Хаос и перья

      Шкряб.              Ноготь соскальзывает с бетонной крошки, и Томми шипит сквозь зубы, засовывая палец в рот.       Шкряб.       Следующая попытка. Большой палец — не лучший инструмент для увековечивания имени в истории, но выбор небогат. Ни ложки. Ни вилки. Даже гребанной зубочистки не оставили. Настоящие злодеи!       Шкряяяяяб.       Крошка сыплется под ноготь, забивается под кутикулу. Томми даже не морщится. Это жертва во имя искусства. Во имя того, чтобы через тысячу лет археологи в комбинезонах наткнулись на его камеру и ахнули:       — Смотрите! Надпись! Первый век до Эры Синдиката! Невероятная сохранность!       И вытащат на свет божий неровные, корявые каракули, выцарапанные кровью, потом и безграничным упрямством пятнадцатилетнего дегенерата.

«ЗДЕСЬ БЫЛ ШРАУД, СУЧКИ!»

«ПОШЕЛ НАХУЙ СИНДИКАТ»

«ДРИМ СОСЁТ»

«Я ВЕСЕЛЮСЬ»

      — Хм, — Томми отстраняется, щурясь на результат. Бетон не поддался, зато мокрый след от пальца оставил лёгкие закорючки.       Что-ж один-ноль в пользу стены.

***

      Память — та еще сука. Приходит без приглашения, садится на край кровати и смотрит своими яркими, широкими глазами.       Ему пять.       Нет, погодите. Шесть? Шесть, кажется. Он точно помнит, как поменялась цифра в больничной карточке. Это был праздник. Его праздник. На который никто не пришел, никто не хлопал в ладоши, но утром за завтраком дали кекс со свечкой. В честь дня рождения.       Значит, шесть.       В группе — тихий час, но Томми не спит. Он вообще редко спит днем, потому что во сне ничего не происходит, а он ждал этого целый день. Вертел в руках ножницы — тупые, детские, с закругленными концами, которыми разрешали резать цветную бумагу.       Воспитательница сидит в углу, проверяет их работы. Светлые волосы собраны в пучок, на носу очки в тонкой оправе. Она не злая. Просто усталая. Все они тут усталые.       Томми подходит. Сжимает ножницы в кулаке так, что пальцы белеют.       — Смотрите! — голос звенит от предвкушения. — Я сейчас сделаю фокус! Самый крутой фокус на свете!       Она поднимает голову. Улыбается устало, но тепло:       — Какой еще фокус, Томми?       Он не знает, как объяснить. Он просто знает, что может. Чувствует это где-то под ребрами — теплое и тягучее. Оно ждет, когда его выпустят. Когда-то он уже пробовал — на бездомном котенке, которого нашли за мусоркой. У котенка была содрана лапа, кровь, грязь, а Томми просто положил ладонь и захотел. Было немного больно. Главное котенок перестал дрожать. Через день уже носился по двору, целый и невредимый.       Никто не видел. Никто не знает.       Кроме него.       — Вот! — Томми задирает рукав зеленой футболки, оголяя плечо. Кожа бледная, веснушчатая, без единой царапины. — Я уколю себя, а потом рана исчезнет! Мгновенно! Как у супергероя!       — Что⁈ Томми, нет, не смей! — Она вскакивает, опрокидывая стаканчик с кофе, заливая тетради. Но Томми быстрее.       Сейчас произойдет чудо. Она ахнет, и поймет, что он особенный. Что он не просто очередной трудный ребенок с двадцать седьмой койки. Что он — нечто большее. Боль приходит не сразу. Сначала — удивление. Острое, холодное, чужеродное. Он смотрит вниз и видит, как из-под лезвия выползает тонкая красная ниточка. Капает на линолеум. Еще одна. Еще.       Томми ждет.       Рана на месте. Она кровоточит. Горячо. Липко. Мерзко.       — Томми…       Он поднимает глаза. И видит.       Яркие. Широкие. В них — не восхищение. Не гордость. Не «ты особенный». В них — ужас. Она смотрит на него — на шестилетнего мальчика с ножницами в руке и кровью на футболке.       — Томми… — голос дрожит, срывается на шепот. — Пожалуйста. Отдай мне...       Протягивает руку — пальцы дрожат, едва заметно. Ножницы переходят в ее ладонь. Он смотрит на свою футболку. Зеленую, с выцветшим медвежонком. Кровь темнеет на ткани, растекается безобразным пятном. Отстирать нельзя. Все равно выкинут. Какая теперь разница?       Воспитательница что-то говорит — быстро, сбивчиво. Зовет кого-то. Голос звучит далеко, будто из-под толщи воды. Он смотрит на свою пустую ладонь.

