, поэтому Виктор не реагирует на очередную правду озвученную вслух. В этом есть свое чувство юмора, специфичное и явно способное понравиться только такому же конченному как сам Бо.       — Может, — он шмыгает носом и это единственное подтверждение слез. — Посмотрим.       — Нехуй смотреть. Надо брать и делать, если тебе это важно, — пальцы Виктора сжимают ладонь, позволяя почувствовать вес и силу руки . От этого внизу живота разливается приятное тепло.       Пальцы Виктора не разжимаются, спустя время. А Бо смотрит в потолок и ждет, когда тот уберет руку, потому что обычно так и бывает — краткое прикосновение как знак что услышан и все, дальше каждый на своей территории. Но Виктор продолжает держать его за руку.       Трещина в потолке раздваивается ближе к карнизу.       И за это столько бабла? Хуйня, а не отель.       Рука Виктора смещается, пальцы ищут и находят его ладонь, переплетаются, словно тот сам не понял как так вышло.       — Я познакомился с ним в семнадцать, — говорит Виктор.       — А…       — На сборах юниорской лиги. Он уже тогда был, — пауза. — Громкий.       Это явно не то слово, которое тот хотел сказать, но оно уже вылетело и Бо не собирается уточнять. Не его дело. Да и лезть к Виктору, когда он только начал открываться? Уж точно нет.       На экране Бостон меняет вратаря. Комментатор что-то говорит про статистику. Им нет до происходящего никакого дела.       Виктор снова замолкает. Бо прикидывает можно ли уже достать телефон или это все-таки будет хамством, когда бедро под его головой снова напрягается. Как у человека, который собирается встать, передумал, и теперь не знает куда деть это решение.       — Бо.       — М.       — Ты слушаешь?       — А ты говоришь чет?       — Пытаюсь, — произносит Виктор тихо.       Вот тут Бо понимает, что влип. Попал по самое горло в разговор, в котором вообще не планировал участвовать, но оказался в нем с того момента как Виктор остановил его на полуслове, а может еще раньше. Бо пропустил начало и теперь находится где-то в середине, совершенно не представляя как себя вести и что вообще требуется. Он ненавидит разговаривать.       Переворачивается. Не встает, а ложится на бок лицом к нему, голова на его бедре. Смотрит снизу вверх на профиль Виктора. Тот не поворачивается.       — Тогда продолжай, — говорит Бо и сдерживается от того, чтобы закатить глаза. Дело не в том, что Виктор ему неинтересен. Дело в том, что любое упоминание о Пабло вызывает приступ тошноты, а мысль об отношениях Виктора и Блуберри реально мерзотная. Она пробуждает внутри неприятное и очень конкретное.       Бо смотрит на профиль Виктора и методично отмечает детали. Темные волнистые и подстриженные волосы, которые тот что процентов перестанет трогать после начала своей серии. Четкая линия челюсти с уже заживающей ссадиной и маленькая родинка под ухом, которую знает на ощупь. Ярко выраженное адамово яблоко, которое дергается когда Виктор сглатывает. И легкая небрежная щетина, словно он пытался привести себя в порядок, но отвлекся в последний момент или передумал. Так свойственно ему.       В желудке все стягивается в точку, в легких становится меньше места, словно кто-то резко сокращает их объем.       Бо не понимает почему бесится. То ли от того, что Виктор с таким трепетом говорит о том, что был в длительных отношениях, или из-за того, что Пабло мертв и теперь с ним невозможно даже сравниться. Мертвые всегда выигрывают по умолчанию. Это нечестно.       Думать об этом прямо сейчас, да и в целом ловить себя на этой мысли абсурд доведенный до абсолюта.       Виктор сидит с влажными глазами. Его пальцы пробирает мелкой дрожью, которую Бо должен проигнорировать. Иначе сделает какую-то херню, спугнет и они уже никогда не смогут вернуться к грани разговора, на который Ладимит решился чудом.       — Я не.., — Виктор делает рваный короткий вдох, словно боится. — Я не умею так.       — Как?       — Вслух.       Удивлен ли Бо? Явно нет. Первое, что он запоминает о Викторе Ладимите — он думает о чувствах других больше чем они заслуживают, а себя предпочитает отодвинуть как можно дальше. Полная противоположность устоям Бо. Как можно сделать приятно другому, когда мечтаешь лишь о том, чтобы смягчить и улучшить ситуацию для себя?       Здравый эгоизм порицает поведение Ладимита.       — Так попробуй, — Бо аккуратно ведет большим пальцем по ладони, а затем слегка постукивает. — Мне бежать некуда. Разве что за тобой, но если тебе это не нужно, то … — останавливается, надо прикинуть какие слова сейчас не напугают. Он ненавидит разговаривать, залезая в личное. — Пока я буду знать, что мне есть зачем гнаться даже, если ты начнешь убегать, я пойду следом.       Бо пялится на худые пальцы Виктора в своих, закусывая губу. Слова выходят прямее, чем рассчитывал. Глаза сбегают на потолок, туда где трещина, изгиб которой уже выучен наизусть.       — Он первый кто узнал, — говорит Виктор, поворачиваясь. Кровать скрипит от движения, заставляя все внутри Бо напрячься.       Первый.       Слово резким движением проваливается и оседает в неудобном положении между ребрами.       — Про все, — добавляет.       От его взгляда становится холодно. Бо шевелит плечами в попытке расслабить лопатки, но не помогает. Разве физика может помочь справиться с мерзким чувством? Знать обо всем — хуже быть первым кто знал, потому что первый это просто цифра, а про все значит, что Пабло видел Виктора целиком. Того, которого Бо не видит и может никогда не увидит.       Бесит.       Свободная рука Виктора поднимается и ложится в его волосы. Хочется сказать, что не нужно. Что так должен был поступить он сам, но тепло ладони разливается и снижает агрессию. Бо смотрит в потолок и фиксируется на простой мысли — ему абсолютно нет никакого дела до того, что чувствовал Виктор к другому человеку.       Абсолютно.       Особенно тогда, когда это не так.       Блять.       — И че? — произносит, повернув голову навстречу.       Глаза у Виктора красные. Веки опухшие уже сейчас, а утром наверняка будет еще хуже. Вот только его все равно не хочется жалеть. Парадоксально.       Ладимит может выглядеть невероятно отвратительно с красными глазами и опухшими глазами, раскрасневшейся кожей покрывшейся пятнами, но успокаивать его и заверять, что все будет хорошо нет ни малейшего желания. Виктор заслуживает большего. Того, что Бо пока не в состоянии дать, но может у него будет шанс?       Щелкает пальцем по коленной чашечки едва ощутимо, чисто проверяя посмотрит ли тот и… да. Виктор обращает внимание.       — И ниче. Пабло просто первый кому я доверился.       Просто первый.       Бо перекатывает эту фразу внутри туда-сюда пару мгновений и вот только от этого она не становится меньше.       Пальцы Виктора чуть сдвигаются в его волосах. Бо фиксирует автоматически с той же точностью, с которой фиксирует движение, раньше чем успевает решить нужно ли. И следом, без всякой логической связи, думает о Марлене. О том как та никогда не трогает его вот так. Просто держит, не требуя ничего обратно.       Это мысль не про Марлену.       — О чем он знал? — спрашивает настолько ровно насколько может под взглядом того, кто не позволяет себе рассыпаться. Желудок сдавливает сильнее и Бо его игнорирует с методичностью, с которой игнорирует боль в плече последние три часа.       Глаза Виктора бегают из стороны в сторону, словно он пытается принять решение и каждый из выборов фатален. Оставлять его вот так сейчас преступление против человечества, но попробовать стоит. Просто проверить грань дозволенного, степень доверия.       — Может…       Бо ждет. Смотрит завороженно на то, как двигается кадык Виктора, чувствует как его пальцы перебирают пряди на голове. Вслушивается в так и не ставшем ровным дыхание, в те редкие всхлипы, которые не удается скрыть, но кажется он больше и не пытается.       На секунду он представляет как слышит легкий треск старой конструкции, которая сдается под воздействием тепла. Всего доля минуты. Виктор пытается поймать во взгляде Бо то, чего он не понимает. Фламель не тот, кто сходу соображает в таких вещах. Ему надо разжевывать, общаться через блядский рот, а Виктор сейчас не вывозит.       — Может? Мы либо пытаемся тебя послушать…       — Заткнись, — на выдохе.       И вместо злости на его лице мелькает что-то едва уловимое. То, что можно было бы назвать улыбкой или ее жалким подобием. По крайне мере носом тот шмыгать перестает.       — Всегда пожалуйста, — пожимает плечами.       — В другой раз, возможно.       Момент проебан.       За окном проезжает машина, свет фар скользит по стене, на которую падают лучи от телевизора. Матч близится к концу, а победитель под вопросом. Они играют в ничью.       Ладонь с головы исчезает, перемещаясь на подушку позади. Виктор находит опору, пока пальцами другой руки медленно, начиная с мизинца, стукает по пальцам Бо.       Приятно. Продолжай.       И молчит. Просто ждет пока завершится матч и пойдет реклама.       — Монреаль сегодня выпустил заявление, — говорит Виктор. — Что Пабло не был осведомлен о препарате.       — Я читал.       — Это пиздеж, — Виктор произносит тихо и без обвинения. — Ты его знал лично и прекрасно понимаешь, что Пабло всегда был в курсе каждой детали. Даже тогда, когда от него пытались скрыть, особенно тогда…       Усмешка возникает сама собой то ли от смены мысли, то ли от того насколько точно описывается Блуберри.       — И твоя версия?       Виктор останавливается ровно для того, чтобы облизать губу и затем надкусить еще раз. На ней и без того почти нет живого места, возможно, поэтому даже их поцелуи мимолетны.       — Мне обязательно озвучивать?       — Нет, — пожимает плечами. Домыслы Ладимита не важны в данный момент, куда важнее другое, — Ты злишься на него?       — Иногда, — он звучит честно, а может так кажется из-за футболки, которую Виктор забирает позади Бо и надевает, не спрашивая. — А затем прихожу к тому, что это все чушь. Мы больше молчали и я сомневаюсь, что это было моим желанием. Пабло мог зародить зерно и заметить, что оно его, а не твое… вот где весь фокус.       — Да он пи…       — Я работаю над этим, — Виктор перебивает. — Над тем, чтобы отвечать.       Бо смотрит на него снизу вверх секунду. Из-за полосы света с улицы лицо Виктора в тени, но в раскрасневшихся глазах не разглядеть обиды, в них одно сплошное напряжение. Он боится.       Тело прошибает как от удара тока, потому что осознание мгновенное и пугающее своей уязвимостью. И чутье внутри подсказывает: Ладимит испуган откровенностью, на которую обычно не способен.       — Окей, — Бо сжимает руку Виктора коротко один раз.       На экране начинается следующий матч. Чикаго против Флориды, первый период, счет 0:0.              тремя часами позднее       Под щекой оказывается пустота, когда Бо просыпается посреди ночи. Он по-прежнему в одних лишь пижамных шортах, которые натягивает после душа, а одеяло накинуто сверху ровно до плеча. До дурацкого шрама, который все не решится перекрыть татуировкой у Эйдена Брасса, когда бывает в Бостоне. Но вся суть в том, что никакого одеяла он сам не брал.       Он лениво садится на кровати, опираясь спиной на спинку. Голова ноет, а плечо тянет. Там наверняка уже начал расцветать синяк невероятного масштаба.       Телевизор выключен. Кроме полосы света под дверью ванной, которую кто-то оставил включенной, полная темнота. Телефон на тумбочке загорается от уведомления, что зарядка продолжится утром, хотя Бо не помнит как подключал.       Не подключал.       За окном Ньюарк в четыре утра, освещаемый привычными фонарями мокрую после дождя дорогу, по которой тянутся вереницей машины.       Глазами принимается осматривать комнату, пока не натыкается на пустое кресло у окна, на котором точно была куртка Виктора. Переводит взгляд на дверь — кроссовок нет.       Возвращается обратно, смотрит на спинку второго кресла где вечером висела его футболка.       Пусто.       Он сидит и смотрит на пустое место секунды три, словно чудесным образом что-то может измениться. На потолке все та же трещина, которую выучил за вечер лучше индивидуального плана питания, который все равно игнорирует. И кресло, сука, все равно сигналит об отсутствии футболки.       Усмешка вырывается изо рта громким и хриплым звуком.       Раздражения или того привычного укола, когда чужое оказывается не на своем месте — нет. Бо не любит, когда берут вещи без спроса. Это его вещь, его правило, соблюдаемое всеми кто имел дело с Фламелем больше одного раза. Никто даже Рене не позволяет себе взять без спроса, а Виктор да. Взял и растворился в тишине, когда Бо, очевидно, вырубился на его торсе.       Бо трет лицо ладонями, отгоняя сон и мысли. Думать сейчас явно не то, чем он действительно хотел бы заняться особенно после разговора, участником которого стал ранее.       Вот только Виктор в большой на размер футболке все равно перед глазами и его острые ключицы. Они отчетливо заметны в спадающей на одно плечо футболке с логотипом группы ‘Luna luceat’.Искусанные губы, исказившиеся в ‘о’, когда тот увидел ту среди вещей. Может не ожидал, что Бо фанат Рене? Как бы там не было — оно не выходит из головы. И то, что Виктор забрал себе личную вещь не то, что бывает, когда просто трахаются раз в месяц и расходятся.       За окном проезжает машина, фары скользят по стене и гаснут.       Бо лежит на спине и смотрит в потолок. Плечо начинает ныть сильнее, а пить еще одну таблетку обезбола кажется перебором.       — Сссууука, — трет ладонью лоб и опускает ноги на холодный пол.       Бо смотрит на пустое кресло завороженно, пытаясь найти внутри реакцию, хоть что-то привычное, но вместо этого как на заезженной пластинке Виктор с красными глазами. Ладимит, схватившийся за руку и не отпустивший ни разу пока говорил про Пабло, запинаясь, останавливаясь словно не разговаривал о нем вслух никогда. И будто здесь могла прятаться правда.       Виктор у которого не возникло и намека на возбуждение.       У него не встал.       Мысль приходит без разгона и бьет точно между ребер. Куда-то между третьим и пятым, выбивая сон.       Виктор дрочил ему в ванной. Слизывал сперму подобно самому искусному суккубу. Они лежали рядом весь вечер, пальцы Бо постоянно были на его голой коже, на коленях, при виде которых спирает дыхание и теряешься между рвение погладить, оставить поцелуи и отвести взгляд, не зная как себя повести будет правильно. Его полувозбужденный член упирался в бедро Виктора и ничего. Ладимит, который в сентябре отзывался на каждое прикосновение, который смотрел снизу вверх с тем выражением от которого у самого Бо сбивалось дыхание — вчера просто лежал рядом и держал за руку.       Просто держал за ебанную руку.       Ладно.       Окей.       Бо допускает, что может у Виктора просто есть кто-то еще с кем можно потрахаться. Даже то, что тот мог с кем перепихнуться прямо перед тем как приехать сюда. Элио в клубе был не один, это Бо видел лично, но Виктор приехал не от Элио и вообще они могли расстаться хуеву кучу раз. Ладимит явно вернулся с командного ужина, а на том МакБрайд сказал лишнее. Херню, которая привычно вылетает из его рта, ту которая заставила Виктора приехать несмотря ни на что.       