      Разочарование оказывается в разы сильнее боли.

***

      Слабый голубой свет плывет в темноте. Ноутбук. Он же вырубился с ноутом, да? Смотрел карту, отслеживал патрули, строил планы, а потом… Рука тянется привычным движением — закрыть крышку.       — М? — Под пальцами что-то вроде… свитера? Или худи? Мягкое, ворсистое, совершенно не похожее на его макбук.       — Какого…       — Это можно расценивать как домогательство.       Томми отдёрнул руку так резко, что едва не ударился об металлическую оправу позади. Призрачная фигура сидела на краю кровати — сидела, вольготно так, по-хозяйски, поджав одну ногу под себя.       — Ты… — Томми прочистил горло, пытаясь вернуть голосу хоть каплю достоинства. — Ты вообще стучаться не пробовал? Я напишу об этом в книгу жалоб, тебя нахрен уволят отсюда!       — О, нет! — Гост театрально прижал ладонь к груди, изображая смертельный ужас. — Куда ж я пойду без рекомендаций? В преступную организацию конкурентов?       Томми пришел в себя, осознавая всю комичность ситуации. Этот парень...       — Ну и...чо преперся?       — Своеобрызный ты конечно. Тебя вообще-то похитили, мог бы хоть вид сделать, что тебе страшно. А то мне даже как-то обидно.       — У меня не так много времени на это.       Гост с любопытством оглядел комнату.       — Да? Что-ж, тогда мне правду лучше ускориться не хотелось бы задержать столь уважаемого человека...Так погодика...       Под звук «Эй» он отодвинул подростка, вглядываясь в стену. Надписи ещё слабо виднелись, тишина в комнате начинала все болезненнее бить по ушам.       — Малыш, это...       Гост замер, зависнув в воздухе ровно настолько, чтобы Томми успел осознать весь ужас положения. А потом призрачная фигура сложилась пополам от беззвучного смеха.       — Ох ты ж… — Гост хлопал себя по коленям, сотрясаясь в конвульсиях, но не издавая ни звука. — Божечки… «Дрим сосёт»… Ты серьёзно?!       — А чё сразу «серьёзно»? — щеки предательски заалели. — Думаешь, не сосёт? Сосёт и ещё как! Я могу список причин предоставить, если хочешь! С подписями и свидетельскими показаниями!       Полупрозрачные руки обхватывали живот, ноги болтались в пустоте, а рот беззвучно открывался и закрывался в попытках вдохнуть.       — Ох... ох... погоди... дай секунду... я сейчас...       — Ржать будешь в другом месте, — буркнул Томми, заворачиваясь в одеяло по самый нос. — Чего припёрся-то?       — Да-да. — он откашлялся и поднял палец в небо. — Сегодня...— он понизил голос, стараясь порадировать по видимому Ангела Смерти. — Ты. Гост. Получаешь важную миссию. Холить, лелеять и не бить по возможности нашего новичка! — он похлопал в ладоши, раскрывая их. — Тесея!       Томми потупил взгляд.       — Кого?       — Ну, типо мифология все дела...Минотавр там, лабиринт, нить Ариадны. Если хочешь знать больше, то обратись к Блейду это он у нас любитель. С его фанатичной руки было даровано данное прозвище.       — И чо, я теперь типа должен быть польщен? Меня обозвали в честь какого-то древнего чувака, который, если я правильно помню, в итоге довольно хреново кончил? Блейд так мягко намекнул?       — О, так ты еще и образованный? — Гост с новым интересом уставился на подростка. — В твоем досье не было пункта «неожиданно знает древнегреческие мифы».       — В моем досье? — Томми аж подскочил на койке. — У вас на меня досье?!       — Ну вообще-то мы его только сегодня завели. — Гост пожал плечами. — Ангел Смерти любит системный подход. Так, посмотрим... — Он принялся загибать пальцы. — Пункт первый: мелкий засранец. Пункт второй: слишком умный для своего возраста. Пункт третий: отбитый на всю голову. Пункт четвертый: — он ткнул пальцем в стену с каракулями, — вандал. Я ничего не упустил?       — Пункт пятый: скоро сбегу и подпалю вам всем задницы, — огрызнулся Томми, но без реальной злости. Почему-то рядом с этим призрачным придурком злиться было сложно. Может потому что он делал ситуацию менее нервной?       — Вот и попытайся. Только вместо лабиринта у тебя Синдикат, а Минотавр это... Блейд. — усмехнулся Гост.       Бетонный лабиринт подземной базы, чудовище в центре, и он — Тесей, который…

      Стоп. А Тесей ведь победил Минотавра.