Он на физическом уровне нуждался в нем.       Бо смотрит на отражение в темном оконном стекле. Помятое лицо, плечо перекошено, на торсе уже пожелтевшие синяки, которые он сам же оставил неделю назад на льду.       — Ладно, — выдыхает и снимает телефон с зарядки.       Никаких сообщений от Виктора. Привычная ситуация, которая даже не вызывает недовольства. Обычное отсутствие спасибо, пока и вообще чего-либо. Тот просто взял чертову футболку и свалил будто ничего такого.       — Какого хуя.       Открывает чат. Последнее сообщение от Виктора прошлым утром про хоккей. Закрывает.       Открывает снова.       Закрывает.       Бросает телефон на кровать и идет в душ, потому что плечо ноет и надо под горячую воду и вообще у него тренировка через два часа.       Идет и думает о том, что даже если у Ладимита и есть кто-то, то волновать не должно. У Бо вообще Марлена и Такер. И, кажется, все еще Ренесми. Даже неважно, что Виктор мог приехать чисто для разговора и утешения после не самого удачного вечера, может из-за ссоры или того, что с ним безопаснее, а Бо вообще удобный и оказался рядом. Пусть так. Вот только зачем тот забрал себе футболку?       Последовательности нет напрочь. Но Виктор вообще-то и не отличался таковой ни разу за год с небольшим с их официального знакомства. И по-прежнему не вписывается ни в один из вариантов. Если Виктор приходит переспать, то не заботиться. И тем более не забирает с собой не свежую футболку на размер больше собственного.       Забей бля.       Вода горячая и плечо постепенно отходит.       В горле сжимается от неприятного осадка, который хочется запить или закурить парой тройкой сигарет, а после уйти в зал, а может набрать Такеру и заняться сексом по телефону или даже позаебывать Марлену, изображая преданного песика. Абсолютно любая вещь, чтобы прекратить думать и превращаться в Виктора.       Бо стоит и смотрит в стену. Идеальная белая плитка с посеревшими швами между. До тренировки еще пару часов, плечо отпускает и все нормально.       Виктор трахался до того как пришел.       — Да чтоб тебя, — жмурится и запрокидывает голову прямо под поток воды.       Это логично до одурения. Пришел после командного ужина? Может наврал, а сам все же перепихнулся с Пагано или вообще другим кем. Виктор не обязан отчитываться, они не в отношениях, между ними нет ничего кроме секса, который случается с перерывами в несколько месяцев и одного странного вечера, который Бо не может никуда запихнуть и забить.       Просто потрахался с кем-то. Приехал. Лег рядом, поговорил, уснул.       Все.       Нормальное объяснение. Рабочее. То, с которым можно пойти дальше. Он пробует с ним пожить секунд двадцать. Нихрена оно не работает.       В сентябре Виктор отзывался на прикосновение быстрее, чем Бо успевал решить прикоснуться. Ему было достаточно оказаться рядом, а тот уже реагировал дыханием, кожей, тем как напрягались мышцы спины. У Виктора очевидно нет никаких проблем с эрекцией и его бешеное желание оказаться под Бо неоспоримо. Такое простое, что не уловить его самая огромная ошибка из всех и для понимания притяжения одного раза более чем хватает. Значит он был с кем-то. С кем-то прямо перед тем как сесть в такси, потому что на своей машине (Бо ее знает со всех ракурсов благодаря аккаунту Лича) тот не приезжает в отели. Ладимит потрахался с кем-то настолько перед, что тело тупо не успело прийти в норму.       Бо упирается рукой в запотевшую от горячей воды стену. Злость конкретная и безоговорочно тупая в своей неуместности приходит снизу живота. Он злится и от того, что не имеет на это никакого права злится сильнее.       Его трогал другой.       Флакон с гелем для душа и шампунем оказываются на полу душевой.       Ладимит держал руку, говорил про Пабло едва не задыхаясь, позволил уснуть на нем и затем ушел в футболке Бо. И все после того, как был вытраханным кем-то другим. Тем, кто не Фламель.       — Ахуенно придумал, — слова улетают в плитку.       Марлена никогда не трогает его просто так. Что касается Такера, то у него всегда все настолько прозрачно, что аж глупо думать про это. И Бо выбирает, когда просто: никто ни от кого ничего не ждет. Когда можно свалить и вернуться в любую минуту.       Виктор ведет себя не так. Он переворачивает все привычное, портит своей непредсказуемостью, не дает плыть по течению.       Бо закрывает глаза и подставляет лицо под воду.       Если бы кто-то был до — зачем тогда все после? Для чего ставить телефон на зарядку, укрывать и ради чего оставаться до середины ночи? Зачем приезжать, если они не более чем любовники? Где хоть какое-то простое объяснение почему Бо стал одним из пунктов в расписании центрального нападающего Нью-Джерси?       Не получается найти даже мало-мальски складное оправдание в этих дебильных поступках в игре горячо-холодно, а может Ладимит строит какую-то только ему понятное башню из деревянных брусков и с кайфом наблюдает, когда в свой ход Бо зависает, пытаясь выбрать нужный, чтобы оно все не развалилось?       Мимо. Виктор не такой.       Бо психует еще больше, так как года с лишним хватило изучить, когда тот врет и когда нет, когда уходит в себя и когда пытается остаться, что он пьет безвкусную колу зеро, как держит клюшку и что родинка у него за ухом, а еще дебильную привычку завязывать шнурки дважды на всей обуви. И не понимает, что пошло не так. Какого черта у Виктора не встал член.       Бо выключает воду. Стоит секунду в тишине, где только капает с волос на плитку и разбросанные принадлежности для ванны.       Может просто устал. Заебался и все.       Злость возвращается немедленно, потому что если просто устал, то зачем тогда футболка?       — Блять, Виктор, — говорит он в никуда.       Волосы мокрые, полотенце на плечах, тренировка через час двадцать. Он на краю кровати смотрит на экран и думает, что не будет писать. Виктор сам напишет, если захочет и вообще это просто футболка и у него их штук двадцать минимум. Делает глоток пепси, морщится. Листает ленту твиттера, отвечая Поль и комментируя последнюю публикацию Марлены.       Я: верни футболку       Смотрит на сообщение в чате с солнцем. Не соображает в какой момент открыл их диалог. Быстро стирает набранное.       Я: ты спиздил мою футболку       Удаляет и цокает.       Смотрит в потолок секунду. Потом обратно в экран.       Я: ты всегда уходишь в чужой одежде или это только для избранных       Бросает телефон на кровать экраном вниз и идет одеваться, попутно сворачивая вещи и убирая те на кресло рядом с сумкой. Так будет проще собраться после тренажерки. Тщательно игнорирует телефон первые две минуты, а после все равно смотрит на серые галочки. Виктор либо спит, либо телефон в другой комнате, либо намеренно игнорирует и все три варианта одинаково раздражают.       Бо убирает телефон в карман и идет к выходу. В коридоре останавливается и снова пялится на экран.       Две синие галочки.       Три точки появляются сразу. Исчезают. Появляются снова. Исчезают.       — Ну, — говорит Бо в тишину номера.       Точки появляются в третий раз и на этот раз остаются достаточно долго для ответа.       Солнце: она на мне сидит лучше       Я: че еще придумаешь       Солнце: фото?       В желудке что-то переворачивается — не неприятно, а так как переворачивается, когда теряешь равновесие и успеваешь поймать. На долю секунды.       Я: неа       Солнце: ок. но знаю, что пиздишь       Бо заходит в лифт и морщится от собственной недовольной физиономии. Плечо предательски выдает себя даже больше, чем лицо, кричащее, что только что был пойман за три секунды во вранье.       Двери открываются.       Солнце: так что в другой раз ;)       Улыбка окрашивает лицо совершенно не к месту.