      — Ладно, — Томми откинулся на подушку, делая вид, что его совершенно не трогает вся эта мифологическая херня. — Допустим, я Тесей. А ты кто в этой тупой истории?       — Я пожалуй займу роль разказчика. Комментирую, подкалываю, развлекаю зрителей, пока герой идет навстречу судьбе.       Какое-то время они сидели в       тишине, прежде чем Гост вытащил что-то из под толстовки.       — Вот.       Пальцы взяли пластик.       — Это...       — Твоя была красивой, видно сам делал. Но...Шрауд. Многие здесь тебя недолюбливают, это для твоей же безопастности, — он встал с кровати. — Попробуй. Если бы я наворотил делов и мне дали шанс все исправить, не думая воспользовался им.       — Эй! — Томми вскочил, едва не запутавшись в одеяле. — Эй, погоди! Ты куда? Я же не соглашался ещё! Я вообще ничего не подписывал! Где тут профсоюз? Где адвокат?       Гост уже подплывал к двери, его фигура теряла плотность, становясь похожей на рябь.       — Адвоката? — обернулся он, и даже беззвучный смех сейчас читался в изгибе полупрозрачных плеч. — Детка, мы — злодеи. Мы сами себе закон. И суд. И присяжные. И палачи, если что.       Дверь мягко шикнула, закрываясь. Томми постоял пару секунд, сверля взглядом стальную поверхность. Потом перевёл взгляд на то, что осталось в его руке.       Маска.       Обычная. Белая. Гладкая. Без единой царапины, без намёка на индивидуальность. Полная противоположность его старой — чёрной, с паучьим узором, с линзами, которые он сам вырезал из старых солнцезащитных очков и вплавил в пластик строительным феном. Как чистый лист. Как будто ему предлагали не просто скрыть лицо, а начать всё заново.       — Хрен вам, — он швырнул маску в угол. Она стукнулась о бетон, жалобно звякнув, откатилась под стол. Томми снова забрался на койку, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок.       Тесей.       Надо же было так обосраться с кодовым именем.

***

      Очередная приёмная семья. Третья? Четвёртая? Он сбился со счёта где-то между «заботливыми» и «мы тебя любим как родного». Все они говорили одно и то же, а через месяц-два в их глазах появлялось то самое выражение. То, которое он научился распознавать раньше, чем таблицу умножения.       Страх.       После того случая с ножницами — после того, как воспитательница смотрела на него теми самыми широкими глазами — Томми зарекся показывать фокусы. Прятал руки в карманы, когда кто-то падал и разбивал коленку. Отворачивался, когда в школе дрались до крови. Зажимал уши, чтобы не слышать, как под кожей что-то зудит и просится наружу. И он держался как мог...       В новой семье была кошка. Рыжая, толстая, наглая. Она спала на его кровати, тыкалась мокрым носом в ухо по утрам и мурлыкала так громко, что вибрировали в костях. Томми её любил. Наверное, это и стало проблемой.       Однажды кошка не пришла спать. А утром приёмная мать — её лицо он уже не помнил, остался только голос, визгливый, будто кто-то сжимал резиновую утку — нашла её под крыльцом. Сбила машина. Бывает. Кошка была дворовая, глупая, вечно лезла куда не надо.       Томми вышел во двор, когда все суетились и плакали. Отодвинул рыдающую женщину плечом и опустился на колени рядом с рыжим комком.       Кровь. Грязь. Шерсть слиплась.       Томми положил ладонь. Боль пришла сразу — острая, выкручивающая суставы, будто его самого переехало той же машиной. Но он держал. Сжимал зубы так, что скрипела эмаль. Смотрел, как под пальцами начинает шевелиться шерсть, как распрямляется сломанная лапа, как открываются мутные кошачьи глаза.       — Томми?       Он обернулся. В дверях стоял приёмный отец. В руках — лопата, чтобы закопать. В глазах — то самое выражение.       Широкие. Яркие. С ужасом.       Кошка за его спиной мяукнула, встала и отряхнулась, как ни в чём не бывало. Томми посмотрел на свои руки. Они дрожали мелкой дрожью и были все в крови.       — Я… я могу объяснить…       Он не объяснил.       В ту же ночь его увезли обратно в детдом. Приёмные родители отказались от него по телефону, даже не приехав подписывать бумаги. Сказали что-то про «странности» и «нам кажется, ребёнку нужна специальная помощь». В машине соцработник всю дорогу молчал и косился в зеркало заднего вида.       Томми сидел, прижимая к груди вещи. В рюкзаке, завёрнутая в старую футболку, лежала мягкая игрушка — та самая, которую кошка любила трепать по ночам.       Он просто взял. На память.