• 🏒 •

      11 октября       В 6:30 тренажерный зал практически пустой, практически из-за того, что Айзек Хайнс уже здесь. Сидит на скамье с гантелями и улыбается в телефон. Не усмехается, не ухмыляется, а широко и довольно как человек, у которого есть секрет и ему с этим секретом очень хорошо. От этого становится не по себе. И подобная реакция — нормальная. Всем кто знаком с Хайнсами жутко от вида их счастливыми, так как они одни из тех редких людей, которых улыбка делает пугающими.       Бо смотрит на него секунду.       — Чего лыбишься?       — Доброе утро, Фламель, — Айзек не поднимает голову, набирая текст.       — И тебе. Че случилось?       — Ничего? — пожимает плечами. — Тренируюсь, скучаю.       Гантели в его руках замирают, а предплечье остается статичным в полусогнутом положении. Бо переводит взгляд с рук на лицо и ему хватает секунды, чтобы понять, что это не его дело. Абсолютно. Быть причастным к Хайнсам всегда к проблемам.       Он идет к тросам и начинает с легкого, а плечо все еще не дает о себе забыть. Музыка в наушниках на максимум, чтобы не отвлекаться. Вполне нормальное утро в родном Нью-Йорке после выездной игры.       На двадцатой минуте звонит Поль.       — Че такое?       — Бо! — она такая громкая, что ему приходится вытащить один наушник, — ты даже не представляешь какое нечеловеческое нечто мое расписание! Они поставили конституционное право на восемь утра. На восемь, — Поль закатывает глаза и это даже не обязательно видеть. — Я встаю в семь двадцать Бо, это физически невозможно успеть привести себя в порядок за сорок минут ты же понимаешь…       — Ага.       — Нет ты не понимаешь, потому что ты просыпаешься и выглядишь нормально, а мне надо время, и вот объясни мне зачем конституционное право в восемь утра, если…       — Не знаю.       — Именно! Никто не знает. Это просто садизм в чистом виде, я написала старосте, а он говорит ничего не изменить, я написала на кафедру они не ответили, я думаю написать напрямую декану, но Сейдж говорит что это перебор…       — Перебор, — соглашается Бо.       — Ты на чьей стороне вообще?!       — Твоей. Расписание отвратительное.       — И я об этом! Издевательство к студентам, — Поль выдыхает. — Кстати, про твой день рождения!       Бо переключает вес.       — Поль, еще полмесяца.       — Так я поэтому и думаю уже сейчас! Хочу сделать что-то такое… ну знаешь, чтобы вау и без инцидентов. В прошлый раз Айзек разбил вазу и Вернон пытался ее склеить два часа в пьяном угаре, а в итоге та стала еще хуже чем была…       — Она и была страшная.       — Это не суть. Суть в том, что я хочу крышу, ты любишь крыши, я нашла место на Манхэттене с видом на парк и там можно сделать все как ты любишь. Как я люблю, как вообще все! Думаю даже Марлене понравится, но мне она, конечно, не нравится, но еби кого хочешь. О чем я? А, посмотрела кейтеринг…       — Поль, — поймать ее в потоке невозможно.       — Что?       — Ты смотрела кейтеринг за полмесяца без моего ведома.       — Хороший кейтеринг разбирают быстро, Бо, это не я придумала!       — У меня игра вообще-то в Бостоне в тот день.       — Да?       — Нет, — смеется пока Поль возвращается к организации лучшего дня рождения.       Бо открывает чат с Рене свободной рукой. Поль не требует ответов в первые десять минут, она требует присутствия. Это разные вещи.       Я: ты на мой др?       Три точки у Рене появляются сразу.       Рене: не смогу :( снимаем клип в Бостоне до конца месяца       Рене: прости       Рене: позови кого-то кто тебе важен       Рене: не Такера и, ради всего, не Марлену       Бо смотрит на последние два сообщения.       — ...и я думала пригласить человек тридцать максимум, никакого безумия. Айзек говорит будет с Хиро. Я говорю окей, но пусть тогда Хиро следит за тем, чтобы Эйден Брасс не подрался с Личом как в тот раз в Бруклине ты помнишь…       — Да.       — Хорошо, потому что Айзек не помнит, а я не верю, там же все видели!       — Лягух.       — Что?       — Ты сказала тридцать человек и уже пятнадцать минут перечисляешь.       — Это важно, — говорит она с достоинством. — Бо, сейчас честно.       Вот оно.       У Поль паузы перед честно означают, что вопрос уже готов и она просто набирает воздух.       — Марлена будет?       Бо опускает телефон с открытым чатом на скамью, где взгляд цепляет последние сообщения.       — Типо того, — говорит он.       — Не знаешь будет или не знаешь хочешь ли, чтобы была?       — Поль.       — Это разные вещи Бо, я уточняю!       Поль берет паузу, в которой она обдумывает как точнее выразить свою мысль. И становится очевидно, что она звонила только ради вопроса про Марлену.       — Окей, — говорит тихо. — Окей, не отвечай. Но…       — Ммм?       — Приходи. Просто приходи и приводи кого хочешь. Лишних не будет, — короткая пауза. — Я пошла на эту чертову пару. Целую, — сбрасывает.       Бо сидит на скамье и пустым взглядом смотрит на телефон. Рене и Поль говорят одно и то же разными шрифтами.       Он смотрит на чат с Рене.       Рене: позови кого-то кто тебе важен       Открывает другой чат. Закрывает. Открывает. Закрывает.       — Завис? — Айзек возникает рядом с бутылкой воды и все с той же маниакальной улыбкой. Той самой, которая бесит уже сорок минут.       — Чего ты такой довольный? — говорит Бо.       — Просто хорошее утро.       — С чего вдруг?       — Бывает, — Айзек пожимает плечами и делает большой глоток. Смотрит на телефон в руках Бо. На его лице что-то среднее между знанием и удовольствием от этого знания. — Позови его на др.       Бо смотрит на него, а Хайнс в окно.       — Кого?       — Сам знаешь, — скалится, обнажая клыки.       — Хайнс.       — М?       — Какого хуя ты такой довольный с утра, — Бо встает. — Что случилось?       — Ничего, — уголки губ Айзека опускаются вниз, придавая невозмутимое лицо и превращая его в грустного клоуна. Вот только в глазах тот же довольный блеск, который хочется убрать механически. — Просто наблюдаю.       — Нахера?       — Ты открывал один чат четыре раза за последние десять минут, — он кивает на телефон.       — Я считал повторы жима.       — В заметках, — Айзек кивает на заметки с прошлой недели, среди которых ни одной новой цифры. — Продуктивно.       Бо смотрит на экран, цокает.       — Иди нахуй.       — Подумай про день рождения, — Айзек уходит к штанге совершенно довольный собой, плечами и всем происходящим.       Бо смотрит ему в спину.       — Ебнулись все разом, — говорит он в никуда.       С дальнего конца зала Айзек смеется, не оборачиваясь.       Бо открывает чат в четвертый раз и на этот раз не закрывает сразу. Смотрит на вчерашнее сообщение с фоткой в футболке, задранной вверх. По ярко выраженным восемь кубикам пресса стекают капли пота, огибая россыпь родинок и попадая в пупок. На раскрасневшееся лицо, взъерошенные волосы, запутавшиеся проводные наушники, потому что Ладимит чертово олицетворение нишевости. И думает о своем лайке на фото, о сообщении с желанием обхватить шею руками.       Футболке блядски идет быть в Ньюарке.       В спину летит довольный смешок Айзека и Бо очень старательно его игнорирует.